Ночная станция
Ночь опустилась на лагерь рано. После грозы, жары, переживаний — казалось, день потратил все силы и потух, едва солнце скрылось за соснами. Лагерь притих: только где-то хрипло скрипела качеля, да вдалеке негромко переговаривались вожатые, распределяя дежурства на завтра.
Ане не спалось. Она лежала, уставившись в потолок, и слушала, как девочки из её палаты шепчутся под одеялами. Лиза то и дело переворачивалась, Таня сопела в подушку. Всё было обычно — слишком обычно. Будто мир вокруг жил по расписанию, а внутри у неё всё двигалось, ломалось, тревожило.
Что-то не так.
Эта мысль не давала покоя.
С самого вечера.
Володя после обеда ни с кем толком не говорил. Он ходил сосредоточенный, будто внутри себя прокручивал какой-то один тяжёлый, неприятный диалог. Его отец остался лишь на час, быстро оформив бумаги у Надежды Сергеевны, и уехал на попутке, но обещал вернуться утром. А Володя — будто погрузился в тень, которую никто не видел, кроме Ани.
И когда уже наступила полная тишина, Аня вдруг услышала шаги — осторожные, неслышные почти. Дверь соседнего корпуса, где жили малыши, тихо скрипнула. Она села на кровати.
Не может быть...
Но она знала.
Знала так же точно, как знала, что утро наступает после ночи.
Аня быстро натянула куртку поверх пижамы, сунула ноги в кеды и, стараясь не разбудить девочек, выскользнула наружу.
Лагерь ночью совсем другой. Ни смеха, ни топота, ни голосов. Только темнота и мерцающие окна корпусов, редкие фонари вдоль дорожек. Воздух пах водой и смолой. Аня шла почти бегом — туда, куда сердце вело: к дороге, к воротам, к тропинке, ведущей к станции Берёзка.
И по пути она заметила следы — не настоящие, конечно, просто примятая трава, чуть задетые ветки. Но главное — она увидела силуэт впереди, в просвете между деревьев.
Высокий.
С рюкзаком за спиной.
Володя.
Он шёл уверенно, но медленно. Не как человек, который идёт на поезд, — как человек, который идёт решать судьбу и сомневается в каждом шаге.
Аня быстрым шагом догнала его.
— Володя!
Он обернулся резко, будто готов был встретить кого угодно, только не её.
— Аня?.. Что ты тут делаешь? Уже ночь.
— А что ты делаешь? — спросила она, хотя уже знала ответ.
Он не ответил сразу.
Только опустил глаза.
— Мне нужно... домой, — сказал он наконец. — Всё уже решено.
— Кем? — тихо, почти шёпотом спросила Аня.
Но он промолчал — и в этом молчании был весь ответ.
Они вышли к станции Берёзка через несколько минут. Маленькая, почти заброшенная, она была похожа не на транспортный узел, а на забытый кем-то пункт назначения. Блеклые буквы вывески, старый деревянный перрон, качающийся на ветру фонарь, который то загорался, то гас.
На дальнем пути стоял товарный состав — длинный, шумно дышащий, будто устал от дороги.
Володя остановился у края перрона.
— Завтра утром отец за мной приедет, — сказал он тихо. — Я решил не ждать. Если я сейчас сяду на поезд до райцентра, он уже не заставит меня обратно тащиться. Всё... будет уже сделано.
В его голосе не было ни упрямства, ни злости. Только усталость. Глубокая, взрослая, тяжёлая.
Аня подошла ближе.
Так близко, что могла услышать его дыхание, нервное, неглубокое.
— И ты хочешь так... просто уйти? — спросила она.
— Это не просто, — сказал он. — Это... правильно.
— Правильно для кого?
Он сжал ремень рюкзака так сильно, что костяшки пальцев побелели.
— Для него, — признал он. — Для отца. Он всегда знал, что лучше. Он считает, что музыка — это детская фантазия. Что человек должен быть полезным, серьёзным. Я... я не могу всё время спорить. Не могу идти против него бесконечно.
Он поднял глаза на тёмное полотно рельс.
— Может, и правда... нужно бросить эти глупости.
Эти слова ударили сильнее, чем любой гром вчерашней грозы.
Аня подошла прямо перед ним. Не преграждая путь — просто встала так, чтобы он увидел её лицо.
— Послушай.
Она сказала это спокойно, но голос дрожал.
— Ты испугался. Это нормально. Но уходить сейчас — неправильно. Потому что ты уходишь не к чему-то, а от чего-то. От себя.
Володя отвернулся:
— Аня, ты не понимаешь. Это мой отец. Он всю жизнь жил правильно. Он видел, как люди, «мечтатели», потом копаются в собственных ошибках. Он переживает за меня. Он...
— Он хочет, чтобы ты жил его жизнью, — мягко, но твёрдо сказала она. — Но ты имеешь право на свою.
Он резко вдохнул — будто эти слова попали прямо в сердце.
Аня перевела дыхание.
— Ты имеешь право выбирать. Ты имеешь право быть собой. И если музыка — твоя дорога, ты имеешь право идти по ней. Даже если никто вокруг не готов это понять.
Володя смотрел на неё долго.
Не испуганно.
Не благодарно.
Просто... внимательно.
— А если я ошибусь? — спросил он тихо.
— Тогда это будет твоя ошибка, — ответила она. — А не чужая. И ты справишься. Ты же сильный. Я видела.
Ветер прошелестел по перрону. Далёкие колёса состава скрипнули.
И вдруг — как будто внутри него что-то переломилось, освободилось — Володя медленно снял рюкзак с плеча.
Поставил его на землю.
Сел рядом на лавку.
И выдохнул — так, как выдыхает человек, который впервые за долгое время сделал выбор для себя.
— Я останусь, — сказал он.
Аня тихо присела рядом.
Ничего не сказала.
И в тишине ночной станции Берёзка они просто сидели рядом — не держась за руки, не произнося громких признаний, — но зная, что что-то важное между ними стало твёрже, чем страх.
Они вернулись в лагерь под самым рассветом. Небо светлело, птицы начинали петь, а дорожки покрывались серебряной росой. У ворот Володя остановился.
— Аня... я не знаю, что скажет отец утром. Но сейчас... я впервые сделал выбор сам.
— И правильно, — кивнула она. — Всё остальное разберётся.
Он кивнул и впервые за эти дни улыбнулся — немного уставшей, но настоящей улыбкой.
Утро началось с гудка машины у ворот.
Старенькая «Волга» остановилась резко — из неё вышел отец Володи.
Он был строгий, напряжённый, взгляд цепкий.
Володя вышел ему навстречу. Рука в повязке, лицо не выспавшееся, но шаг уверенный.
Отец сразу заметил рюкзак, поставленный у крыльца корпуса.
— Ты собрал вещи? — спросил он. — Хорошо. Едем.
Володя вдохнул.
И сказал ровно:
— Я остаюсь. До конца смены.
Отец моргнул — не ожидая.
— Что значит — остаёшься? Мы всё уже обсудили.
— Нет, — тихо сказал Володя. — Мы говорили, что ты хочешь, чтобы я уехал. А я... хочу остаться. Я вожатый. У меня дети. Ответственность. И я не брошу их.
Отец резко выдохнул, сдержанно.
— Твоя музыка загоняет тебя в сторону от реальности, — произнёс он. — Ты сам себе вредишь.
— Возможно, — ответил Володя спокойно. — Но это моя реальность.
Отец несколько секунд смотрел на него, словно пытаясь понять, когда сын стал настолько самостоятельным.
Потом коротко, жестко кивнул:
— Делай, как считаешь нужным.
Он повернулся и ушёл к машине, не обернувшись.
Дверь хлопнула.
Мотор взревел.
И «Волга» уехала.
Володя стоял неподвижно, глядя вслед.
Аня подошла тихо, чтобы не нарушать момент.
Он выдохнул:
— Кажется... я впервые сделал не так, как он сказал.
— И как? — спросила Аня.
Володя посмотрел на неё — и в его взгляде не было ни страха, ни растерянности. Только тихая, усталая, но твердая уверенность.
— По-настоящему свободно, — сказал он.
И день начался.