Соловей

18 июля

Дедушка рассказывал, как в свое время «Лебединое озеро» стало символом чего-то неладного в стране. Десятое ноября восемьдесят второго, девятнадцатое августа девяносто первого – эти даты объединило то, что сутками по телевизору крутили балет. Так повторялось еще не раз.

По детской наивности я огорчался, что тогда еще не родился. Он смеялся и отвечал, как хорошо, что я не застал этого.

Думаю, именно тогда во мне зародилась любовь к танцу. Мятежному, неспокойному и дикому. Балет тоже бывает таким.

Тем не менее, я бесконечно пересматривал бессмертную классику: «Щелкунчик» и «Спящую красавицу». Хотел стать Жизель или Одеттой, но не графом Альбертом или Зигфридом.

Отца у меня не было, а мать работала с утра до ночи, чтобы прокормить нас с младшей сестрой и дедушкой. Но я жил не в старой хрущевке с выцветшими обоями и плесенью по углам, а в мечтах о том, как выйду на сцену и меня зальет обжигающий свет софитов. Как во вступлении услышу печальную мелодия гобоя перерастающую в тревожную, с гулом литавр и тромбонов. Как буду парить, как исполню антраша, ... Но стоило на секунду отвлечься и я вновь сидел за столом, водя вилкой по тарелки с нетронутой едой.

- Никитушка, что на этот раз стряслось? – голос дедушки был мягким, но глухим, поэтому всегда приходилось вслушиваться.

- Хочу танцевать.

- Так кто мешает? Доедай и иди вот, танцуй. И сестру захвати. – Дедушка помешивал чай и добродушно улыбался.

- Нет, деда, я хочу танцевать на сцене. Чтобы на меня смотрели.

- О, как. И каким же видом танца ты хочешь заняться?

- Балетом.

Но произнося это, понимал, что никогда не осуществлю своей мечты. Денег едва хватало на еду и оплату коммуналки, и даже в четыре года, я знал, как дорого обходится обучение.

Но дедушка решил все за меня.

- Давай с тобой поступим так: я отведу тебя в балетную студию, и если понравится, то останешься. Но только при условии, что маме ничего рассказывать не станешь. Я отложу с пенсии хоть пару копеек, а там видно будет.

Так и поступили. Меня приняли сначала в секцию художественной гимнастики, поскольку на балет мест не было, и почти год занимался там. После, все же удалось перевестись на нужное отделение, и жизнь тогда пошла по- другому.

Не скажу, что гимнастика мне не нравилась, но балет все же что-то непередаваемое. Тогда же рухнуло одно из моих детских заблуждений – мужчины почти никогда не танцуют на пуантах, разве, что этого требует роль. Хотя, позже, мне все же предоставилась такая возможность, и это было ужасно: больно, пальцы дрожат, кости точно ломаются, а ступни все покрываются мозолями.

Но не только тренировки жестоки в отношении своих танцоров, но и сами танцоры. В одной из групп, как совсем в каком-то дурном фильме, одной девушке насыпали в пуанты битого стекла. Я не мог успокоиться несколько дней, хоть и не знал ее.

Так, почти все детство и юность я посвятил балету. Разучивал термины, позиции, партии.

Со временем мама естественно узнала, куда это дед уводит меня три раза в неделю, но ругать не стала, и даже начала приходить на репетиции.

Прежний тренер всегда хвалил меня, но на первом месте я не был, как бы ни старался. В колледже было тоже самое, зато я смог проявить себя на разных творческих конкурсах и фестивалях. Удивительно, что многие ученики с отличными данными так и не продолжили обучения, а я, после некоторых раздумий, все же пошел на высшее и поступил в «Академию хореографии», где сейчас учился на втором курсе. Друзей так и не приобрел, потому что дышал лишь балетом, а любые связи мешали. Я не мог подвести дедушку, который так сильно в меня верил. Жертвовал честно заработанными деньгами, наверняка не зная: выйдет ли из меня одаренный танцор или меня попросят через пару лет, потому что не увидят никакого развития.

Все время я занимался и трудился, а когда не был занят балетом, то читал, смотрел выступления в интернете или говорил о нем. Только упорством и целеустремленностью я мог добиться чего-то. И мне всегда было мало, казалось, что делаю недостаточно, и изнурял себя сильнее прежнего.

Даже сейчас, в разгар июля, когда все разъехались по домам или устроили отпуск за границей, я остался в Москве, чтобы оттачивать навыки.

Здесь, в академии, я был выдающимся учеником, а значит на мне лежала огромная ответственность за весь курс. Осенью предстоял всероссийский конкурс, а в августе первый этап - отборочные испытания, которые я обязан пройти безукоризненно. Огромная конкуренция, только подстегивала меня, поэтому я должен быть безупречным, чтобы доказать, в первую очередь себе, что чего-то значу.

А еще балетмейстер у меня женщина и некоторых это напрягает, ведь техника танца у мужчин отличается от женской. За это на нее иногда косо смотрят, но она специалист своего дела. Каждый год для своих студентов она вместе с академией арендует студию, в которой можно заниматься сутками и проводит там индивидуальные тренировки. Сейчас у нее занимаюсь я и еще один парень с моего потока.

И думаю, если бы не Инна Михайловна, я бы не стал столь хорош. Она помогла вырасти в плане техники, усовершенствовать ее. Задала верное направление, в котором я развивался с невероятной скоростью.

- Соловей, а ну марш на репетицию! – Я оторвался от окна, из которого лился теплый солнечный свет и поймал на себе грозный взгляд Инны Михайловны.

- У меня же перерыв, - возмутился я.

- Перерыв нужен на отдых и естественные нужды, а не для того, чтобы ты в окно пялился! Если не устал, то за работу!

Высокий мужчина прошел мимо, слегка кивая головой в сторону тренера. Это руководитель соседней студии, где занимаются народными танцами. В первый день я имел не осторожность съязвить на счет названия, и выдал нечто подобное:

- Хм, «Березка», а ничего банальнее не придумали?

- Не придумали, - мужчина, хмурясь подошел к двери, и оттолкнул меня с какой-то особой ненавистью.

Тогда Инна Михайловна рассказала, что весь четвертый этаж спортивного комплекса принадлежит Давиду Волошину, а сам он тренирует детей в студии за стенкой от нашей. Хотя внешне он совсем не походил на любителя русского фольклора. Длинный нос, точно списанный с иконы, большие темные глаза и курчавые короткие волосы. Я не антисемит, не подумайте.

А еще этот шрам на правой руке. Корявый и рваный, напоминавший лесную тропу, протоптанную в потемках.

- Давид Авраамович, ты до каких сегодня здесь? – спросила Инна Михайловна, и улучив момент, я еще раз выглянул в окно. Хотелось к морю, реке, да хоть на Чистые пруды, но я должен заниматься пока не пройду отбор. А там можно выпросить недельку на восстановление.

- Занятия до восьми, но еще много бумажной работы. – Мужчина открыл двери, впуская подошедших детей.

- Соловей, чего встал. Сказала же, бегом в студию!

Как только я смог, то устроился на подработку. Но из-за того, что занимаюсь каждый день, пришлось кроить летний распорядок, который выглядел теперь так:

В семь утра – подъем и завтрак.

В девять – начало занятий, которые включают в себя час экзерсиса (разогрева мышц у станка) и два часа сольных репетиций, между ними перерыв в пятнадцать минут.

В час – ухожу на работу.

В семь – прихожу на вечернюю репетицию.

В десять – возвращаюсь домой.

Тяжело, но я пока справляюсь. Говорю так, словно есть выбор, но иначе нам не выжить. После смерти дедушки пришлось тяжко, мама уговаривала все бросить, но как я мог? Вся жизнь – балет. И я собирался дотанцевать эту партию до конца.

- Любое обучении хореографии начинается с постановки движений. Они тренируют навыки, оттачиваю легкость и четкость. Но, ты, Соловей, словно пропустил этот этап в детстве. Где твои ноги? Здесь пятая позиция, а не четвертая!

- Извините.

- Что извините? Прижми ступни сильнее. Еще сильнее! Вот. – Инна Михайловна по природе своей добрый и приятный человек, а манера говорить, кажущаяся со стороны настоящим ором, на самом деле есть самый что ни на есть правильный тренерский тон. Он ободряет, одергивает и подстегивает стараться сильнее, подмечать малейшие огрехи. Пусть все движения я мог повторить ночью даже не просыпаясь, со стороны было видно, как левая нога чуть отставала от правой, буквально на какой-то миллиметр, но я стремился к совершенству. Возвел пьедестал, по которому карабкался с каждый днем все выше.

- Батман тандю. Давай же, покажи фундамент всей хореографии!

Инна Михайловна почти не хвалила, лишь ставила раз от раза все более тесные рамки. И что другие студенты выполняли великолепно, я должен был выполнить стократ превосходно.

- Плие!

Я справлюсь только потому, что не мыслю жизни без балета. Каждый раз, когда кажется я достиг всего, медали с соревнований девать уже не куда, а физически я рассыпаюсь на части, открывается новое дыхание. И я иду вперед.

- Гранд плие! – Инна Михайловна стукнула меня веером по спине. - Почему на подработку сегодня не отпросился?

- Взял отгул. Решил, что недостаточно вчера выложился во второй части.

- Правильно подумал.

Зеркальная поверхность стены улавливала каждое движение, украдкой вбирая частицу моего тела, которое никогда больше не будет столь прекрасно, как в ушедший момент.

Я не любуюсь собой, а только совершенствуюсь. Стремлюсь к недостижимому идеалу. И тело мой верный помощник. Сильное, выносливое и подтянутое. Но каждый новый день отбирает энергию, мощь, здоровье.

Никогда не остановлюсь. Даже умереть хочу на сцене. Под громкие аплодисменты и закрывающиеся кулисы. Молодым, на самом пике, с гордым взглядом и широкой улыбкой.

В начале одиннадцатого я наконец свободен. Но домой не иду.

У нашего спорткомплекса нет единого владельца. Раньше здание полностью принадлежало Давиду Авраамовичу, но постепенно он продал почти все этажи и оставил себе четвертый. А буквально вчера он сократил и штат уборщиц, теперь я вынужден заниматься еще и уборкой.

- Чтоб блестело! И зеркало не забудь, смотри, все в пятнах. – Тренер указала веером на абсолютно чистое отражение, а затем развернувшись, вышла.

Со вздохом я взялся за ведро и тряпку, уже заранее поставленные в угол.

Коридор ели освещали две тусклые лампы. Тишина была такой, что я слышал не только стук сердца, но и как капли пота скатывались по шее.

Только сейчас понял, что понятие не имею, где набрать воду в такой час. Все помещения, в том числе туалеты, уже были закрыты на ключ. И зачем так делать?

У Давида Авраамовича еще горел свет, и я решился заглянуть.

- Здравствуете, еще раз. Я тут мою студию, не подскажете, где взять воды?

- Как же ты ее моешь, если нет воды? – Мужчина сидела за небольшим столиком, а когда я вошел приподнял голову и мрачно посмотрел мне в глаза.

- Да, вы правы. Я собирался, а воды нет. Все закрыто, и я.., - но он перебил.

- Не тараторь, мне все равно, что там. Прямо по коридору, затем направо, там подсобка, - я кивнул, - за ней углубление в стене, в нем кран для пожарных. И закрутить хорошо не забудь.

Не легче ли было просто дать ключ? Но ладно. Я поблагодарил и вышел.

В без четверти одиннадцать я освободился. Свет у Давида Авраамовича еще горел.