Соловей

22 июля

- Почему вы с таким презрением относитесь к балету?

Вернувшись к вечерней репетиции, я тут же был озадачен Инной Михайловной и отправлен к Давиду. Но вместо того, чтобы сразу перейти к делу, решил задать ему пару вопросов.

- С чего ты взял? - произнес Давид, не отрываясь от бумаг, разбросанных по всему столу. В самом центре класса дети водили хоровод, тихо играла музыка. До них явно не было никакого дела. И что за преподаватель из него выходит? Но этого я не сказал, а только начал перечислять:

- Постоянно отворачиваете голову, проходя мимо студии; если я здороваюсь, дергаетесь; а в тот раз, когда я забыл дома чешки и попросил у вас, то просто бросили их под дверь.

Давид пожал плечами.

- А, я понял. Вы ненавидите конкретно меня, да? – Я замолчал, потому что не понимал как вообще выдал нечто подобное.

- Ты зачем пришел?

- Надо станок подкрутить, то он от пола отходит. Доски немного рассохлись и гвозди расшатались.

- Чего ты хочешь? Этому зданию и станку больше, чем всем ученикам вместе взятым. Отвертка в подсобке.

- Она закрыта.

Давид кинул ключи и я, естественно, не поймал их. Они пролетели мимо и звонко отскочили от стены. Но никакой реакции.

Расправившись с этим заданием, я начал тренировку в привычном ритме, вот только на этот раз все было по-другому.

Я как-то быстро утомился, пот бежал градом, мышцы горели, а ноги ели держали.

- Может перерыв? – тяжело дыша, предложил я.

- Устал? Да ты даже и половины сил не истратил. Потрудился всего ничего, а уже отдыхать вздумал. Слышат не желаю! Когда скажу тогда устанешь. А не скажу, будешь всю ночь плясать не останавливаясь.

Всего на миг показалось, что я не выдержу и сдамся. Ноги подогнутся, и я упаду, руки вывернутся до предела и отвалятся, как старые ветки векового дуба. Я не чувствовал спины, пальцев на ногах, даже шею больше повернуть не мог. Стал марионеткой на негнущихся проржавевших шарнирах.

Тут, краем глаза я заметил сквозь стеклянное оконце в двери фигуру. Высокую, крупную и темную. Давид. Наши взгляды встретились, но он не ушел и глаз не отвел. Он ждал.

Собрав все силы, я вытянулся как струна, расправил полечи и развернул корпус. Ступни сами сложились в нужную позицию и с разбега я прыгнул, вытягивая рабочую ногу, а затем приземлился, ставя ноги в изящную sur le cou-de-pied.

- Можешь, когда захочешь. - Инна Михайловна постучала веером по своему запястью, вместо одобрения.

Взглянув на дверь, Давида я уже не увидел. Там было пусто.

Оставшееся время пролетело незаметно, я действительно выложился на полную, словно его краткое присутствием каким-то невообразимым образом подстегивало.

- Разрешите вопрос? – Инна Михайловна кивнула. - А вы давно знаете Давида Авраамовича?

- Сегодня хорошо отзанимался, так уж и быть отвечу. – Она подошла к станку и облокотилась на него. - Я неплохо знакома с его отцом. Раньше это здание принадлежало ему, затем он передал право собственности сыну. А у Давида не заладилось, и он почти разорился. Не потому, что глупый или сильно разгульный, а просто кое-что произошло и ему не было никаких дел до спорткомплекса. Авраам вскоре перестал с ним общаться, они сильно разругались на какой-то почве. Денег больше не давал, и Давиду пришлось самому выкарабкиваться. Сдавать в аренду все помещения для него было в тягость, да и никто не хотел, а вот покупатели нашлись. Для них выгодная сделка. Поэтому осталось всего ничего: пять классов и одна подсобка. А наша академия уже много лет арендует для одаренных учеников здесь студию, поэтому ты здесь.

- Вы сейчас меня похвалили, мне не послышалось? – я улыбнулся.

- Смотря как честь академии отстоишь, а там посмотрим.

- А что случилось с Давидом Авраамовичем?

- Ишь какой любопытный сегодня, - Инна Михайловна стукнула пару раз по моему плечу. – Сделаешь пируэт, может расскажу.

Не думая ни секунды, я встал в позу и сделал два вращения.

- Хорош, - протянула она. – Тогда слушай.

***

После достойной тренировки я всегда ощущал диссонанс: с одной стороны меня переполняло блаженное чувство внезапного счастья, с другой всепоглощающая усталость. Я ели переставлял ноги, и засыпал на ходу. Другое дело, когда отработка была плохой, но изматывающей. Тогда я не мог уснуть, прокручивая в голове каждую ошибку, каждую погрешность в движениях.

Сейчас я пребывал именно в первом состоянии. Состоянии безмятежности и удовлетворения. Но как всегда долго продолжаться оно не могло. А еще никто не отменял вечернего мытья полов.

Уже как обычно набрав воды, я почти дошел обратно к студии, как в глазах потемнело и я, не удержавшись, упал на колени. Ведро с водой с оглушительным лязгом опустилось на пол, слегка расплескав воду.

- Что тут происходит? – Давид показался из-за двери своего класса, и уставился на меня. – Чего шумишь?

- Извините.

- Убери тут. – Он хлопнул дверью, а я приподнялся, тяжело вздыхая и потирая голову у висков, и побрел к себе.

В чем я провинился перед абсолютно незнакомым человеком? То, что рассказала Инна Михайловна не приоткрыли почти никакой завесы. Она так и не сказала в чем причина ссоры, а только пробежалась по верхам: проблемы с отцом, почти банкрот, нелюдимый одиночка. А еще в прошлом он был танцором балета. Но затем, неведомым образом, переквалифицировался на народные танцы и теперь преподавал их пару раз в неделю. Зато теперь ясно почему он с такой неохотой и безразличием приходит в класс. Оставляет детей на произвол, и почти ими не занимается. Все ради денег, а не ради творчества. С таким подходом разве дети полюбят танцы? Станут гореть ими, как горел я балетом? Они просто проводят весело время, а не обучаются. Удивительно, что конкурс они все же выиграли.

Настроение совсем испортилось, и быстро пройдясь мокрой тряпкой по прогнившему паркету, я присел около зеркальной стены.

Пучок золотистых волос, собранных на затылке, я распустил, и они россыпью легли на бледные плечи, оголенные в вырезе «лодочкой». Я прикоснулся к отражению, провел по светлым ресницам, тонкому носу, пересохшим губам, выступающему подбородку. Сколько еще я останусь вот таким? Сколько уже упустил...

Ежедневно я укорачиваю свой путь и приближаюсь к неизбежному. Но не могу остановиться, так как должен сыграть главную роль в жизни. Завороженно наблюдая в детстве за прекрасным белым лебедем, я воображал распахнутые крылья, которые отрастут у меня, как только я окажусь на сцене. Естественно, ничего подобного не произошло, но мечта осталась – ведущая партия в «Лебедином озере». Мелкие награды и призы в академии, отборочные туры, всероссийский конкурс – все это лишь этапы к ее достижению. Но я увядаю, становлюсь менее пригодным и прихожу в более худшую форму. Хотя все утверждают обратное. «Посмотри какой ты подтянутый, какой красивый, какой гибкий и изящный» говорят они, совсем не понимая о какой форме я говорю. В душе ведь пусто. Даже удовольствий в жизни лишь два: еда и танцы. А большего я и не знаю, никогда не испытывал. Сверстники давно познали первую любовь, некоторые даже жениться успели, а я навсегда помолвлен лишь с балетом. У нас довольно страстные отношения, в которых не обходится без ссор и непонимания, но в конце концов мы все же счастливы.

Вот только в последнее время я не уверен в этом самом «счастье». Нет, танцы не разлюблю никогда, просто это так трудно. Ожидания, еще ожидания, снова ожидания. Да сколько можно? С каждой новой победой становится только тяжелее. На меня наваливаются со всех сторон и ждут, что же я покажу еще, как проявлю себя, оправдаю ли надежды. Как я устал.

Я прижался коленями к груди, обхватив их руками и расплакался. Боль душила меня, отказываясь отпускать, и сотрясала все тело крупной дрожью. Сердце билось в конвульсии. Кисти безвольно болтались, ноги свела судорога.

Слезы уже промочили тонкий лонгслив насквозь, когда кто-то окликнул меня.

Чувствовал себя так, точно душу выдернули. Лицо горело и щипало, нос заложило, и я ели дышал через рот. Через мутную пелену я разглядел Давида.

Мы оба молча глядели друг на друга несколько минут. Я не мог заставить себя встать, или хотя бы сильнее оторвать голову от колен, а только безучастно моргал и ждал.

- Почему ты еще здесь? – начал Давид спокойно.

- А вы? – пробубнил я себе под нос, почти шепотом.

- Вернулся за папкой. – Он подошел ко мне и присел рядом на корточки. – Почему плакал?

- Мне и поплакать нельзя? – я утер рукавом слезы со щек.

- Что-то случилось? – Лицо Давида было непроницаемым и становилось жутко от искусственно созданной заботы. Лучше бы он ушел.

- Просто вымотался, вот и все.

- Ты видел который час? Уже начало двенадцатого. Давай отвезу домой.

- Спасибо, я на метро.

- Тебя никто не спрашивает, поднимайся и пойдем.

Я был не в том состоянии, чтобы противостоять словам, поэтому как запрограммированная машина встал и пошел за ним. Хотелось только скорее лечь на диван и провалиться в сон. Завтра все вернется на круги своя, и, с новыми силами, я стану танцевать лучше прежнего. Истерика в студии – всего лишь мимолетная слабость, которую я еще допускаю. Она начинается всегда одинаково: долгие обиды и неудовлетворения вмиг обрушиваются на тебя из-за незначительной мелочи. Сегодня ей стало неловкое падение. Но с каждым разом я стараюсь все больше, и когда-нибудь приду к полному их исчезновению. Я сам выбрал такой путь, и не могу отступить, показаться трусом или слабаком.

Хотя поехать на машине Давида все же небольшое упущение, которое я тоже обязательно исправлю.

- Говори адрес. – Давид захлопнул за мной дверь на пассажирском сидении, и я вытянулся, расслабляя ноги.

- Митино, а дальше я сам.

— Вот же упрямый.

- Не упрямый, а привык. Каждый день иду пешком до метро, затем еду в студию.

- Думаю ты и от метро к студии на автобусе не ездишь. Я прав?

- Да. Это как дополнительная тренировка.

- Понимаешь же, твоя выносливость не бесконечна. Если танцор вялый и уставший это влияет на весь ход выступления. И питаться ты должен лучше, а не одной водой из кулера. – Давид завел мотор и, слегка постукивая пальцами по рулю, отъехал.

- Все то вы подмечаете.

- Моя обязанность следить за чужими детьми.

- Я уже не маленький, мне скоро девятнадцать. – Самый, что ни на есть детский ответ.

- Для меня ребенок, причем не очень послушный.

Я хмыкнул и сложил руки на груди.

- Раз так считаете, буду задавать вам глупые вопросы, а вы постарайтесь ответить.

- Умеешь выкрутиться. Ну и что такого хочешь спросить?

Давид решил помочь, не заткнул и даже пошел на диалог. Надеюсь, все это он делает не из жалости ко мне.

- Правда, что вы занимались балетом?

- Правда. Но не хочу говорить об этом.

- Опять хотите, чтобы я замолчал?

- Я дал тебе шанс, но вопрос меня разочаровал. Да и с чего ты взял, что я вообще хочу с тобой разговаривать? Мы неправильно поняли друг друга. Послушай, я не отношусь к тебе с презрением, как ты сегодня сказал мне. Я никак к тебе не отношусь. Ты просто ученик в одном из моих помещений. Но только я все равно несу какую-никакую ответственность за всех вас, поэтому решил подвести. Ты слишком устал, мало ли, что могло произойти по дороге.

- Кажется это называется «забота».

- Ничего подобного, но называй как вздумается.

Я вздохнул и развязал бант на шее. На репетиции я всегда надевал черную кофту и легинсы, но в обычной жизни предпочитал рубашки. Не важно было ли на улице плюс тридцать или минус двадцать, я просто доставал из шкафа очередную, а под воротник завязывал шелковую ленту. Прямо такую, какой подвязывают пуанты. В группе однажды пошутили, что я одеваюсь как граф из готического романа, и мне понравилось. Хотелось, чтобы с первого взгляда люди сразу понимали, что перед ними кто-то особенный. Аристократичный и грациозный, настоящий лебедь. И снова мыслями я вернулся к Одетте.

- А вы слышали о постановке Мэтью Борна?

Давид слегка вздрогнул, видимо не ожидал, что я вновь заговорю.

- Мужская версия «Лебединого озера»?

- Ага. Все партии лебедей исполняют мужчины. Возможно ли у нас поставить такое?

- Не думаю. Все неправильно поймут, или интерпретируют совсем уж в извращенной манере, - быстро ответил он.

- Но ведь это великая вещь. Такая же как для мюзиклов «Гамильтон».

- «Гамильтон» - американское наследие, а Мэтью Борн переиначил изначально гениальную задумку Чайковского. А ты хочешь стать лебедем, да, Соловей?

- Ничего я не хочу.

- Говорю же ребенок. Просто кто согласится тебя тренировать. Твоя академия?

- Вы, - внезапно выдал я, а Давид рассмеялся.

- Большей чепухи не слышал.

- Вообще-то я очень неплохой танцор и прилежный ученик. За мной партия принца из «Щелкунчика», а сейчас я солирую в «Рапсодии» Фредерика Аштона.

— Вот и занимайся. Митино, приехали. Давай выходи, - приказал Давид, но я все сидел. Не понимаю, что заставило меня выдать свою сокровенную тайну и оберегаемую мечту. Почему вдруг попросил его быть моим тренером.

Я смотрел на него в отражении зеркала заднего вида, точно ожидая, что он с радостью примет мое предложение.

- Ну, чего сидишь? Уже почти двенадцать. Я тоже спать хочу.

Эти слова вывели меня из оцепенения.

- Простите, я не подумал. Вы где живете?

- Марьина Роща.

- Боже, так далеко. Тогда еще раз простите за неудобство. Я пошел. Доброй ночи.

- Доброй.

А о самом главном, так и не спросил.