Соловей

24 августа

Выхожу на сцену. Путано объясняя судьям как тут оказался. Прожектора слепят, голова раскалывается, меня подташнивает. Не стоило пить оставшиеся таблетки. Падаю на колени и умоляю включить музыку. Слышу крики какой-то женщины, затем ругань. Приглушают свет и я распрямляюсь, вглядываюсь в зал. Там суматоха. Обеспокоенные зрители, в основном родственники и знакомые выступающих, перешептываются. А в судейских рядах Инна Михайловна что-то доказывает со слепой яростью. Она против меня. Она хочет убрать меня.

- Прошу, выслушайте! – Но меня не слышно, тогда я повторяю громче, почти кричу.

- Уйди, Соловей! – откликается Инна Михайловна.

- Я выступлю и точка. – Уверенность с которой я выскочил из такси пятнадцать минут назад, только росла. Сейчас все вокруг для меня заглушалось одним желанием, которое буквально жгло изнутри.

Волоком притащившись сюда, я сбросил костыли лишь у самого входа на сцену. Все смотрели на меня как на умалишенного, а парня, готовившегося выступить, я буквально оттолкнул и выскочил вместо него, на суд публике. Сейчас же, с затаенным дыханием, я моли всех существующих и мифологических богов об одобрении.

- Знаете, - начал я, но меня попытались перебить, тогда я спустился по лестнице прямо к судьям. - Знаете, когда мне было четыре я впервые влюбился. – Я упер руки в столик перед ними, смотря прямо в глаза какому-то представительному мужчинке, который показался мне председателем. - Уверяю, что ни у кого такого больше не было, никто не был так счастлив, никто такого не испытывал. – Все замолкли в одночасье.

- Я влюбился в танец, а он ответил мне взаимностью. Многие годы мы жили в идиллии и согласии. Прошли трудности: недостаток денег, смерти близких, депрессии, скандалы. Но я никогда не думал отказаться от него. Никогда. Я готов был бросить все, устроиться на сотни подработок, лишь бы не уходить. Но одна случайность – перекрытая дорога или неожиданная встреча – что-то из этого изменило меня, мое будущее. И мне придется отказаться от мечты навсегда. Никогда больше не станцевать партию мечты, знаете, Король лебедей в постановке Мэтью Борна. Такая заманчивая и глупая, но я хотел. Очень хотел. Никогда больше не услышать оваций, которые так поддерживают после тяжелого выступления, они дороже любых денег. Вам наверняка знакомо? Никогда больше не любить. Просто не любить. Поэтому, позвольте в последний раз отдаться балету. – В глазах стояли слезы, а руки я воздел к свету, точно обращался к кому-то там, наверху. – Прошу. Это все, что я хотел сказать. Спасибо.

Вернувшись на сцену на одеревеневших ногах, я склонил голову. За кулисами проглядывали знакомые лица. Костя смотрел со смесью страха и восторга, словно еще чуть-чуть и он бы выскочил поддержать меня. А Тоша начала аплодировать и кричать, чтобы оркестр начал играть.

Я услышал как кто-то крикнул «Рахманинов», затем, вновь, голос Инны Михайловны (сумасшедшие!) и заиграла она – последняя музыка, для моей последней работы. Я выбрал балет лишенный чрезмерных технических сложностей, но переполненный тонкими нюансами, что создавало гармонию тела и разума.

Балет – преодоление себя, все держится на любви к своему делу. Ты должен репетировать, даже если устал, с болью и на таблетках. До изнеможения, потому, что каждый пропуск – это не остановка, а шаг назад. И, наконец, это кончится. Так почему же я не рад?

В ушах стояло настойчивое, фантомное: держи ритм! Тяни ногу до конца! Следи за плечами! И я подчинялся этому голосу.

Слышал оркестр, попадал в ритм, но мог думать только о том, как же, черт возьми, больно. Каждый раз, делая прыжок, я точно приземлялся на раскаленные угли или стекло. Что-то невидимое вонзалось в ступни и внутри я кричал. Кричал так сильно, что легкие начали кровить. Но, также, я отдавался эмоциям, движениями рассказывал заложенную историю, прощался. И к середине танца кроме восторга и внезапной эйфории уже ни о чем не жалел. Здесь мое место. Здесь я и останусь.

Меня захватила страсть, агония и дикое влечение. Будто из меня во все стороны расползлись тонкие нити-паутинки, подсвеченные теплым светом и я следовал за ними. Чувствовал как сердце останавливалось в особо трудных местах, а в глазах временами темнело, что приходилось поддаваться внутренним ощущениям и продолжать так. Вслепую. Необъяснимо живо. Я хотел жить. И чтобы это никогда не заканчивалось. Я посылал в зал улыбку за улыбкой с блаженного лица. Был счастлив.

Потом судьи скажут, что это одно из самых искрящихся и изысканных выступлений на их веку. Легкие и нежные движения, в которых сокрыта внутренняя сила, грация. Как того и хотел.

Я упивался каждым моментом, прыжком, изгибом тела. Танцевал душой. Оголил ее перед всеми, чтобы расщепиться на молекулы и улететь в вихре лебединых перьев туда, в вечную весну, где навсегда поселюсь с балетом. И мы снова будем вместе.

Но вот музыка кончилась.

Ноги горели, щеки пылали, нервные окончания вопили. Перебитое дыхание и невыносимая боль. Я поклонился и побежал за кулису из последних сил, где не сдержал стона и упал почти замертво оттого, что все швы разошлись.

Вот и моя лебединая песнь. А точнее, соловьиная.

***

- Где это кусок идиота? Так бы и заехала по бесстыжей морде. - Инна Михайловна влетела в гримерную, где я ревел от боли. Пальцы кровоточили, мышцы свело, а руками я вцепился в обивку небольшого диванчика так, что чуть ли не разодрал ее.

- Что же ты творишь? Да как тебе в голову пришло выйти на сцену с переломом? Ты совсем одурел? Я спрашиваю! Где твоя голова? А ты Давид? Почему не уследил?

Давид сидел около меня и пытался снять напряжение и свести к минимуму судорогу.

- Инна Михайловна, давай не сейчас, а? – обратился он к ней.

Она присела рядом на корточки и взяла меня за руку, успокаивая.

- Вот, что за ребенок? Просто не может вести себя хорошо, в голове то ветер гуляет. Где врач то?

- Уже идет, - ответил Давид.

Я поскуливал, но не мог проронить ни слова. А если бы и смог, точно произнес бы, что сделал все верно.

Пришедший врач ничем не обрадовал, сказав, что нужна госпитализация, что мы знали и без него. Он зафиксировал ногу и сделал заморозку спреем, но я с упорством отстаивал то, что хочу узнать результаты, хотя прекрасно понимал – не пройду. Меня просто нет в списках.

- Никита, о чем ты говоришь? Тебе нужно ногу подлатать. – Давид закинул мою руку себе на шею и пытался аккуратно поднять, чтобы я дошел до машины. Ну как дошел, доковылял. – Может тебя на руках поднести? Так быстрее будет.

Я растерялся и замотал головой, отстраняясь.

- Инна Михайловна тебе все расскажет, договорились? Поехали. – Настаивал он.

- Одно условие, - выпалил я.

***

Мы с Давидом сидели на крыше, в квартире его друга и пили чай.

Дождь так и не пошел, поэтому в воздухе витал слегка удушливый запах пыли, ветер почти стих, а солнце приятно грело кожу.

В больницу все же пришлось ехать, зато он сразу же забрал меня оттуда. По дороге мы остановились у кондитерской, где Давид купил несколько синнабонов и пирожных. Припоминая как я хотел после победы позволить себе сладкое. Обезболивающее снова действовало и я чувствовал себя на много лучше, хоть и уставшим.

Тогда, когда ставил условие, подумал, что ведь больше не будет поводов для встреч с Давидом, как и не будет поводов оказаться здесь, любоваться видом чудесного розовеющего неба. Оказаться так высоко. Я уже начал свое падение и теперь предстоял лишь фатальный конец.

- Говорит, что ты вошел в тройку полуфиналистов, - кладя трубку, произнес Давид. - Ты справился невероятно.

- Это тоже передала Инна Михайловна?

- Это говорю тебе я. И еще: дедушка гордился бы тобой.

Сердце сжалось, а слезы притаились в уголках глаз.

- А как же твои наставления?

- Нет, Никита. Больше никак наставлений. Она позвонила мне как только ты вышел на сцену, и хоть я не успел на выступление, мне показали видео. Кто-то в зале снял. И твою речь и танец. Это поистине прекрасно, не лишнее напоминание какой талант я загубил. В тебе невероятная сила. Таких как ты один на миллион. Мне так жаль. – Давид тяжело вздохнул и быстро поднялся с плетенного кресла, подойдя к краю крыши, чтобы я не видел как он вытирает слезы.

- Первое место у Антона?

- Трофимов, кажется. – Я кивнул «да, это он», когда Давид обернулся. На лице так и было написано «но было бы твоим», хоть он не проронил ни слова больше.

- Давид, пообещай мне кое-что.

Тут затрясся люк, а потом откинулся.

- Ребят, у вас тут все ок? Чего-нибудь надо? – Валя оказался на удивление приятным парнем, лет двадцати пяти, который не удивился моему появлению тут, боле того, он даже помог затащиться мне наверх.

- Нет, спасибо. Хочешь к нам? – Спросил Давид, немного сухо.

- О, не. Я ж все понимаю, пойду прогуляться, - он засмеялся и успел исчезнуть быстрее, чем Давид швырнул в него тапком. Я улыбнулся и увидел как с лица Давида потихоньку сходит хмурость.

- Что ты хотел, чтобы я пообещал?

- Займись балетом. – Давид хотел было возразить, но я продолжил: - Нет, послушай. Тренируй детей, прошу. Хочу чтобы твой талант продолжал жить, хочу чтобы ты рассказывал им обо мне. – Я на мгновение умолк, получив изумленный взгляд. – Последнее – шутка. Но про тренерство – правда.

- Я так давно этим не занимался, не смогу. А вот ты можешь..

- Нет, не могу видеть как кто-то танцует, - я сглотнул. – Это так больно, знать, что ты так не сможешь. На посредственном, любительском уровне, это пожалуйста, но стать профессионалом – никогда. Такое будущее не для меня.

- Никита, - обратился он.

- Не отвечай. Не хочу расстраиваться. Буду думать, что уговорил, хорошо?

Давид подошел ко мне и крепко обнял, слегка приподнимая от сидения.

- Спасибо, спасибо тебе.

- За что?

- Ты дал мне смысл жизни, Никита. Спас меня. А я ничем не могу тебе отплатить, и если ты так хочешь, я постараюсь. Для тебя сделаю все возможное, и даже больше.

Так мы просидели пару минут, пока я отпустил его.

Наши лица были так близко, что я разглядел мелкие темные вкрапления в радужку его зеленоватых глаз. Руки сами заплутали в темных коротких кудрях. А губами я припал к его. Горьковатые от зеленого чая, и невероятно сладкие от чувств, переполнявших меня. Давид ответил и прижал меня сильнее, проводя пальцами по ребрам, точно нес букет свежих ирисов холодной зимой, стараясь защитить от промозглого ветра.

- Я люблю тебя, - прошептал я, отстраняясь.

Давид встал и провел ладонью по своему лицу, будто хотел заглушить себя.

- Я сейчас, извини. – Он быстро прошагал к люку.

- Не уходи, я не буду больше.

- Нет, нет. Так нельзя, - проговорил Давид прерывисто, уже спускаясь по лестнице.

Немного пошатываясь, я побрел к перилам.

На небе перьями выбивались полупрозрачные облака. Я поднял руку и она потонула в сиянии уходящего солнца. Тут я рассмеялся. Какой же прекрасный день. Теплый ветер, как тогда, просился ко мне в партнеры и хотел закружить в медленном вальсе забвения.

Я снял сережку и положил рядом, на пол.

- Тебе.

Рядом с тобой я не помню о смерти, которая пришла в том переулке. Ты отогнал ее своим голосом. Но все же не успел. Теперь, я как труп среди живых брожу и знаю, что мое место не здесь. Но когда я с тобой, это не имеет значения. Ничего не имеет значения, кроме твоих рук на моих руках, твоего взгляда на моем лице. Я люблю тебя, но как продолжить жить, когда ты не любишь в ответ? И весь мир стал врагом мне.

Невидимые голоса подвели меня к самому краю, они напевали знакомую мелодию из «Лебединого озера».

И наконец я воспарил. Я свободен.