Соловей

21 августа

Я строил план побега из больницы. Как обманным путем выпрошу у медсестры укол морфина, тайным ходом проберусь наружу, спросив своего сосед. Но все это не понадобилось. Ведь стоило Давиду немного потолковать с врачом и меня, без особых проблем и претензий, выписали домой, где прекрасно можно было лежать с переломом и почти восстановившимися связками. На левой ступне оставалась легкая гематома, но припухлость совсем сошла и кожа сменила синюшный оттенок на здоровый розовато-бежевый. Слегка ушибленные ребра меня не беспокоили и я стал свободно передвигаться на костылях.

Оказавшись дома, я первый раз за долгое время набрался смелости взглянуть в зеркало. Осунувшееся нечто с глубоко запавшими глазами отпугнуло меня так, что я закрыл глаза.

С большим трудом, чем принять себя прежнего, я попытался помыться. Но только в порыве беспомощности содрал занавеску над ванной и расшвырял тубы с шампунем и гелем.

Все прежние страхи казались теперь глупыми и наивными. Подумать только, я боялся выйти на сцену и выступить неидеально. Да теперь я вообще на нее не выйду, если только выползу. О каком танце я мог думать, раз даже за кружкой чая плелся на кухню несколько минут.

Вероника сидела со мной днями в квартире, но подобная жалость была невыносима, что я попросил ее не приходить или хотя бы оставаться в другой комнате.

Единственного, кого я хотел видеть был Давид. Но я потерялся в наших отношениях. Он винил себя в том, что произошло со мной, я винил в этом судьбу. Ведь он не причем, тогда можно вмешать сюда и Инну Михайловну, которая привела меня в студии, и дедушку, который платил за балетный кружок, и меня самого, который бесповоротно и безнадежно влюбился в балет еще в детстве. Слишком большой список виноватых получается.

Но быть с Давидом рядом и понимать, что мы смотрим друг на друга разными взглядами, видим другую картинку – было невыносимо. Я – шанс, который стоило использовать, он – все, что осталось от меня. Давид словно танец бежал по моим венам достигая сердца. Оказывается там нашлось место кому-то еще.

23 августа

Завтра день выступления. День ради которого я тренировался годами. Ведь пройдя в полуфинал, ты уже отмечал себя звездой славы. И я собирался это сделать.

Обычно подготовка к танцу занимает немного. За несколько часов до выступления мы собираемся для разогрева, растяжки и репетиции самых трудных мест – все, что было на репетиции.

Переодеваюсь в гримерной за ширмой из-за недостатка свободных мест. Натягиваю свой излюбленный потрепанный кардиган и связанные мамой шерстяные носки, чтобы до выступления мышцы не успели остыть. После, быстро наношу макияж. Густо подвожу глаза темно-коричневым карандашом и немного выбеливаю лицо для контраста, могу конечно и губы подрисовать, но не так ярко как у балерин. Но и этого не всегда требует роль, главное выглядеть свежо. Иногда помогают гримеры, но я справляюсь неплохо, ведь ничего сверхъестественно сложного в этом нет. Да и я лучше знаю собственное лицо.

За сценой возятся осветители и декораторы. Везде раскидан реквизит, который помощники стараются упорядочить и не растерять. Кто-то выкатывает на сцену тяжелые декорации деревьев, кто-то готовит складную мебель, кто-то наконец устанавливает поддон с канифолью, чтобы артисты могли опускать туда свои чешки и пуанты.

В зал же постепенно пропускают зрителей. Тут накатывает последняя волна сомнений и переживаний, которая схлынет с первым шагом по сцене.

Перед выступлением я никогда не надеваю маски, мне этого не требуется. Я либо срастаюсь с ролью, чувствуя ее каждой клеткой и окунаясь в пучину жизни героя, либо не танцую. Маски столь часты в моем ремесле, что многие, даже сойдя со сцены, порой забывают их снять. Безразличие, презрение, высокомерие. А я не поддельный, настоящий. Это всегда отчего то грело мне душу. Если герою суждено умереть в конце, я умираю, оставляя какую-то часть себя. Не возвращаюсь целиком. Если же он обрел счастье, то и я становлюсь на малую часть счастливей. Влюбляюсь, радуюсь, восторгаюсь. Поэтому и говорю, что живу танцем. Ведь я действительно этим занимаюсь.

Я так давно попал в плен балета, что уже не думал быть счастливым без него. Что сердце, так давно запертое и обездвиженное на многие годы, способно вдруг ожить и вырваться на свободу. Именно это произошло в больничной палате. И сейчас я понял, что должен был держать его сильнее, никогда не открывать клетку, не выпускать его из заточения.

24 августа

С того случая я не видел ни одного лебедя. Они перестали мне снится. Улетели с безжизненного озера, которое больше не способно их кормить.

В это пасмурное утро, небо затянуло не просто тучами, а настоящими свинцовыми гирями. Ветер колотил в окна словно коллекторы требующие банковский долг – настырно и грозно.

Первое о чем я подумал – хорошо, что мама работает с раннего утра и у меня предостаточно времени для подготовки. А сделать нужно было многое: размочить в теплой воде гипс и аккуратно срезать его кухонным ножом; приготовить костюм и балетные туфли; привести в порядок лицо, воспользовавшись тональным кремом Вероники (времени на гримерную у меня не будет); разогреть мышцы.

С гипсом я провозился дольше намеренного. А когда наконец развернул ногу, точно хрупкую вазу в лоскутах бинта, которую доставили в музей – ужаснулся. Пальцы покрывали мелкие красные рубцы. Все это походило на ломанный горный хребет, с которого только, что сошел снег.

Я попытался встать на ногу, просто свесив ее с дивана и тут же закусил губу.

Врач оставил несколько таблеток обезболивающего, не наркотического, но достаточно сильного. Пить его я не торопился, нужно было чтобы оно не перестало действовать во время выступления. А большая доза могла притупить восприятие мира и я рисковал вообще не доехать до концертного зала.

Через силу и набрав побольше воздуха в легкие я оперся на костыль и медленно начал прыгать на более-менее здоровой ноге по квартире.

Немного разогрелся, сделав экзерсис. Сломанная нога все равно срасталась и я не был настолько беспомощен, хоть и понимал, что творю полнейшее безумие. Как можно выйти в таком состоянии, полностью провалиться и с позором уйти? Но, что я терял? Да ничего, просто знал, что никогда больше лучи прожектора и завороженная публика не посмотрят на меня. И это отравляло. Слово «балет» высечено на моей коже невидимыми зарубками, вышито нитями судьбы. Оно символизирует саму жизнь.

На часах – одиннадцать. А я седьмой. Значит стоит поспешить. Я планировал заявиться прямехонько к своему выходу, зная, что меня давно сняли с конкурса. Но я был обязана выйти и указать судьям на ошибку.

У зеркала я нацепил любимую сережку в форме пера. Хотелось думать, что лебединого (ее придется снять во время танца, но так надо). Затем натянул светлые облегающие брюки, туфли, замаскированные под высокие сапоги и расшитый вензелями камзол – образ готов. Поверх накинул легкий тренч, чтобы не смотреться совсем уж странно в такси. Немного подумав, я захватил еще шелковую ленту персикового оттенка, которую повязала на травмированную ногу в знак скорби.

Закинувшись долгоиграющей таблеткой, я уселся на пассажирское сидение в диком возбуждении. Карман грело еще две, так, на всякий случай.

Я ехал по городу, приворожено рассматривая дома. Реальность та же, но я совсем другой. Все казалось до странного незнакомым. Прошлое яркими вспышками врывалось в сознание и я вздрагивал, моргая глазами. Вот здесь моя старая балетная школа, сюда мы с дедушкой изредка заскакивали поесть мороженного, когда я выступал на «отлично», а сюда мама приводила меня, чтобы пошить по знакомству костюм подешевле. Все так близко, в тоже время точно из прошлой жизни. Как разом все могло пойти крахом?