Соловей

19 августа

Давид рассказал как все эти дни провел в полиции, стараясь разыскать уродов уничтоживших меня. И нашел. С этой новостью он прямиком помчался ко мне и, заплатив на пропуске несколько тысяч, оказался тут. Я даже не помнил как меня опрашивали, не помнил, что рассказал им.

Теперь будет суд, теперь дело пойдет быстрее. Но какое до этого дело, если я и вправду оказался случайностью? Максиму взбрело в голову, что я дорог Давиду. Он намеренно выжег меня изнутри, чтобы замучить обоих. Как когда-то Давид поступил с его сестрой. Только вот это не правда.

С равнодушием слушая все это, я не сводил глаз с него – сжатого комка нервов измучанного бессонными ночами. С его губ - так быстро двигающихся, что мысли ели поспевали за ними.

- Я буду просить прощение до конца дней своих, но ты вправе со мной вообще не говорить, можешь ударить меня, все, что угодно. Никита, только, прошу, не пытайся больше убить себя. Твоя мать... – На последних словах я проблеском сознания понял, как ей плохо.

- Мама? Где мама?

- На работе. Она приходит всегда на вечерние посещения. А Вероника утром и остается до полудня. Поговори с ними, они места не находят. Прошу.

- Да, - кивнул я.

А после недолгой паузы спросил:

- Сколько дней?

- Здесь? Сегодня пятый, если считать с вечера.

- Нет. До конкурса. Какое число?

Давид сглотнул и взял мои руки в свои ладони.

- Никита, не стоит.

- Сколько? – настойчивей повторил я.

- Пять.

Думал, что расплачусь вновь, но только застыл, рассматривая его лицо, находя там сочувствие, сожаление. Но все это ненужно. Мне нужны ноги. Чтобы танцевать. Всего лишь ноги. Не с переломанными костями.

- Знаю. Буду хромать. – Прозвучало сухо, точно с таким было возможно смириться.

- Не говори так категорично. Еще есть шансы. Реабилитация и вновь займешься танцами, - ободрял Давид, сам не веря в чепуху, которую сейчас произнес.

- Ты поцелуешь меня? – произнес я с замершем сердцем.

Возможно, я просто придумал эту любовь прямо сейчас, чтобы не чувствовать себя покинутым. Чтобы продолжить жить, найти новый смысл, раз не удалось все закончить по-другому. Ведь каждому человеку нужен убедительный повод идти дальше, иначе большинство бы предпочло провалиться в черную дыру забытия.

Нам не дано заранее знать, где с нами произойдет любовь. Завернем ли мы в продуктовый, окажемся на нужной станции метро, перепутаем двери, опоздаем на автобус, просто выйдем позже из дому или разговоримся с очередным человеком стоя за кофе. За следующим поворотом объявится наша судьба или просто начнется новая улица. Также, не можем быть уверенным, что это именно она, пока не попробуем. Но я решился. Терять было больше нечего.

Любовь – свет. Любовь – та сила, которая готова вытянуть тебя из самой безнадежной ситуации. Некий подъемный кран, не дающий утонуть на дне бессмысленного существования, не погрузиться в слепой эгоизм.

Давид опешил и чуть отпрянул назад.

- Нет. Не могу.

- Разве я тебе не дорог?

- Дорог, Никита. Поэтому я не буду этого делать. Мы не должны этого делать.

- Почему? Теперь я тебе противен? Как раньше?

- Ты не противен мне. И никогда не был.

- Один чертов поцелуй, - в первые за долгое время выругался я. – Один, мимолетный. Я ведь умру так и не узнав, что это такое. Пожалуйста. – Я вновь залился слезами и начал раскачиваться взад-вперед.

- Соловей, ты самое дорогое, что у меня есть. – Давид поднял мою отяжелевшую голову на безвольной шее и поцеловал в лоб. - Но здесь откажу.

Мы долго молчали, прежде, чем один из нас заговорил вновь.

- Я обдумал все и хочу рассказать тебе правду, - начал Давид.

- Правду о чем?

- О себе. – Он сложил кисти рук домиком и подпер ими подбородок. – О тех издевках.

- Какое это имеет отношение ко мне? – вспылил я, отталкивая Давида с невиданной агрессией. Я немного не понимал с чего так поступил, в голове крутились одни мысли, тело выполняло совсем иные команды, а эмоциональный фон колебался как землетрясение магнитудой не меньше семи баллов.

- Прости, - быстро добавил я.

- Так правильно, выплесни всю злобу.

- Я не хочу. Я не хочу, не хочу. – Опустив голову я потупил взгляд на посеревший пододеяльник с мерзким размытым штампом и вцепился в него руками. – Я не знаю, что мне делать.

- Поэтому выслушай, что я расскажу, как бы трудно это не было.

После кивка Давид продолжил:

- У Максима была не сестра, а брат Толя.

Я застыл, осознавая сказанное. Одной фразы хватило, чтобы все перевернулось с ног на голову.

- Из-за этого происходили все нападки, я не мог взять в тол как парень может полюбить другого парня. А он буквально вешался на меня, сходил с ума. Сама мысль об этом заставляла меня испытывать невероятное отвращение. Мне было не понять, что в любви первична суть, а не пол. Возможно, если бы я осознал это раньше, то не отвергал бы себя долгие годы. Не пытался стать нормальным и удобным нашему обществу, а был собой. Поэтому поступал как скот, пока до меня не дошло, что без этой важной части я – не полноценный я.

- Отец из-за этого на тебя взъелся? – не поднимая глаз, прошептал я.

- Да. Сказал, что для него сына не существует и я либо становлюсь нормальным, либо возвращаю ему все. А какой путь я выбрал тебе известно.

- Но почему ты начал с встречаться с Толей?

- Я тогда был в таком раздрае с собой, что не понимал, чего хочу. Во мне начало проблескивать осознание, но я все еще не мог в это поверить.

Повисла недолгая пауза.

- А потом появился ты. Одновременно с Максимом. Ты, похожий на Толю как две капли воды. Белоснежный и прекрасный лебедь, которого не должно было это коснуться. И я вбил себе в голову, что судьба подарила мне шанс и я должен предотвратить все, что угодно, лишь бы ты стал великим танцором, коим не стал Толя. Сначала я держался на расстоянии, иногда грубил тебе. А потом понял, что повторяю его историю. Отталкиваю, гублю. После посыпавшихся угроз Максима я испугался, что с тобой что-то случиться. Решил, лучше уж ты будешь рядом и под защитой. Я был обязан тебя спасти, но провалился. Снова. Это какой-то долбаное испытание, которое я никогда не пройду, а вокруг все будут только страдать. И вновь из-за меня гибнет такая прекрасная душа. Я истинный корень всех проблем. Я и больше никто.

- Я, я... Принял это за чувства.

Давид покачал головой и преклонил ее в извинении, не понимая, что последняя ниточка сестер Мойр оборвалась для меня.

- Прости меня, Никита.

- В переводе с иврита твое имя означает «любимый», - произнес я утыкаясь носом в волосы Давида, чуть не плача. – Я подумал – это знак. Но как же ошибся.