Соловей

Так подавлен, что не помню несколько дней. Лишь обрывки, фразы, ощущения...

16 августа

Скорбно склонив голову, погружаюсь на дно глубокого озера, ноги обмотаны канатами, лодыжки стерты в кровь. Не чувствуя сердца, не ориентируясь в пространстве, не понимая происходящего. Просто знаю, что было больно, затем тишина. А еще знаю, что уже не оправлюсь. Я больше не сопротивляюсь. Принимаю.

Хочется быстрее утонуть, захлебнуться отвратительной затхлой водой, биться в агонии. Что угодно, лишь бы в конце это принесло облегчение.

17 августа

Растерзанное сознание вновь подчинило себе каждую мышцу, и я открыл глаза.

Что вы знаете о душевной боли?

Когда-то слышал фразу: нет боли в ножевой ране, это плачет душа, разлучающаяся с телом. Тоже самое можно сказать и о ногах. Ее в них не было, в этом помогал промедол, но они изнемогали оттого, что больше не ступят на сцену, не сделают ни единого балетного па.

Я молил остановить страдания, но тщетно. Казалось по венам текло не обезболивающее, а самое настоящее стекло и каждый раз оказываясь у сердца оно впивалось в него сотнями мельчайших частиц.

Сделать вздох теперь было невероятно трудно и, порой, я забывал это делать. А лёгкие, отключив все инстинкты самосохранения, не напоминали о недостатке кислорода. И только после того, как я сквозь заторможенность осознавал, что не дышу, открывал рот и точно рыба заглатывал воздух. Но нужен ли он мне был или уже без надобности - понять не мог.

Я должен был прийти в себя почти сразу, но просто не мог пересилить и взглянуть на ноги. Возможно, не все так плохо, но уверить себя в этом было выше моих сил.

Иногда, открыв глаза, я видел людей, они говорили со мной: о своем беспокойстве и горе, о выздоровлении. Только я не запомнил кто и когда это говорил. Надо мной долго стояла женщина и плакала. Наверно, мама. Но я даже не думал ей ответить. Я уже не помнил себя до той подворотни. Кто все эти люди? Зачем переживать и приходить к мертвецу? Разве им не положено тихо лежать и ничего не чувствовать. Ничего не знать и вообще не думать. Когда мы умираем мы превращаемся в ничто. Я не верил в загробную жизнь. Но тогда почему я все еще вижу людей? Значит я не умер? А если так, то зачем жить?

Ночью ко мне приходили диковинные сны, но были ли это точно сны или может видения, не знал. Может я был в процессе умирания, когда мозг постепенно отключал все свои функции, а тело просто работало в автономном режиме, сигнализируя о том, что скоро все кончится? Поэтому перед глазами мелькали кадры жизни. Мозг решил показать, что в ней не было ничего такого за, что пришлось бы цепляться. Чтобы я не расстраивался, расставаясь с ней.

Трудиться всю жизни и прийти к полнейшему провалу. В этом мне всегда везло. А мог ведь заняться чем-то другим. Наверняка то был знак, когда перед самым выступлением в балетной школе у дедушки из рук выдрали сумку с моим концертным костюмом, купленным на последние деньги, думая, что там что-то ценное.

Сумка. Я уцепился за это слово. Форма. Где она? Хочу последний раз прикоснуться к тому, что разрушило меня. Красота в терроре. Агония удовольствия.

Я поднялся выдергивая капельницу и наспех залепляя место прокола лейкопластырем. А затем ели как свесив ноги, подскочил. Решил, что резкие движения лучше долгого мучения. Через дымку обезболивающего я чувствовал неприятную тяжесть и небольшое напряжение мышцы – не больше.

В прикроватном ящике я обнаружил спортивную сумку и достал из нее балетные туфли. Наконец, осмелившись, я опустил глаза и ели удержал равновесие. Правая была закована в гипс, а левая до того распухла, что я не признавал ее, вся перемотана эластичным бинтом, с посиневшими пальцами.

На эти негнущиеся стопы никакие туфли не налезут, не говоря уже о танцах. Закружилась голова и резко подкралась дикая тошнота, что я оперся на подголовник кровати.

- Эй, парень! Вставать нельзя. - Произнес кто-то, скорее всего сосед по палате. Но до этого я его не замечал.

Я попытался идти. Ну как идти, шаркать, ели переставляя ноги и ощущая как каждая косточка тела сопротивляется и тянет меня обратно к постели.

Невозможно.

С трудом простояв меньше минуты, я рухнул спиной обратно на матрас и разревелся. Не от боли, а от беспомощности.

Они разрушили меня. Разломали. Раскололи. Буквально выдернули из души волю, охоту к жизни.

Врач сказал, что мне больше никогда не танцевать из-за хромоты. Никогда – самое страшное, что я когда-либо слышал. Думал, пропущу конкурс, но снова выйду на сцену. Но последний рентген показал, что нет. Правая нога так и не восстановится до конца. Они раздробили буквально каждую чертову косточку. Хирурги собирали пальцы заново несколько часов, пришлось заменить пару отломков.

С левой все лучше, там порваны связки и сильный отек. Но это меня не волновало. Мне уже подписали приговор. А если не летать, то зачем существовать? Не могу допустить подобного.

18 августа

Сколько можно прожить безвольным существом подчиненным другим? Меня кормили, переодевали, отвлекали чтением, а я пялился в одну точку и молчал. Душевную травму решили залечить психологом. Но и там я не поддался. Если бы мне подарили новые ноги, то я бы сказал все, что они хотели. Начал строить планы на ближайшие полгода восстановления, благодарить маму и сестру за заботу и вкусную еду, отвечать на сообщения Тоши и Кости, заниматься тем на что никогда не хватало времени. Но теперь я не собирался этого делать.

Это была стадия подавления эмоция, на которой не было места слезам.

Затем же во мне точно рычаг перекрутили и я взбесился.

Начал кидаться вещами, не желал видеть близких, ругался с врачами и младшим медперсоналом, чем пугал своего соседа.

Выплескивал накопившуюся обиду на весь мир.

19 августа

Я все ждал, когда сосед с травмой колена отлучиться из палаты. Провернет свой ежедневный ритуал. И вот, около двух часов, как раз во время тихого часа, мужчина под сорок прошмыгнул за дверь, захватив пачку сигарет и сменную футболку.

Тогда я встал и кинулся к окну. Обезболивающее уже не давали, только кололи снотворное на ночь, поэтому ступни пронзила резкая боль, точно попал в капкан. На подкашивающихся ногах я добрел до низкого подоконника и вцепился в него. Пальцы начали отдирать кусочки штукатурки под ним, а взгляд окидывать унылый двор. Здание буквой «П» румянило персиковые бока на тусклом солнце. Желтевшая сгоревшая листва на кронах деревьев, притуленных около черного забора. Плеши в зеленой траве. Все говорило об уходящем лете.

Недолго думая, я открыл окно настежь. Тут вспомнился вид с крыши у Давида. Неужели последнее, что увижу эту отвратительную больничную гниль, навечно пропитанную лекарствами и болезнями? Но и пути назад не было.

Ели подняв одну ногу (левую, с бинтом), я выдохнул и приземлил колено на подоконнике.

А ведь Давид приходил вчера. Я разорался на него и выставил за двери, едва он появился на пороге.

Кричал: где ты был? Где? Все из-за тебя. Зачем ты привязался ко мне? Зачем? Ненавижу тебя! Ты сломал мне жизнь! Ненавижу! Проваливай отсюда!

Кричал долго. Даже после того, как остался один. Но сегодня уже не винил его ни в чем. Просто не повезло. Просто начерчено на линии жизни закончить все вот так.

Я уже почти не мог стоять, пальцы ног умоляли о том, чтобы вернуться в кровать. Но я уже не вернусь. Никогда не вернусь.

Преодолев пронзительный прострел в ногах, я вскарабкался на подоконник второй ногой и поддался вперед. Внизу жалобно кричала кошка, несло канализацией, переругивались санитары.

Позвонить маме? Но тогда не успею и сосед вернется.

Набрав в грудь побольше воздуха, я оттолкнулся от деревянной рамы и одной ногой уже нашарил пустоту, когда услышал скрип и дикий крик. Из-за этого отвлекся и не выпорхнул, как планировал, а соскользнул вниз. Я почти выпал из окна, когда крепкие руки мертвой хваткой вцепились в запястье и затащили обратно.

- Никита! – Эти же руки обхватили за талию и прижали к себе. Я чувствовал горячее дыхание, дрожь в его теле и запах пота. Но уже не останавливался, а бился в припадке, неистово колотил Давида по спине, попадая по лицу локтями, ударяя ногами его ноги и вскрикивал от боли. Не помнил себя и не понимал, что делаю. Мысли затянуло мутной пеленой, как накрывают зеркала в доме покойников. И мог лишь повторять:

- Не хочу, не хочу! Пусти! Жить не хочу! Меня больше нет, все кончено! Кончено..., - последние слова я проглотил, захлебываясь слезами.

- Ни за что. – Давид глубоко, прерывисто дышал и сильнее сдавливал мою хрупкую фигуру, почти не давая возможности сделать глоток воздуха мне самому. Я уже выбился из сил и безвольно болтался, как тряпичная кукла, все воя себе под нос. Повис на его шее.

Я не видел ничего кроме отвратительного гипса на ноге. Ненавидел каждую частицу себя, ненавидел Давида, ненавидел балет. И зачем дедушка вообще тратил деньги на подобную ерунду? Зачем верил в такой мусор как я?

- Все хорошо, все хорошо, все хо..., - Давид уткнулся лицом в шею и безостановочно повторял одно и тоже.

- Почему я? Почему? – шептал я в ответ.

— Это я виноват. Никогда не прощу себе этого. Меня надо убить. Никита, слышишь? Меня. Не смей. Просто не смей. – Он начал плакать и громко всхлипывать.

Еще немного и я сверну шею как лебедь из сна. Потеряю сознание.

Меня душило будущее, которое теперь никогда не наступит.

Я умирал.