still with you.

***

— Да куда же ты прёшь, придурок! — Сону вздыхает. Ему приходится заставить чужие ноги пройти мимо чернеющей лужи, смешанной с подтаявшим снегом, чтобы не испачкать новый костюм, выбранный на отвали вчерашним вечером.

Сонхун же хмурится, наверняка желая как раз наступить в эту мутную кляксу на асфальте, однако его собственная судьба в лице Ким Сону распоряжается иначе. Он только пожимает плечами и, ныряя в бурлящую толпу, шагает дальше.

Кажется, именно сегодня Сонхун пытается столкнуться с любым столбом, лишь бы не явиться на собеседование — куда угодно, но только не туда. Он стремительно наступает на кучки мужчин и женщин, одетых в деловые костюмы, держащих стаканчики с горячим сахарным кофе и смиренно ожидающих начала рабочего дня. Сонхун надеется, что этот кофе испортит собственный бежевый пиджак, а его, такого не презентабельного и больше похожего на бомжа, отправят отсыпаться домой.

Однако он добирается до офиса в целости и сохранности, потому что Сону — его ангел-хранитель (к слову, уже подзадолбавшийся ангел-хранитель), который уберегает от всех этих столбов, расчищая путь: раздувает пыльным ветром толпу, уводит подопечного в сторону, чтобы он, не дай бог, не налетел на недоброжелательных собак, заранее раскрывших небольшие пасти, а ещё не позволяет крошечным детям-школьникам, несущимся к автобусной остановке, задавить Сонхуна — сбрасывает с их рук стопки бумажек и заставляет собирать.

Сону понимает, что не должен этого делать: всё это вредит Сонхуну, неохотно желающему совать свой нос в офис. Это не его работа — это не то, чем он будет жить. Он не будет заказывать горячий кофе по утрам, не будет ждать в мерзкую погоду, когда там можно зайти в офис, не будет носит все вариации деловых костюмов и тем более не будет обсуждать поверхностные детали своей личной жизни. Пак Сонхун, состоящий из чувства ритма и собственных движений, должен жить танцами — он ими дышит и питает к ним особую любовь. Он отдаёт всего себя, не жалея уже больных ног, выжимает свой максимум, а Сону из раза в раз любуется им, опираясь на станок в зале практик и даже не следя за временем. Но танцы — не полная составляющая Пак Сонхуна. Он также является замечательным человеком, у которого при себе всегда есть сила и смелость и который держится, что бы там ни случилось.

— Здравствуйте, располагайтесь.

Пока директора нет на месте, девушка-секретарь отводит Сонхуна в кабинет и ненадолго оставляет в тишине и одиночестве. Сону, проходя следом, замечает, что его подопечный начинает переживать, кусать губы и сжимать пальцы в мало помогающий замок. Он усаживается на диван, начиная трясти ногой, — Сону не совсем может сопоставить образ вечно равнодушного Сонхуна с тем, что видит сейчас.

Совсем непривычно.

Метнувшись к столу, он неприлично заглядывает в экран включённого компьютера и обращает внимание на историю поиска. Ему важно знать, с кем будет работать Сонхун, однако картина перед глазами не радует. Былая улыбка спадает с пухлых губ — Сону снова вздыхает.

«обнажённые японочки»

«аниме 18+»

«гей порно»

«гей порно молоденькие»

— Вот бы свалить отсюда... — негромко произносит Сонхун, упираясь локтями в колени и поджимая искусанные губы. Сону же, прекрасно зная, что его никто не услышит, в привычной манере отвечает:

— Кажется, нам это место и правда не подходит.

Сложить два да два не трудно — Сону понимает, что у главной шишки есть чёртов фетиш на любые задницы: нарисованные и настоящие, женские и мужские. Всё это вообще не важно — всё это, по скромному мнению Сону, не сравнится с задницей Пак Сонхуна и с его фигурой в целом. Пятая точка его непутёвого человека округлая, наверняка упругая, однако кожа на ней выглядит мягкой. И Сонхуну ведь необязательно знать, что Сону никогда не отворачивается, когда он выходит из душа с накинутым только на плечи полотенцем (чтобы вода с волос не капала), да? Совсем необязательно.

— Эх, вот бы какое чудо произошло... Пусть небо рухнет на это сраный офис, пожалуйста.

Сону вздыхает на колкости человека и, закатив глаза, не успевает ему ответить: в кабинет заходит щупленький, невзрачный мужчина лет тридцати, у которого на макушке уже виднеется проплешина. Он встречается взглядом с Сонхуном, только кивнувшим в ответ, и коротко улыбается ему. А этот начальник будто ангела увидел — и, если что, не Сонхуна.

Хреново.

— Прости, что заставил ждать. Присаживайся ближе.

Особое дружелюбие начальника пугает — пугает и то, что он откидывает в сторону все формальности, хотя этика не позволяет. Сону сердито скрещивает руки на груди и смотрит на то, как его непутёвый человек двигается на диване без задних мыслей, а ещё по-царски откидывается на подушки. Придурок.

— Хочешь работать в моей компании? — голос у мужчины сладкий, даже приторный, будто разговаривает с пятилетним ребёнком, который пока не понимает прелести леденцов, взятых с чужих рук, но ему вот-вот внушат, что это лучше, чем жить с родителями. Сонхун только пожимает плечами, продолжая бессмысленно глазеть на потолок. — Знаешь, я никогда не беру сотрудников без опыта работы, но тебя...

Их колени соприкасаются, а на пол падает стаканчик с ручками — они рассыпаются по всему линолеуму и прячутся под столом. А Сонхун, горе луковое, сразу же падает на колени, чтобы собрать это всё. Ну потому что слишком добрый, потому что слишком доверчивый и наивный, да и потому что сидеть на одном месте не умеет.

— Куда?! Сядь на место, Пак Сонхун! — кричит Сону, однако прекрасно понимает, что уже поздно: мужской взгляд, прикованный к сонхуновой заднице, не оторвать, а слюни с подбородка уже не утереть (нет, можно, конечно, но Сону от одной только мысли об этом противно).

— Что вы там говорили?

— Сказал, что могу взять тебя без опыта.

И только Сонхун может понять эту фразу прямо — без скрытого смысла и двойного дна. И только Сонхун может кривить губы не из-за подката, а из-за того, что его просто берут на работу в этот сраный офис. И Сону не понимает, каким дураком нужно быть, чтобы так наивно верить странному мужчине со странными наклонностями.

— А зачем вы?.. — Сонхун не может закончить, потому что не может подобрать нужных слов, глядя на чужие руки, расположившиеся на собственных бёдрах.

И тут Сону не может просто стоять — роняет горшок с погрустневшим цветком на декоративное деревце, которое валится на этого начальника, тем самым прерывая все похабные действия в сторону его непутёвого человека. Мужчина что-то там ворчит себе под нос, но руки моментально убирает, чтобы поймать это деревце — единственное, что уцелело за сегодня.

Выждав момент, Сону открывает дверь тогда, когда мимо кабинета начальства проходит какой-то важный дядька в лице председателя всей этой компании, только-только прибывший из Пусана, чтобы посмотреть, как дела обстоят. А дела здесь, ну...

— Ой, председатель... — негромко говорит мужчина, вжимая голову в плечи — так он становится более крошечным, будто бы ничего такого и не делал до этого момента. Однако Сону считает его мерзким слизняком, поэтому кривит губы, выходя из кабинета.

Сонхун же поднимается с пола, оттряхивая брюки от пыли, и переступает через декоративное деревце, которое всё же падает из чужих рук. Он встаёт напротив высокого мужчины, названного председателем, и хмыкает.

— Не зря я в ваших этих офисах не хочу работать. Тут одни извращенцы!

Он, весь покрывшийся красными пятнами, довольно быстро покидает здание и хмурит густые брови. Его всё начинает ужасно бесить: и дети, почему-то всё ещё тусующиеся на улице, и собаки, и люди. Сону же несётся за ним, едва поспевая: ростиком он, увы и ах, не вышел.

— Козёл! Идиот! Озабоченный придурок! — бубнит Сонхун, а пока идёт, не затыкается ни на секунду и очень хочет размахивать руками от нахлынувшей злости, однако людей пугать не собирается. — Да я лучше с голоду помру, бомжевать буду! Но в офисы я больше ни ногой! Ни за что и никогда!

— А не надо было такую задницу себе делать. Нет, я тебя не виню, но всё же. Костюм бы посвободнее взял, что ли.

Сону продолжает семенить ногами, чтобы успеть за этим длинноногим, — свои силы не использует в условиях гравитации. Рядом с Сонхуном хочется чувствовать себя человеком — пусть мёртвым, но всё ещё человеком. Рядом с ним привычно, иногда бывает и действительно весело, но в целом Сону просто чувствует себя... как дома? Да, наверное, именно это и плотно сидит в голове, но он гонит любые мысли о том, что они близки, или о том, что они друзья, прочь. Нет, Сону давно мёртв, это просто его наказания от кого-то, кто стоит повыше. Привязываться к этому человеку не стоит.

***

В танцевальном клубе, в который Сонхун ходит достаточно давно, появляется новенькая — очень красивая, очень сексуальная и очень целеустремлённая. И Сону поначалу даже и не волнуется — знал бы кое-кто, скольких милых дам его ангел-хранитель уже успел откинуть куда подальше, закатил бы истерику. Однако этот случай природы какой-то особенно настырный, оказывается. Сону целую неделю закрывает дверь в хореографический зал, щёлкая замком, который очень хорошо создаёт видимость закрытого на ключ помещения, но всё напрасно. В один из дней декабря эта девушка врывается в зал с мужчиной, который помог ей открыть дверь, и бросает на тумбу с ноутбуком бумажку со своим номером так, будто будет ждать в кафе напротив, а после просто уходит.

Сону всё это время удаётся избавляться от любых признаков, явно намекающих на романтические отношения и прочую ерунду, в жизни Сонхун: выкидывает подсунутые в карман записки, удаляет из контактов номера, всё-таки успевшие туда попасть, присылает странные статьи о, например, каннибализме; конечно же, чистит диалоги, а на очередной неудачной встрече только пожимает плечами, когда Сонхун в пустоту спрашивает, мол, а сейчас что не так?

С этой же новой подружкой Сону будет разбираться по-другому, потому что она мотает ему нервы похуже остальных. Никому ведь не нравятся неуклюжие парни, да?

К сожалению, сейчас Сону сидит на подлокотнике дивана и наблюдает за тем, как Сонхун выбирает себе рубашку на первое (и, видимо, последнее) свидание с девушкой, коротко записанной в контактах как «Ханыль», прикладывая по очереди к груди.

— Синяя или красная? — снова в пустоту спрашивает он, пытаясь подобрать что-то действительно хорошее.

— Красная.

Несмотря на то, что красная ему действительно к лицу, Сону бы даже не стал портить этот выбор — лично бы сказал ему об этом, будь у него возможность. Быть страшилой в синей рубашке у Сонхуна не получится — не получится и в мешке от картошки, небрежно натянутом на голову.

Сонхун всё же надевает красный шёлк, красиво струящийся по широким плечам и подкаченной груди. У Сону же между рёбрами что-то нежно трепещет каждый раз, когда человек словно слышит его и выбирает то, что просят. Они всегда выбирают одни и те же духи, стоит им заглянуть в парфюмерный магазин, а в кофейне — одни и те же десерты. Наверное, из них бы получилась отличная пара лучших друзей. Возможно, будь они знакомы, Сону никогда бы не позволил себе сделать то, что сделал в итоге.

***

— Привет, хорошо выглядишь, — Ханыль улыбается и поднимается из-за стола, чтобы обнять Сонхуна. Сону же пока держит себя в руках, однако в голове возникает желание вылить на неё чай, кружка которого стоит на подносе проходящего мимо официанта.

— У нас почти парные рубашки, — улыбается Хун, обнимая девушку в ответ за лопатки, и садится напротив.

— Ты совсем дальтоник, что ли? У тебя красная, у неё — малиновая. Совсем уже? — Сону нехотя садится рядом с ними, грозно нахмурив брови. А нехотя потому, что планировал просто походить по кафешке, разведать обстановку, послушать чужие разговоры, а не сидеть здесь и подозрительно глядеть на Ханыль так, будто она представляет прямую угрозу его человеку. Но Сону просто не желает оставлять их наедине: мало ли что у этих девушек в голове.

— Что будешь? Я... ой... — к счастью, Ханыль успевает схватиться за отодвигающийся стул, прежде чем с грохотом свалится на пол. Или к сожалению.

— Ты в порядке? — обеспокоенно спрашивает Сонхун, привстав с места, а Сону только закатывает глаза и отодвигает его стул тоже.

— А ты не видишь, да? В порядке она.

— Да, всё хорошо, спасибо, — она неловко улыбается, поправляя волосы, собранные белым бантиком на затылке, и нормально усаживается обратно. — Тут недавно появился рождественский рулет. Возьмём его?

Удостоверившись в том, что с Ханыль всё точно в порядке, Сонхун тоже занимает своё место, однако он не такой предусмотрительный — падает на пол, прихватив пальцами белую скатерть, на которой очень удобно стоит кувшин с водой.

— Ой, Сонхун, ты в порядке? — спрашивает девушка и облокачивается на этот стол, как бы нависая над ним и глядя на юношу. А сам Сонхун только смотрит по сторонам, надеясь поймать виновника, и хмурит свои идеальные брови.

— Ну аккуратней же нужно быть, Хун-и, — ядовито усмехается Сону, уже не первую минуту рассматривая свои пальцы так, будто смог найти там заусенец (хотя у него их быть не может).

Подошедший к ним официант довольно быстро всё меняет, протирает мокрый пол, а Сону, теперь уставший сидеть на попе ровно, начинает ходить вокруг стола и шептать сгорбленному пареньку, что и ему это всё не нравится. Он бы мог сейчас вообще сидеть на диване и крутить дорамы нон-стопом или смотреть на тренировки Сонхуна, на крайний случай — спасал бы его и его квартиру от пожара, потому что его человек очень любит готовить, только вот навыков в запасе не имеет. Как славно, что официант его даже не слышит.

— Так... на чём мы остановились? Хочешь глинтвейн?

— Давай, только мне безалкогольный.

Между ними возрастает неловкость, но Сону никого не жалеет — даже своего человека. Чем быстрее они разойдутся, тем быстрее этот позор на всеобщее обозрение закончится.

— А платить кто будет? Тебе родители карточку заблокировали из-за того, что тебя на работу не взяли. Ну это так, вдруг ты забыл, — Сону оправдывает всю свою злость тем, что ему ну очень не нравится Ханыль: нос большой, стрелки неровные, да и волосы недостаточно длинные — всё у неё не такое. Впрочем, у всех, кого Сону уже отпугнул от своего человека, всё не так.

А всё потому, что Сону впервые жалеет о том, что не существует в реальном мире как человек. Сонхун ведь однажды может по-настоящему влюбиться, и тогда никакой ангел-хранитель ему не нужен будет — его будет оберегать любовь, а Сону отправится к чёрту на куличики. Однако страшно не это — страшно лишь то, что в один день Сонхуна просто не будет рядом: ни в его квартире, ни в хореографическом зале. Страшно, что кто-то всё же сможет ему навредить, а Сону просто не сможет помочь.

Перед ним когда-то поставили выбор: быть тем ангелом, который появляется исключительно в моменты опасности, или быть тем, который эти моменты предотвращает, бегая за своим человеком, как верный пёс, виляющий хвостом. Сону тогда совсем не знал Сонхуна, однако это не помешало выбрать второй вариант, потому что это немыслимо — не видеть его каждый день и появляться только тогда, когда ему нужна помощь.

— Выглядит вкусно.

Сонхун достаёт телефон и делает пару снимков рулета, только-только принесённого официантом, — он, покрытый карамельной глазурью, будто истекает золотом с примесью шоколадной пасты. Должен быть действительно вкусным. Сону невольно улыбается, когда замечает горящие глаза у своего человека — он всегда искренне и открыто переживает все свои эмоции. Он даже смеётся тогда, когда мыльные пузыри лопаются о его щёки или ладони и оставляют липкий след на коже, — он всегда смеётся. А ещё машет детям в ответ, стоит им заметить заинтересованность Сонхуна в их пузырях, и будто становится ангелом в такие моменты. Он радуется тогда, когда у него нет денег на такси, когда проезжающая мимо машина обливает грязной водой и когда ливень льёт как из ведра. Кажется, это единственный человек (на памяти Сону), кто радуется тому, что пугает остальных.

Наверное, Сонхун — действительно единственный, кто смог пробудить в мёртвом теле крупицы жизни.

— Давай помогу тебе, — любезно предлагает Сонхун, забирая у девушки блюдце, однако локтем зацепляет и вилку, и нож, поэтому они уверенно летят на пол.

— Какая жалость. Себе отрежь, придурок.

Официант снова суетится вокруг их стола и приносит новые приборы, получив сотые извинения от Сонхуна, который продолжает делать то, на чём остановился. Жизнь ничему не учит.

— Ещё с ложечки её покорми, ага. Рук-то у неё нет.

Ханыль, собравшаяся в ответ отрезать кусочек рулета для Сонхуна, тоже роняет приборы на пол и смеётся — Сонхун этот смех подхватывает, смотря на то, как парень-официант снова приносит чистую пару. И былая неловкость между ними куда-то исчезает. Они продолжают есть и смеяться, болтать обо всём на свете и пить принесённый глинтвейн — в стакане забавно плавает коричная палочка, которая бьётся о стекло и веселит этих двоих.

Конечно, тут же клоунада целая, обхохочешься.

Одному только Сону невесело в этой их компании — он сидит весь на иголках и чувствует, как силы заметно угасают. Он понимает, что умирать во второй раз будет ну очень страшно, но ладно, от этого не убежать. Сонхуну в любом случае нужна любовь, которую он будет ощущать и чувствовать, а не та фантомная, которую может подарить ангел-хранитель. Сону придётся принять всё так, каким оно должно быть.

— Я кошек люблю, — Ханыль показывает фотографии своей белобрысой шкурки с красивыми голубыми глазами.

— Я тоже.

— А врать нехорошо, Пак Сонхун. Ты собак любишь.

Когда они заканчивают свою любезную трапезу, Сонхун всё же откуда-то достаёт карту, на которую частенько кидает деньги бабушка — она своего внука безумно любит, а его родителей считает глупыми, раз они пытаются заставить собственного сына горбить спину в офисе, однако ничего с этим поделать не может.

Они идут до дома Ханыль, потому что кое-кто вызвался её провожать, как сраный джентльмен. Он ещё и шарф на чужой шее поправляет, только гляньте. Сону бы обязательно втиснулся между ними и прервал бы все милости, но, к сожалению, не может. Стоит им дойти до дома девушки, как Сонхун прилипает к ней и осторожно обнимает, прижимая к груди за лопатки.

— Может, зайдёшь? Познакомлю с кошкой, думаю, ты ей понравишься.

Сону подходит к ним ближе и, поставив руки в боки, поочерёдно заглядывает в глаза этой парочки. Ну какая наглость! Кошку она ему хочет показать, ну конечно, как будто Сону не знает все эти женские выходки. Всё он знает, проходили! И Сону обязательно примет весь любовный интерес Сонхуна, но когда-нибудь попозже, ладно?

— Пак Сонхун, скажи, что устал, и пойдём домой. Иначе я сломаю тебе бойлер, будешь всю оставшуюся жизнь мыться в холодной воде.

Сонхун почему-то совсем немного кривит губы: опешил. И теперь недолго думает над ответом, выдавая:

— Давай в другой раз, я немного устал.

— Да, хорошо. Тогда до встречи? — наверное, Ханыль расстроена, однако не то чтобы Сону очень ей сопереживает или что-то в этом духе. Её грустная мордашка не вызывает никакой жалости в груди.

— И нечего так наигранно расстраиваться.

Сону ну очень доволен собой: Сонхун снова его будто слышит и делает то, что вздумается ему. Попрощавшись с девушкой и повернувшись в противоположную сторону от её дома, они оба теперь шагают по тротуару. Плечи человека заметно опускаются — опускаются и уголки губ ангела, некогда составлявшие улыбку.

— Эй, уже скучаешь? — Сону, нахмурившись не со злости, подходит слишком близко и наблюдает за тем, как появляются морщинки на чужом лбу и как Сонхун нервно бегает глазами по окрестностям в попытках найти киоск, в котором продают любимые сигареты. Однако он ничего не понимает — с чего вдруг такие перемены?

— Кажется, я всё-таки схожу с ума, — тянет человек, теперь точно направляясь к киоску.

Эта дурацкая привычка курить, когда сил практически не остаётся, с Сонхуном достаточно давно. Сону впервые видит его курящим только спустя полгода своей работы нянькой. Сонхун, пусть и держится от постоянных налётов родителей, отказов и от хореографического зала, и от школ, всё равно не сдаётся — только тянется к сигарете. Нечасто, конечно, чтобы не угробить здоровье (он ведь танцор), но всё равно курит и пробует заново. Снова и снова.

Сону шагает за ним следом, стараясь останавливать сильный ветер, прохладой касающийся голой шеи, ведь если заболеет, то некому будет заботиться о Пак Сонхуне. Остаётся только призрак в лице Сону, которому ну никак нельзя касаться человека, как бы сильно ни хотелось.

***

Ямараджа вызывает Сону к себе той же ночью, когда Сонхун уже спокойно спит, обнимая подушку руками, — он всегда так делает, а ещё иногда мило скулит от усталости во сне, если вдруг проводит весь день в зале. Сону всегда сидит напротив, смотрит на него и думает, что же он может сделать. Однако никакие идеи в голову не лезут — ничего не придумал. А тут тётушка вызывает.

Ямараджа, верховенствующий дух, управляющий другими такими же существами и распределяющий наказания и вознаграждения, становится для Сону неотъемлемой частью неживой жизни, как и Сонхун. Никто никогда не замечал, чтобы Яма звала к себе кого-то больше двух раз, однако Сону тусуется у неё чуть ли не каждую неделю — чаи гоняет. И он ни одной встречи не пропускает, ведь это единственный чай, который дух может по-настоящему ощутить пустотой своего тела.

— Сонхун влюбляется.

— И вам доброй ночи.

Сону садится на мягкий диван, стоящий посреди большой комнаты. В ней — очень много стеллажей, забитых манускриптами чужих жизней. Где-то там же есть и его история — короткая, продлившаяся всего двадцать лет, но она всё ещё есть.

— Чай?

— Да, пожалуйста.

Ямарадже уже около пятисот лет, однако она по-прежнему считается самой молодой и самой сильной смотрительницей душ в своих кругах.

Тонкая женская рука протягивает полную чашку из излюбленного чайного сервиза. Чашки эти хрустальные, будто отлитые из сахара — всё видно насквозь. Женщина же хмыкает, подмечая детское любопытство молодого призрака, который как-то охотно делает вид, что ему совсем не интересно, в кого там влюбляется его человек.

— Только есть одна странность.

— Какая? — Сону делает большой глоток тёплого чая, опустошая чашку практически наполовину. На пухлых губах остаётся приятный цветочный привкус с примесью лайма и мёда. Он смотрит на свои кеды — выглядят уже совсем потрёпанными, смотрит и на джинсы, в которых явился в гости, — и они оставляют желать лучшего. Наверное, хорошо, что он невидим для окружающих, иначе Сонхун, увидь этого оборванца, ходящего по пятам, испугался или прогнал бы метлой, которую не жалко.

— Твои силы не исчезают — только крепнут.

Ямараджа — неглупый дух, прекрасно знает, что это значит, однако не совсем понимает, как это возможно. Сонхун ведь ни разу не видел Сону.

— И что теперь? Мне за ними обоими присматривать? Да я лучше в Ад отправлюсь первым рейсом.

— Скоро узнаем.

Они допивают чай в полной тишине — не слышно даже приятных мелодий на фоне, которые Ямараджа умело создаёт при помощи лёгкого ветра. Не слышно ничего, кроме этого лёгкого стука хрусталя о хрусталь (чашку ставят на блюдце). Сону, поднимаясь с дивана, прощается с женщиной и уже возвращается домой. Сонхун уже не спит — только сидит на кровати и беспокойно оглядывается по сторонам, сверкая глазами-пуговицами.

— Кошмар?

— Показалось.

Сону снова кивает самому себе, а Сонхун ложится обратно, продолжая смотреть в ту точку, где сидит призрак, безуспешно пытающийся снять с себя кеды уже третий год, прежде чем лечь в постель. Конечно, чистое постельное бельё он не испачкает, однако всё ещё не может привыкнуть к тому, что всё так: напоследок прожитый день вышел жалким, как и все двадцать лет проведённой в простом существовании жизни, и эта одежда напоминает об этом даже после смерти.

Рука Сонхуна тянется к пустующей стороне кровати. Ещё чуть-чуть — и обязательно коснётся чужого бедра. Сону дёргается, однако желание ощутить прикосновение застилает разум — он совсем немного двигается ближе, чтобы ощутить лёгкое тепло от сонхуновых пальцев, которые касаются колена. Кажется, и Сонхун чувствует это — улыбается, расслабляется, закрывает глаза и совсем скоро засыпает, оставляя Сону один на один со своими ощущениями.

***

— Тогда пойдёшь работать в компанию отца. Мы хотели, чтобы ты добился всего сам, но, как вижу, ничего не получается.

Госпожа Пак уже пять лет занимается автомобильным бизнесом и уже четвёртый год (ровно столько же лет назад Сонхун окончил университет) корит себя за то, что в школе посмела отправить своего ребёнка на танцы. Сонхун ведь давно не считает это каким-то хобби — для него это теперь какой-то особенный вид (мазохистского) удовольствия.

— Не пойду, — Сонхун замирает с палочками в руках. Каждый визит в родной дом заканчивается одинаково: либо нервный срыв госпожи Пак, которая мало понимает, как принимать такие простые отказы, либо нервный срыв её сына.

— А я тебя больше не спрашиваю. Пора взяться за голову. Тебе двадцать пять лет! Мне тебя ещё столько же содержать, милый мой? Сейчас папа придёт, мы всё обсудим.

— Нет.

— Да, Сонхун, да.

Сону тяжело вздыхает. Ему ужасно хочется потянуть человека за руку и увести отсюда, потому что это не дело. Если бы однажды перед ним поставили выбор: «быть сиротой» или «быть сыном тех родителей, которые ни черта не заботятся о тебе», — он бы, даже не подумав, стопроцентно выбрал первый вариант. Так было бы лучше — так он бы ни за что и никогда не позволил себе быть слабым.

Сонхун, найдя подходящий момент, спасает себя сам — пока мать отвлекается на чей-то звонок, удирает из квартиры и, небрежно накинув на плечи куртку, хлопает дверью. Сону же не знает, что ему делать, потому что видит эти опущенные плечи, нахмуренные брови и слышит, как тяжело вздыхает его человек. Ему тяжело, конечно, — это трудно не заметить. Сонхун наверняка завалиться спать по приходе домой и обязательно уснёт, несмотря на все попытки найти подходящее положение.

Куртку так и не застёгивает — идёт дальше, не обращая внимания на то, как морозный ветер кусает за бока и обдувает больную спину. Сону старается сделать всё, чтобы это ветер только запахивал крылья верхней одежды и переставал касаться бледной кожи. И, конечно, он только этим и занимается — даже не замечает, что светофор неприветливо сменяется на ярко-красный, а Сонхун почему-то продолжает шагать по дороге, готовясь встретиться с машиной. Не бережёт себя совсем, а Сону будто заново проживает то, что пережил в свои двадцать лет, — смерть у него другая, но ужас всё такой же: настоящий.

Сону боится, что не сможет ничего сделать и по итогу просто упустит своего человека, которого обязался (и даже клялся) охранять, — и тогда он точно не сможет прикоснуться к нему.

Однако мёртвое тело реагирует куда быстрее.

Ангелам-хранителям категорически запрещено прикасаться к своим людям, но Сону, даже это осознавая, хватает его и крепко прижимает к груди, зажмуриваясь от сильной боли, пронзающей всё тело разом. Однако это не мешает ему крепко стоять на слабых ногах; он сворачивает на обочину.

Сонхуновы руки оказываются на чужой спине — от его касаний так больно, что Сону обязательно бы заплакал, если бы умел. Но несмотря на это, он не отпускает и даже не открывает глаза.

— Наконец-то. Я думал, что правда сошёл с ума, — голос Сонхуна обращается ровно к нему — вокруг всё равно ничего уже не слышно. Взгляд тоже зацепляется за Сону. Он точно смотрит на него, прижимаясь к слабому телу, а его это красивое лицо находится ужасно близко. Слишком близко. Сонхун держит в ответ так, будто боится, что Сону вот-вот исчезнет. Или Сону всё это просто кажется? Просто хочется, чтобы так было на самом деле?

— Ты видишь меня?

— Вижу.

От очередного прикосновения мутнеет в глазах, но Сону совсем не против, ведь Сонхун перемещает одну руку на его щёку, а второй всё так же ранит поясницу.

— Знал бы, что это сработает, давно бы попытался.

— Придурок.

Сонхун улыбается даже глазами, а Сону, несмотря на невыносимую боль, чувствует себя достаточно счастливым. Ему ужасно нравится держать Сонхуна за плечи, пока его осторожно, но обжигающе ласкают большие ладони, ему ужасно нравится чувствовать отдалённое тепло — ему, в конце концов, нравится, что Сонхун ему отвечает.

— Эй! Нет-нет! Нет! — Сонхун глупо цепляется пальцами за воздух, пока Сону неспешно растворяется в его руках. И боли уже никакой нет, и тепла совсем не чувствуется. Сону снова ничего не чувствует.