still with you.

— Чёрт.

Сону сидит на диване у Ямараджи, которая смотрит на него, как на врага народа, а после ещё и натягивает на переносицу очки — ух, это совсем плохо. И он обязательно бы сбежал, но противостоять сильнейшей женщине просто нет смысла.

— У меня две новости.

— Хорошая и плохая?

— Обе плохие, — говорит она, в то время как Сону боязливо пересаживается на кресло, находящееся напротив её стола, и вздыхает, принимаясь слушать. — Во-первых, ты наказан за то, что прикоснулся к человеку. Во-вторых, тебе идёт плюс в карму за то, что ты его спас, потому что спасение человеческой жизни дорогого стоит. Ты можешь загадать любое желание.

— Прям любое? — Сону усмехается, потому что прекрасно понимает, что желания просто так, направо и налево, не даются.

— В пределах разумного, конечно.

— Прямо сейчас?

— Нет, ты можешь подумать. Возьми перечень возможных желаний, выбери одно и скажи мне, что выбрал, не позже новолуния.

— А какая вторая новость? — Сону хватается за лист и прячет его в карман ветровки. В теле всё ещё ощущается острая тяжесть, однако он ни о чём не жалеет — с радостью бы повторил нечто подобное.

— Сонхун должен стать наследником автомобильного бизнеса отца, поэтому перестань ему помогать и мешать. Это прописано в его судьбе, Сону, поэтому с танцами у него ничего не выходит, да и не выйдет.

Сону замирает, остатки его сердца — вместе с ним. Нет, он ведь не может быть простым офисным работником, у которого из расписания только: работа-дом-работа-дом. Сонхун — буквально лучший танцор, и это не его скромное мнение, которое он вставляет везде, где ни попадя, — это мнение большинства и мнение экспертов, которые вывешивают в коридорах студии рейтинги. Ну не может такой талантливый человек быть в офисе, не может он тупо сидеть и клацать по клавиатуре. Зачем тогда нужен талант? Зачем это всё, если всё давно предрешено, а то, что хочешь, никогда уже не получишь?

— А я? — становится ужасно интересно.

До своей смерти Сону не верил в это, поэтому не посещал церковь, не интересовался религией, однако если всё так, если и вправду всё за тебя порешали ещё до твоего рождения, то... не жестоко ли это? Разве это нормально — отправлять ребёнка в жизнь, полную дерьма, когда прекрасно это понимаешь?

— Ты сам выбрал свою смерть. Но твои наказания скоро бы закончились, ты просто не дождался. А жаль, милый.

Сону уже давно и глубоко всё равно. Даже если и так, то он ни о чём сейчас не жалеет: жизнь — полная херня, судьба — подавно.

Сонхун — наследник компании его отца? Нет, сам он этого не хочет, а Сону ему любыми способами поможет, даже если снова нарвётся на неприятность и наказания. Он ведь не зря является ангелом-хранителем, верно? Плевать уже, что будет с ним потом — плевать и на Ад, на и Рай, — всё это сейчас кажется полной чушью. Куда бы он ни попал, уже всё равно: даже будучи мёртвым и пытаясь искупить свои грехи, Сону с трудом, но понимает, что ни в одном из миров нет и капли справедливости. Он уже наказан за то, что страдал, — Сонхун тоже счастливым не станет, если будет председателем компании.

Всё херня.

***

Вернувшись в квартиру, Сону застывает на полпути — прямо посреди гостиной. На полу валяется тонна (если не больше) вырванных из тетрадей, из альбома листов, на которых виднеются какие-то фразы и слова. Бумага буквально повсюду — далеко не только на полу: на диване, на полках и там же, где сидит Сонхун, снова чёркая на листах чёрной ручкой.

«Как тебя зовут?»

«Ты можешь показаться ещё раз?»

«Ну пожалуйста, давай»

«А переписываться мы можем?»

«Я купил ручек»

«И бумагу»

«Ну напиши чего-нибудь»

— Ты тут? — спрашивает Сонхун, резко оборачиваясь и смотря куда-то сквозь Сону — туда, где его даже нет. С колен он подниматься не собирается, как маленький ребёнок, ей-Богу.

— Ты что тут устроил, м?

Сону правда не знает, что делать, — он вообще к такому даже не готов. И никогда не был готов. Да, желание поговорить до сих пор очень сильное, но, во-первых, ему нельзя нарушать запрет, во-вторых, заговорить с Пак Сонхуном до одури страшно.

— Ну давай же, сделай что-нибудь.

Сонхун всё же поднимается на ноги — он шагает куда-то в сторону Сону, однако проходит в паре сантиметров от его плеча. Слышится характерный звук бьющейся посуды о пол — Сонхун роняет чашку. Между прочим, его любимую: белую, с кошачьим хвостиком чёрного цвета.

— Перестань.

— Вот так, например. Нет? Ты же всегда так делаешь, ну! — Сонхун, весь растрёпанный и сейчас больше похожий на побитую собаку, поджимает губы — теряет всякую надежду. Он, так и не переодевшись после встречи с родителями, до сих пор ходит в этом свитере с растянутыми рукавами, а волосы у него забавно торчат кверху — слишком часто зачёсывает их пальцами. А Сону ужасно хочется поправить, сделать всё так, как было.

Чтобы не было больно смотреть на него.

— Я правда думал, что у меня глюки, что пора давно к врачу или даже в дурку, но... не особо-то и хочется туда, потому что с тобой не страшно.

Сонхун чувствует, что его слышат, — и Сону это видит. А ещё он видит, что ему плохо, — даже после отказов некоторого количества агентств таким расклеенным, как утонувший в ванной бумажный кораблик, и расстроенным не был. Сону очень хочет помочь, однако, кажется, делает только хуже, даже если не осознаёт этого. Сонхуну тоже было больно, когда он обнимал его?

Теперь ему, помимо нелюбимой работы, приходится думать и о призраке в своём доме.

— Ну пожалуйста, сделай уже что-нибудь. И я обещаю, что перестану истерить. Тебе же это не нравится, я знаю.

Сону приподнимает уголки губ, потому что улыбается Сонхун, и сжимает пальцами края стола, облокачиваясь на него всем телом. А ещё он смотрит на него и только на него — такой красивый.

Ладно, Ад — так Ад.

Сону подходит слишком близко — осколки от некогда бывшей чашки-кота начинают шевелиться, собираясь в безобразную кучку, а после — в то, что было разбито несколько минут назад. Сонхун же облегчённо выдыхает, прикрывая глаза.

— Спасибо.

Засыпает он не скоро — только под утро. Сонхун глупо смотрит в ту сторону, где сидит Сону, и лежит уже который час на боку. Больше он не задаёт никаких вопросов и даже не пытается говорить — Сону молчит вместе с ним. В груди возникает совершенно новое ощущение, и он жалеет о том, что после смерти тоже может что-то чувствовать. Это ощущение такое странное, запутанное, однако Сону ничего не может с этим поделать: как тогда не мог, так и сейчас, потому что руки связаны.

Когда Сонхун наконец-то засыпает и перестаёт ворочаться, Сону вытягивает из кармана свиток с предложенными вознаграждениями за спасение жизни и принимается внимательно читать.

«Сократить срок наказания на три года»

Нет, если бы была возможность, он бы обязательно продлил этот срок.

«Встретиться с умершими родственниками в загробном саду»

Ему просто-напросто некого там видеть — Сону никого и не знал, поэтому следующее.

«Поспособствовать перерождению домашнего питомца»

Чушь полная, да и, к счастью, Сону всегда был один. У Сонхуна тоже никогда не было питомца, которого он мог бы ему по новой подарить.

Однако уже на последнем варианте замирает сердце — замирает и Сону.

— Стать человеком на один день.

Даже вслух произносит, но это всё ещё странно звучит. Серьёзно? Это шутка такая? Жить ещё один? Он же специально умер, чтобы вообще больше никогда не жить, а тут... Но взгляд всё же падает на мирно спящего Сонхуна, а решение принимается само собой. Да, жизнь — очень страшная штука, да и совсем не для него. Но тогда Сону не узнал бы Сонхуна. Он всё запрещает себе думать и мечтать о том, чтобы провести с ним настоящий день видимым и телесным, но раз так... может, стоит попробовать?

***

Но Сону не может решиться.

Проходит целая неделя с того момента, как Сонхун понимает: в доме он не один. Однако больше он не пытается говорить с ангелом — просто лежит на кровати, прежде чем заснуть, смотрит и водит рукой по пустой стороне, аккуратно заправленной одеялом. Он целую неделю расстилает эту кровать на двоих.

Страшно, и Сону признаёт: он самый настоящий трус, поэтому просто плетётся хвостиком за Сонхуном, снова вечерами пропадающим в хореографическом зале и изводящим себя одним и тем же танцем. Он часто падает на пол, однако уже через минуту поднимается на ноги и начинает всё по новой.

Что ему стоит сказать, если он вдруг осмелится побыть с Сонхуном? Захочет ли сам Сонхун провести целый день с своим названным ангелом? А что, если не захочет? Где ему тогда быть все двадцать четыре часа?

От постоянных мыслей об этом раскалывается голова — Сону даже выходит из зала, пока Сонхун тренируется, чтобы быть не так близко к нему и бессмысленно ходит кругами в коридоре. Всего однажды он подслушал, что в соседнюю студию на днях приезжает известный танцор и продюсер, который очень и очень нравится его человеку. Так что голова разрывается и по этой причине — как устроить их встречу? Как заставить Ли Кана увидеть танцующего Пак Сонхуна? Потому сам Сонхун мало осведомлён, ведь не ходит по тем путям, которые от и до обклеены афишами и прочей рекламой.

— Да. Что? Нет, я ничего такого не говорил, — человек лежит на полу, подбрасывая полупустую бутылку с водой и крепко придерживая телефон у уха — отец звонит.

Сону, вовремя вернувшись обратно в зал, заинтересованно подползает ближе, чтобы слышать голос мужчины по ту сторону.

— Мама сказала, что ты подумал над предложением. Почему не дождался меня?

— Я не думал. И не буду, — отвечает Сонхун, после чего сбрасывает вызов, откладывая подальше от себя телефон вместе с бутылкой — она медленно катится к зеркалам. Он долго молчит, восстанавливая дыхание, а у Сону в груди что-то щемит — он не знает, что это, однако понимает: больно.

— Если бы ты был тут, что бы ты сказал?

Конечно, и раньше он не мог ответить. Но ему уже однажды ответили, глядя прямо в глаза, — Сону этот момент никак не может забыть, поэтому он чувствует себя паршиво, раз может туп смотреть и молча сожалеть.

— Сказал бы, что ты справишься и что я помогу тебе. Хотя... нет, это всё утешительные глупости. Они никогда не работают, поэтому... я бы просто взял тебя за руку и сказал бы, что найду этот чёртов выход для тебя. Я тут рекламу видел, на днях должен приехать твой любимый танцор из Китая. Я просто подброшу тебе флаер, а ты...

— Хочу увидеть тебя. Ещё разочек.

Сону, прерванный чужой репликой, замирает.

Пак Сонхун, какого хрена?

Сону глупо пялится на вздымающуюся грудную клетку, спрятанную за тонким слоем какой-то потёртой кофты, на мокрые от пота волосы, прилипшие ко лбу и вискам, на тонкие ленты васильковых вен, обрамляющие руки и прячущиеся под закатанными рукавами, — пялится и на влажные, приоткрытые губы, а ещё, наверное, впервые хочет чего-то так же сильно, как и его человек.

Хочет в ответ — хочет так, чтобы было видно.

— И я хочу.

Сону не совсем понимает, почему Сонхун так резко и как-то совсем испуганно дёргается, но когда поворачивает голову к зеркалам, увесившим всю стену, замечает в отражении самого себя — сам подпрыгивает на ноги, подобая Сонхуну.

— Твою мать... — произносит Сону на выдохе и вытягивает руки перед собой, а после стучит ладонью по плечу, ойкая. — Что за?..

— И как это вообще работает? Мне стоит только попросить?

До Сону не сразу доходит, однако теперь он понимает: это его вознаграждение. Он слишком сильно хотел — и вот, теперь стоит напротив Пак Сонхуна — вполне живой, видимый и ощутимый. Всё это смущает его, потому что его человек откровенно-таки пялится, а с его лица пропадает былая усталость. Он выглядит довольным — он выглядит счастливым.

— Ты красивее, чем был в прошлый раз.

— Заткнись.

Сону делает боязливый лаг назад, однако Сонхун успевает схватит его за руку и притянуть к себе для того, чтобы обнять. Эти объятья очень крепкие, а ещё пахнут живым телом — живой плотью, от которой Сону отвык. Он чувствует большие ладони на своей спине, подбородок — на плече, а тёплое дыхание — на шее. И покрывается мурашками.

Это даже не больно, нет, — это чертовски приятно.

— Сколько у нас времени? Это ведь не навсегда, да?

— Один день.

Голос Сонхуна звучит ещё приятнее, когда обращается напрямую, — такой мягкий, будто бархатный, такой глубокий и внимательный. Сону даже не может заставить себя выпустить человека из собственных рук.

— Ну, и на этом спасибо.

Они стоят так целых пять минут, и Сону находит их объятья идеальными, даже правильными, потому что Сонхун — его недостающий паззл, идеально ему подходящий. Сонхунов подбородок на плече Сону — подбородок Сону на сонхуновом плече — это, кажется, идеальное сочетание. И рядом с человеком он чувствует себя защищённо, потому что сам невероятно худой, а у Сонхуна крепкое телосложение.

И они, наверное, так бы и простояли целую вечность, которая длилась бы всего один день, однако в хореографический зал врывается миниатюрная, но сердитая женщина.

— Это вы там туалет загадили? — конечно, ворчливую женщину-уборщицу сейчас заботит только это.

— Нет? — Сонхун нехотя выпускает Сону из своих объятий, однако, мало желая увеличивать расстояние, оставляет ладонь на талии и прижимает к себе, держась за прохладные пальцы. Правильно, пусть держит, иначе прямо сейчас Сону улетит, как воздушный шарик.

— А кто? Ровно час назад я всё отмыла, а сейчас там снова безобразие! Кроме вас, ту никого больше и не осталось, — всё так же ворчит женщина, оставляя на полу своё ведро с всяческими принадлежностями (щётки, моющие), а после направляет на них жёлтую тряпку, грозно смотря с приподнятой головой. — А ну, признавайтесь.

— Это ведь не ты? — Сонхун подталкивает Сону, сосредоточенного на их сцепленных ладонях, бёдрами. И всё же они идеально сходятся.

— Нет, я вообще не хожу в туалет.

— Ну вот. Извините, это были не мы, — Сонхун переводит взгляд на женщину, а Сону просто пожимает плечами.

И всё-таки в том, чтобы быть невидимым, есть плюсы: не начинает таять от касаний, не забываешь собственное имя от одной только руки, поглаживающей плечо. Сону правда начинает забывать всё, когда смотрит на своего человека — на красивый острый подбородок, на еле заметную щетину, на пушистые ресницы и на эти родинки на бархатистой коже. Он такой...

Вау...

— Ещё не насмотрелся?

— Что, прости?

Женщина уже вовсю протирает зеркала, не обращая никакого внимания на парней. Сонхун же послушно ждёт, когда Сону там на него наглазеется, однако даже не замечает, как засматривается сам: красивый, юный, у него блестящие глаза, впалые, бледные щёки и такие ровные пухлые губы, что обалдеть можно.

— Пойдём отсюда, — Сонхун осторожно сжимает его ладонь, а после выводит за собой сразу из здания. Они так и держатся друг за друга, боясь лишний раз прервать касания.

Как только они выходят из здания, Сону чувствует, как сильно кусается ветер — теперь щиплет кожу. И это ощущение такое странное, оно давным-давно позабылось. У Сонхуна с собой нет ничего, что могло бы прикрыть хотя бы его, поэтому он тянет Сону за руку и ускоряет шаг, а после и вовсе переходит на бег. С каждым новым шагом Сону чувствует свои работающие лёгкие, жгучий воздух в них и понимает, насколько он хлипкий человечек.

Однако эта неприятная боль ему не важна — важен только Пак Сонхун, который сейчас может его видеть.