still with you.

Сонхун восторженно (потому что снова искренне проживает все свои эмоции) рассказывает о том, как в детском саду придумал истории о призраках, которых он видит, за что потом был, конечно, наказан родителями — глупости ведь. А Сону просто смотрит на него, хлопая глазами и заметно утопая в мыслях: хочется просто по-человечески взять его за руку, погладить по голове и наконец почувствовать всё это сполна, пока есть возможность. Но он трус.

Но Сонхун ему нравится — так нравится, что ни действий, ни слов больше не находится.

— Устал?

— Нет.

— А ты другие слова знаешь?

— Да.

Сонхун смеётся и, осторожно хватая Сону за руку уже во вполне привычной манере, садится с ним на диван. Включает телевизор и нарочно не делает звук громче: хочет сохранить атмосферу, которая успела между ними выстроиться. А Сону чувствует себя как дома. Конечно, всё это для Сону и есть дом, пока он отбывает своё наказание за опрометчивый поступок. А потом он уйдёт в тотальном одиночестве, оставив свой дом навсегда.

Зря он, наверное, выбрал всё это (и вид наказания, и своё вознаграждение), однако, глядя на происходящее и довольного Сонхуна, не может жалеть совсем. Так у него хотя бы будет один хороший день за всю жизнь, когда никуда бежать не нужно, когда никто не лезет и не учит чему-то, о чём слышать уже тошно.

— Вина?

Сонхун редко пьёт соджу — только, может быть, за компанию. И одевается он красиво, всегда вкусно и как-то дорого пахнет, выбирая хорошие парфюмы, но в нём нет вот этого богатого и напускного. Он — это он, неидеально-идеальный Пак Сонхун.

И, наверное, поэтому он так понравился Сону.

— Давай.

Он разливает по бокалам своё любимое бордо и тащится с ним на диван, осторожно протягивая Сону один на тонкой ножке. Сам удобнее размещается на диване, смотря на телевизор и делая один глоток. Однако идущий мультфильм не интересует — его интересует один только Ким Сону, сидящий под боком.

— Почему ты такой худой?

— Потому что.

— А почему всего один день?

— Потому что.

— А почему...

— Заткнись, — отвечает Сону, резко поворачивая голову и смотря на Сонхуна, начинающего смеяться: он ведь этого и добивался, любит лишний раз, видимо, поглумиться. Ну вот нравится ему его злить, нравится раздражать, потому что лицо у Сону очень мило меняется: хмурятся светлые брови, сжимаются пухлые губы. Хун в целом считает его очень милым и забавным.

— Ты правда хочешь смотреть «Ледниковый период»?

— Почему нет? Я совсем его не помню.

— Ладно, — на выдохе произносит Сонхун, после чего добивает своё вино и, поставив бокал на журнальный столик, вдруг валится на чужие колени головой. Сону практически подпрыгивает: неожиданно.

— Эй, тебе что, негде лежать? — Сону давно избавившись от бокала, поднимает руки в воздухе, потому что не знает, куда их деть. Он ведь менее наглый, чем Пак Сонхун.

— Где хочу, там и лежу. Это моя квартира, да и ты всё равно внимания не обращаешь.

— Ага, попробуй не обращать на тебя внимание. Ты мёртвого достанешь. Кстати, уже это сделал.

— Не смешно, — но Сонхун почему-то негромко смеётся, удобнее устраиваясь на чужих коленях.

Сону уже не первый раз тает, когда слышит этот смех, — вот и сейчас не отказывает себе в удовольствии приподнять уголки губ (просто не выдерживает, потому что делает это совершенно неконтролируемо). Руки сами по себе опускаются на чужое тело, однако одна из них довольно быстро оказывается в несильной хватке Сонхуна — он подносит ладонь к ближе к лицу и зачем-то принимается рассматривать.

— Ты ведь видел, как я танцую? — Сону кивает, немного опуская голову вниз и буквально любуясь Сонхуном, который оставляет затею рассматривать худую ладонь — он теперь просто держит её в своей. — Я понимаю, что мне ещё учиться и учиться, но...

— Ты отлично справляешься. Не переставай, не опускай руки, тогда всё точно получится.

— Почему у меня такое ощущение, будто вообще никогда не получится?

Сону поджимает губы: он знает причину и прекрасно понимает, что будет, если перечить едва ли не закону, прописанному в книге жизни. Однако ему всё равно — если Сонхуну не предначертаны судьбой танцы, то он камень. Хочется послать великую судьбу на весёлые три буквы.

— Получится.

— Ну раз это говоришь ты... — Сонхун даже приподнимает уголки губ и прикладывает собственные вытянутые пальцы к чужим — они кажутся крошечными, однако это снова умиляет, да и подходят они идеально.

— А ты знаешь, когда я умру?

— Нет.

Сону уж постарается, чтобы оттянуть этот момент и продлить чужую жизнь: долг и клятва требуют.

— Сону, — Сонхун тут же подрывается с чужих колен, будто вспомнил о чём-то, и садится на диване, подгибая под себя одну ногу. — Прости, ты, наверное, хотел куда-то, а не просто сидеть дома. Хочешь, вызову машину, поедем кататься? Или можем номер в отеле снять, или...

— Всё в порядке, мне нравится быть тут.

— Правда?

— Да, — И Сону хлопает по своим коленям вновь, призывая человека снова лечь, однако Сонхун поступает иначе — резко обнимает и валит их обоих на диван. Узко, конечно, но стоит конечностям переплестись, становится вполне удобно. И всё так, будто именно так и должно быть, потому Сону даже не чувствует неловкости, паники или смущения — он только в ответ обнимает, укладывая ладони на спину и осторожно скользя пальцами в короткие волосы на затылке. Хун, уткнувшийся лицом куда-то в ключицы, улыбается — это нельзя не почувствовать.

— Я очень рад, что ты тут. Спасибо. Наверное, это непросто — вот так появиться. Но спасибо, правда.

Непросто будет уйти, а появиться — так, тупая случайность.

На фоне всё так же идёт мультфильм, который мало кого интересует: Сонхун и Сону слушают разве что ритмичные биения сердец, медленно подстраивающиеся друг под друга. Всё кажется таким странным, таким нереальным, но вместе с тем и самым приятным для них обоих.

— Кстати, а у вас есть там типа главный по духам?

— Есть, ты с ней обязательно познакомишься.

— Смешно.

Сону, усмехнувшись в ответ на комментарий, несмело проводит рукой по чужим волосам и совсем немного отстраняется, чтобы глянуть на то, как прикрываются веки и как мягкая улыбка в сотый раз трогает его губы. Сону даже не верит, что может спокойно это делать прямо сейчас, — просто нереально.

— Сону-я.

— М?

— Я могу тебя как-то вернуть?

— Нет. Зачем тебе это?

— Хочу. Я тоже хочу заботиться о тебе. Ты, наверное, уже устал постоянно бегать за мной и вытаскивать мою задницу ото всюду.

— Ну, вообще, не устал. Пока что.

Разговор на этом и заканчивается, а парни сползают с дивана, решая перебраться в спальню — они оба не замечают, как время неспешно переваливает за четвёртый час утра, и только удивляются, глядя на часы. Сону, усаживаясь на кровать, как-то рефлекторно смотрит на свои ноги — на них сейчас нет кедов, которые он всё мечтал снять, когда сидел рядом с постелью. И вот, мечта сбылась — это вызывает улыбку.

Сонхун позади негромко шуршит одеждой — переодевается в свой домашний комплект, состоящий из шортов и футболки, а после выдаёт Сону нечто подобное, что удаётся найти в шкафу. Переодевается и он, повернувшись спиной к человеку, а после довольно быстро валится на постель вновь, моментально ощущая чужие руки на животе: Сонхун сгребает его в охапку, обнимая со спины.

— Если завтра я проснусь один, я точно запишусь к доктору.

— Могу пойти с тобой, — усмехается Сону, сонно потирая глаза (он впервые за долгое время чувствует, что по-настоящему хочет спать).

Сонхун тоже смеётся, заставляя бледную кожу покрываться мурашками: тёплое дыхание затрагивает затылок и заднюю сторону шеи. А ещё он как-то по-собственнически держится за чужой живот, будто пытаясь быть ещё ближе, но между ними сейчас и так не существует расстояния.

— Как, говоришь, называется место, где ваш этот... ну, дух главный сидит?

— В кофейне, которая недалеко от твоей студии находится. Название не помню, там что-то в названии от звёзд есть. Стоп, — Сону опешил, потому что, конечно, лучше никому об этом не знать, — ты этого не слышал, забудь.

— Хорошо-хорошо, — Хун снова глупо смеётся и всё же прикрывает глаза, потому что чувствует, как сильно хочет спать. Только вот рот у него не закрывается — не то чтобы кто-то пытается это сделать, потому что один-единственный слушатель, спрятанный в собственных руках, даже не против разговоров.

Он рассказывает ещё какие-то истории из детства, которые не коснулись Сону как ангела-хранителя, а потом пытается лениво пошутить, но как-то резко замолкает и причмокивает губами — уснул. Сону только приподнимает уголки губ, потому что ужасно умиляется с любого действия своего человека, и вдруг снова осознаёт: он никогда так хорошо себя не чувствовал. Никогда. И сразу хочется подумать о том, что Рай всё же существует — вот он, держит его тёплыми ладонями и дышит куда-то в шею.

***

Уже с утра Сону думает о том, что это его лучший сон за все прожитые двадцать лет, однако, стоит ему по новой осознать происходящее и увидеть вполне настоящего Пак Сонхуна, который прижимается так, словно Сону рассыпется между пальцев морским песком, всё встаёт на свои места. Конечно, никакой это не сон. Рука осторожно приподнимается с подушки и мягко забирается в волосы на чужом затылке — Сону старается запомнить эти ощущения кончиками пальцев, потому что понимает: уже скоро эта опция снова станет одной только мечтой.

Глянув на часы на прикроватной тумбе, замечает — половина одиннадцатого. Они проспали всего-ничего, однако это ни капли не волнует — Сону волнует только то, сколько там осталось до его ухода и сколько у него есть на то, чтобы попробовать саморучно переписать судьбу своего человека.

К слову, о нём.

Сонхун просыпается лениво, как делает всегда, однако довольно резко приподнимается на локте и одну ладонь прилепляет к чужой щеке.

— Доброе... утро? — Сону смотрит на Сонхуна и просто ждёт, когда он определится с эмоциями, легко читаемыми на лице: испуг, неверие, удивление, но уже спустя пару секунд он просто облегчённо вздыхает и снова кладёт голову на грудь Сону.

— Доброе, Сону-я, — сонхунов голос с утра — самая любимая вещь, которую Сону когда-либо слышал; ничего лучше он пока не нашёл.

— Просыпайся давай, пойдём кое-куда.

— Куда? Ты ведь не хотел никуда ещё вчера, — Сонхун окончательно сползает с Сону, чтобы ему не было так тяжело, и просто остаётся лежать на матрасе, а ещё особенно ласково ему улыбается.

Сону, наверное, выглядит ужасно с этими растрёпанными волосами, которые при жизни-то с большим трудом поддавались укладке из-за обесцвечивания, с красноватыми от недосыпа глазами и совершенно домашней одеждой, одолженной человеком. Однако Сонхуна всё более чем просто устраивает — он поэтому не спешит отстранятся или подниматься с кровати вовсе.

— Теперь хочу. Всё, пойдём, — он поднимается на постели, двигается ближе к краю и спускает ноги к прохладному полу, но встать не может — чужие руки снова цепляются поперёк живота, а чужое лицо упирается в поясницу.

— Ну ещё минуточку, пожалуйста.

— Сонхун, вставай.

И ему приходится, потому что, кажется, Сону уже готов кусаться (не то чтобы кто-то на самом деле против) или снова ударять по плечу. Он правда поднимается под натиском одного чужого взгляда и даже больше не спешит прилипать к Сону, прилично держа дистанцию.

Сону очень переживает (Сонхун только интересуется, куда они идут) и прям чувствует, что им стоит выйти пораньше — наверное, всё же ангельская чуйка его никогда не подведёт. Ведь всё вполне может сложиться далеко не так, как он планировал. Но стоит человеку снова взять за руку и лениво переплести пальцы, всё становится куда лучше — тревога в груди замолкает.

***

— И что мы делаем у студии 1MILLION?

Сонхун когда-то ходил сюда (примерно месяц), однако его группу быстро расформировали, а сам он уже чуть позже перевёлся в ту студию, что находится поближе к дому. Да и все, кто ходит именно сюда, рано или поздно становятся настоящими танцорами, у которых для этого есть талант. Сону теперь не трудно сложить два плюс два.

Чёртова судьба.

— Хочу посмотреть на то, как ты танцуешь. Пойдём?

— Но почему здесь?

Сону, игнорируя его вопрос, идёт прямиком к небольшой стойке, за которой сидит девушка, — Сонхуну, конечно, приходится идти следом, потому что оставаться за дверью в одиночестве как-то мало хочется. Берут они разовый абонемент в свободный зал на втором этаже — как вычитал Сону, съёмки с этим Ли Каном будут проходить так же на втором этаже, поэтому шанс какой-никакой есть.

— Эй, Сону-я, не хочешь ответить на вопрос? — негромко говорит он, шагая чуть позади и пытаясь нагнать куда-то спешащего Сону.

— Просто... тут красивые залы, — намекает как раз на тот, что они взяли (полностью зеркальный, а снаружи видно все его внутренности — можно смотреть на тренирующихся даже с закрытой дверью). — А ещё тут предоставляют материалы ко всем урокам, ты ведь знаешь. Удобно ведь.

Сонхун, конечно, хмурится, потому что аргументы у Сону не лучшие, но всё равно бросает куртку на пол в хореографическом зале и надевает сменку, которую ему пришлось потащить с собой по прихотям светловолосого чуда, сейчас подключающего телефон к колонкам. Несмотря на своё небольшое недовольство, Сонхун всё равно поднимается на ноги и лениво разминается, потому что в любом случае будет танцевать столько, сколько скажет Сону, пока он вообще того хочет.

— Давай я выберу музыку? Мне особенно нравятся некоторые твои танцы...

Начинает с западных хитов, хореографии с которым Сонхун когда-то давно ставил сам, а после всё же переходят на корейские. Сону любуется своим человеком, потому что ему нравится абсолютно всё: какую бы песню он ни включил, Сонхун всё равно кажется идеальным. Однако тревога в груди снова разрастается — вдруг не получится?

И вот проходит час: Сонхун изредка останавливается или работает не в полную ногу, потому что довольно быстро устаёт от всех танцев подряд, а Сону всё смотрит в коридор, стараясь найти знакомое лицо, которое тысячекратно видел в рекламах или на постерах. Но никого и ничего не видно.

— Я скоро вернусь, но ты не останавливайся.

Сону выбегает из их зала и бежит к тому, что находится по соседству, — закрыто. И плечи сами собой уже опускаются — как же замечательно всё выходит. Сону тяжело вздыхает и всё же уходит в уборную, проходя ещё несколько коридоров. Он просто умывается холодной водой, чтобы освежить собственный уставший вид (недосып вряд ли виноват — это уже просто хроническое его состояние), и всё думает о том, что случилось: либо съёмки ещё даже не начинались, либо танцор этот давным-давно уехал.

Хреново.

Выходя из небольшого помещения, Сону вдруг вздрагивает и делает шаг назад, поворачиваясь лицом к двери — оттуда с небольшим шумом выходит долгожданный господин Ли, о котором он грезит уже который час, а ещё он зачем-то извиняется, мол, не хотел напугать. Протирая лоб и открытые майки плечи махровым полотенцем, господин Ли прекрасно даёт понять: запись давно пришла, а он наверняка собирается покидать здание.

— Господин, там... — и у Сону просто не остаётся выбора, он просто действует, — правый коридор по каким-то причинам перекрыли, попросили передавать всем.

— О, спасибо. Могу?.. — спрашивает он, намекая на то, чтобы Сону отступил — и он делает шаг в сторону, чтобы не мешать, а после остаётся тупо наблюдать за мужчиной. Лишь бы сработало.

Идти за мужчиной вот так явно, наверное, не самая лучшая идея, но раз Сону умело наврал по перекрытый коридор, подозрений это вызвать не должно — он на это надеется. Из-за приоткрытой двери слышна музыка из того зала, где занимается Сонхун, — играет его любимая «Black Swan», хореографию для которой он учил вместе с одним из участников их былой группы (ставили специально для выступления, куда принимали дуэты). А после уже становится заметным сонхунов силуэт.

Но господин Ли даже не смотрит в его сторону.

Чёрт.

— Извините, а вы уже закончили съёмки? — Сону обходит мужчину, становясь впереди, чтобы вести незамысловатый диалог, и вздыхает — была не была. Приходится шагать спиной, чтобы не задерживать человека; так они неспешно подходят к залу, из которого доносится уже припев (Сону надеется, что это только первый).

— А вы хотели автограф?

— Нет-нет, я не ваш фанат, я... тоже тренер, да, — в голове — каша, но он умудряется выцеплять оттуда какие-то толковые мысли, рождающие откровенную ложь. Но что поделаешь — ради своего человека Сону готов на всё.

— Правда? Вы выглядите довольно молодо, — мужчина усмехается, скрещивая руки на груди, а после смотрит за спину Кима, наверняка находя что-то интересное там — конечно, там Пак Сонхун.

— А вот мой ученик.

Сону, сделав шаг в сторону, открывает прекрасный образ на своего человека, поднимающегося с пола после сделанного элемента. Движения чёткие, резкие и так идеально попадающие в любой бит, который приятно отдаётся куда-то в стены — Сону и господин Ли их тоже чувствуют. Однако, стоит словам из песни пропасть, как Сонхун становится до ужаса мягким, податливым, словно тёплый пластилин, — он мягко водит руками, изображая крылья изящного чёрного лебедя. И выглядит всё это до безумия красиво — Сону засматривается, не сразу замечая то, как меняется лицо мужчины.

Он явно доволен тем, что видит перед собой.

— А он хорош.

— Знаю, да, но... жалко только, что с танцами ему придётся завязать.

— Почему? — мужчина спрашивает, но пока не может оторвать себя от танцев Сонхуна, спрятанного в душной стеклянной коробке.

— Я переезжаю, а он отказывается переходить в другие группы или искать нового хореографа. Ну и... вот. Мне так жаль, потому что он талантливый. Знаете, мне практически не приходилось с ним заниматься — он всегда учил меня, когда я заходил в тупик.

Мужчина кивает с пониманием и осознанием ситуации. Песня заканчивается, а Сонхун заваливается на пол, подтягивая к себе закрытую бутылку воды, которая входит в стоимость абонемента.

— Что ж... я очень спешу, господин...

— Ким.

— Господин Ким. И раз так получилось, что он остаётся ничьим, могу ли я взять его под своё крыло? Я попытаюсь уговорить его, парень-то действительно талантливый.

— Без проблем. Я буду только рад, что он согласится, — Сону отвечает максимально спокойно, потому что не хочет выдавать самого себя и свои наглые планы, однако он правда рад. Мужчина протягивает ему телефон и просит записать номер Сонхуна, но Сону вписывает не только его — умудряется вспомнить и ники от соцсетей, чтобы наверняка. И только после провожает господина Ли к лестнице, возвращаясь в хореографический зал с трясущимися руками и ногами.

— Что случилось? Ким Сону, тебя не было слишком долго!

— Кажется, мне не стоило столько есть вчера. Желудок не привык.

— Сейчас получше? Ты просто... такой бледный. Сходим в аптеку?

Сону не сразу осознаёт, насколько сильно его трясёт на самом деле, однако это помогают сделать руки, мягко ложащиеся на щёки. Ему нехорошо только потому, что план всё ещё ненадёжный. Может случиться что угодно: мужчина потеряет телефон, случайно удалит номер, не вспомнив, кто такой Пак Сонхун, связи не будет и прочее, чего Сону так боится, но... Он просто надеется, что танец его человека надолго останется у господина Ли в памяти — он тогда уж точно найдёт, как связаться с танцором.

— Нет, уже всё хорошо, — Сону очень не хочет об этом говорить сейчас, поэтому довольно быстро меняет тему. — Устал?

У Сонхуна мокрый лоб, припухшие на руках вены, сбитое дыхание, гулко бьющееся сердце и завораживающе блестящие глаза. И стоит Сону разок на них посмотреть, взгляд он больше отвести не может — не получается игнорировать эти медово-шоколадные глаза. Жизнь становится лучше — Сону совершенно не жалеет, что решился на ещё один день в материальном теле, ведь для него это личный утешительный приз. Таким призам обычно не радуются, однако он, кажется, все двадцать лет жил для того, чтобы его получить, — жил, чтобы умереть и встретить Пак Сонхуна.

Всего на один денёчек.

Сонхун тоже не отворачивается — только притягивает Сону ближе за плечи, а после утыкается носом в светлые волосы. Он не знает, что у него случилось ни пятью минутами ранее, ни тремя годами, однако ему достаточно увидеть, как плескается тёмный океан, набитый переживаниями, как поблёскивает морская пена в виде всех его страхов в больших красивых глазах, отливающих зеленой. Они могли бы блестеть по другим причинам, будь Сонхун всегда рядом.

***

Времени у них остаётся немного — его практически нет, оно буквально рассыпается песком между пальцев. Они оба не понимают, как так выходит, что остаётся всего один час до ухода. Поэтому решение просто прогуляться довольно быстро принимается обеими сторонами.

Держать за руку и бросать совершенно спонтанные фразы получается с трудом — разговор в целом не начинается, потому что у обоих стоит неприятный ком в горле. Сону впервые так сильно боится говорить и молчать одновременно. А ещё ужасно ноет сердце — оно готово провалиться в желудок, кишащий кислотой.

Дойдя до большого дорожного моста, выстроенного высоко над речкой, Сону останавливается, осторожно проводя пальцами по уже знакомым перилам, — останавливается и Сонхун, поджимая губы. Остаётся всего десять минут, и привычная пустота снова накроет с головой.

— Ты ведь сразу вернёшься ко мне, да?

Тёмные волосы путаются из-за ветра, портят и без того плохую причёску, довольно близко проезжают машины, которых ну очень много: все спешат домой. А Сонхун теперь осторожно держит ладонь Сону двумя своими, потому что он такой хрупкий и совершенно точно крошечный — может вот прям тут сломаться.

На мосту неуютно. Машины позади, холодная вода — спереди, и вся эта смесь заставляет лишний раз прижиматься к спокойному Сону, который почему-то решил провести их последние минуты именно здесь.

— Знаешь, сколько людей покончило с собой на этом мосту?

Этот мост — действительно последнее воспоминание для многих людей — сосчитать по пальцам даже не получится. Но в новостях часто говорят о новых трупах, часто прибавляют к огромной цифре ещё по одному ушедшему человеку. И Сонхун догадывается, о чём пойдёт речь, поэтому набирает в лёгкие морозный воздух, чтобы дослушать до конца.

Сону просто нужно рассказать ему всё, ведь, если узнает, с каким слабаком провёл свои двадцать четыре часа, отпустит без сожалений — жить ему станет куда проще без этой калеки. Да и о себе ему стоит рассказать: о Сонхуне-то он знает всё (и даже больше), нечестно выходит.

— Много, — он кое-как выдавливает ответ.

Солнце садится где-то за их спинами — уродливые тени падают прямо в ноги, — мажет по щекам морковными полосами. И всё так же за спиной существуют машины, которые зачем-то шумно сигналят — то ли им, то ли сородичам. Но всё это уходит на какой-то другой план, когда Сонхун снова слышит голос Сону:

— Да, очень много. И я в их числе. Кто-то в выпускном классе выбирал себе университет для поступления, а я — место получше, где мог бы всё прекратить.

Сонхуновы руки на собственной не дают нормально сосредоточиться. И сразу хочется замолчать, простоять вот так оставшиеся минуты, лишь бы не вызывать отвращения, однако он уже начал — уже решился на это.

— Я... устал, и у меня просто не было шанса выбраться. Где бы я ни был, люди продолжали обо мне говорить. Они знали, кто я. Мой отец был учителем физкультуры и... однажды он избил пятиклашку до смерти. Мама умерла от цирроза печени уже на следующий год, как отца посадили, а я... куда бы ни пошёл, всё ещё был его сыном. Даже сейчас я его сын. Поэтому... закончив школу и выплатив компенсацию семье того мальчика, я пришёл сюда.

— Сону-я.

И он откликается, поворачиваясь к Сонхуну и смотря в глаза, полные сожаления и сочувствия. Но он ведь не этого добивался — совершенно не этого. То, что он сказал, — наверное, его единственный честный поступок.

После того случая люди часто задавали ему тысячу и один вопрос, а после вытягивали лица в полном ужасе и отвращении, мол, почему не сказал раньше, я бы никогда и ни за что.

Никогда и ни за что не заговорил бы с тобой, никогда и ни за что не поздоровался бы, никогда и ни за что не сел бы с тобой за обеденный стол, но с радостью бы избил тебя — так сильно, чтобы рёбра крошились и сыпались в живот. Ему говорили, что он чёртов лгун и мало чем отличается от собственного отца-урода.

Но даже после таких слов Сону не мог открыть рта и заговорить, несмотря на то, что научился правильно представляться новым людям.

А сейчас может.

— Мне жаль, мне так жаль, Сону.

Сону слышит, как шмыгает человек, и видит слёзы на бледных щеках, а после покрепче прижимается к тёплому телу — чувствует, что внутри творится такое же месиво из эмоций. Сердце-то у него при себе — слишком много всего для него, бедного. Однако удивляют не слёзы — удивляют слова. Людям правда бывает жаль? Они говорят такое?

Точно, это ведь Пак Сонхун, который однажды разносил по маленьким приютам брошенных на улице котят. Ему всех жаль.

— Если бы я только мог сделать что-то, я бы обязательно сделал. Прости, что тебе было так тяжело, Сону-я, но... — Сонхун осторожно отодвигает Сону от себя, чтобы сейчас смотреть ровно в глаза: хочется искренности, которой между ними и без того много. — Это по-уродски прозвучит, но... я тебе за всё благодарен, я рад, что встретил такого тебя. Ты мне очень нужен, Сону. Поэтому я обязательно что-нибудь придумаю и заставлю тебя улыбаться. А сейчас...

Сону чувствует, как начинает покалывать тело — далеко не от взгляда напротив. И понять, что остаются считанные секунды, не трудно.

— Можно я?.. — Сонхун, шмыгнув покрасневшим носом, касается его кончиком чужого — слишком близко. Сону чувствует тёплое дыхание и горячие ладони на плечах — кожа под ними начинает заметно плавиться.

В солнечном сплетении зудит от тревоги, и Сону без задней мысли подаётся вперёд, ласково касаясь чужих губ своими, пока Сонхун продолжает держать его так, словно это его сокровенная вещь, его драгоценность, и целует в ответ — мягко, нежно и как-то совсем невесомо.

И ему ужасно хочется броситься в реку или под машину, когда чужие губы на своих становятся лишь фантомным воспоминанием. Тёплый шёпот тоже остаётся на них — Сону говорит что-то о том, что это был лучший день в его жизни, а внутри Сонхуна всё особенно сильно загорается.

— Я обязательно покажу тебе лучший день, Ким Сону. Я обещаю.

И он правда покажет, потому что более упёртого и настойчивого парня ещё нужно поискать.