still with you.

***

— Всем спасибо за занятие, можете быть свободны.

Шумная группа, состоящая из учеников выпускного класса, довольно быстро стекается к выходу из хореографического зала — Сонхун провожает их одним только взглядом, а после улыбается на прощание, стоит одной из девочек остановиться на секунду и оставить что-то на комоде, на котором стоит ноутбук и две маленькие колонки.

— До свидания, господин Пак! — кричит она напоследок и выпрыгивает в коридор, хватая подругу под руку.

Сонхун иногда даже в шутку думает, что когда-то все её спонтанные подарки доведут до свидания — хотя, конечно, не дай Бог, — однако он пресекает подобное поведение (кто бы его только послушал), да и в сердце уже не первый год живёт совершенно другой человек.

В реалиях, конечно, даже не существующий, однако не менее любимый и не менее человек.

Сонхун слишком часто возвращается к давно помятой фотографии, которую всё так же хранит в своём бумажнике, и слишком часто любуется осторожными чертами лица, действительно сохранившимися на фотобумаге. А ещё мягко проводит пальцами по заломам и улыбается, как дурачок, после обязательно пряча фотографию обратно в бумажник. Он не собственник, но Сону хочет спрятать от чужих глаз, чтобы никому больше не показывать.

Глянув на комод, Хун замечает небольшую шоколадку, а на ней — маленькую записку с какими-то милостями, которые заставляют его разве что усмехнуться. Ничего нового в груди не чувствует — ничего такого, что могло бы зацепить, поэтому Сонхун вынужден безжалостно распрощаться со всем подаренным.

Страшно представить, сколько всего уже пришлось выбросить только потому, что в груди Сонхун крепко хранит тёплые чувства к Ким Сону, которые все эти пять лет приглядывает за ним и остаётся верным ангелом-хранителем. Но этой прежней напористости не чувствуется — Сону будто позволяет жить так, как живётся, и лишний раз вообще его не трогает.

Либо это даже не Сону — к этому варианту Хун прибегает достаточно часто, поэтому не менее часто подвисает во время тренировок. А, может, и вовсе никого уже давно нет, там, за плечами. А, может, Сонхун всё-таки сошёл с ума. Ребята постоянно вопят, мол, господин Пак, Вы снова не смотрели, и очень негодуют по этому поводу, однако довольно быстро встают на прежние места и показывают свои партии по новой, потому что другого варианта у них пока что нет.

Убрав телефон вместе с шоколадкой в карман пальто, уже накинутого на плечи, Сонхун выключает свет и выходит из зала, закрывая его на ключ — именной, между прочим.

После всех попыток Сону изменить судьбу Пак Сонхуна выходит что-то действительно толковое: господин Ли всё-таки звонит, даже нигде не посеяв номер телефона, и предлагает встречу, после организовывает небольшую группу из опытных ребят, которую возит по конкурсам, и предлагает Сонхуну попробовать себя в преподавании, черканув на бумажке название одного из колледжей. И в итоге, конечно, отпускает готового ко всему парня, получившего второе образование, в свободное плавание. Спустя несколько долгих месяцев адаптации и неуверенности в себе Пак действительно в какой-то из дней просто чувствует, что готов учить талантливую молодёжь всему тому, что теперь знает сам, и берётся за это дело.

И вот как-то так выходить, что офис больше ему не предписан судьбой. Да оно и к лучшему, на самом деле, даже если отношения с родителями теперь кажутся тоньше нитки — они все ходят по лезвию ножа, стоит за ужином снова затронуть тему придуманного родителями будущего, которое так и не состоялось.

Ранняя весна встречает небольшим вечерним холодком, поэтому Сонхун плотнее кутается в пальто и прячет руки в карманы, привычно держа путь в кофейню неподалёку. Он не большой фанат кофе, да и чая не так много пьёт, - причина его визита немного отличается от причин других посетителей.

Но ради приличия он всегда заказывает чашку (или стаканчик) простого чёрного чая, который напрямую ассоциируется с тёплым Сону, с его мягкими руками, которые когда-то приходилось держать в своих, и касаться таких же губ.

Народу в кофейне к вечеру немного — и, наверное, хорошо, потому что Сонхуну не приходится позориться перед всеми подряд (только перед особенными). Улыбка снова расцветает на губах, стоит ему заметить за стойкой уже сроднившуюся женщину, которая всем этим делом заведует. Ещё, конечно, у неё есть роль поважнее, но один только Сонхун из смертных об этом знает.

Никому ведь необязательно знать о том, что эта хрупкая на вид женщина с копной непослушных волос, рьяно закрученных в подобие пучка на затылке, на самом деле — хранительница чужих жизней, чужих историй и судеб. В живых её тоже давно нет.

— Здравствуйте, госпожа Ян!

И женщина, услышав знакомый голос, тяжело вздыхает, морщится, словно от ушной боли, и подходит к стойке поближе, натягивая эту приторную улыбку, к которой Сонхун привык. Конечно, он же из раза в раз затрагивает одну и ту же тему, стоит ему явиться сюда, — Яму можно понять.

— Мне, пожалуйста, как обычно.

— Мальчика своего я не отдам.

— Да я пока про чай, чего вы сразу так? Если я прихожу к вам, это не значит, что я снова выпрашивать Сону.

Значит, ещё как значит, потому что Пак Сонхун не жалует ни чай, ни кофе на самом деле. И уже каждый из персонала в этой кофейне об этом знает, конечно же, включая госпожу Ян.

Однако она с таким же тяжёлым вздохом приступает к работе, вытягивая бумажный стаканчик для горячих напитков из небольшой башни. И Сонхун терпеливо ждёт, принимаясь в сотый раз за месяц оглядывать давно знакомое меню с напитками и выпечкой.

— О, заверните, пожалуйста, круассан с белым шоколадом, — вдруг говорит он, практически прилипая к стеклу, за которым эта выпечка так аппетитно лежит, что живот подаёт признаки жизни. Он ведь не ужинал до сих пор. — И Сону тоже, пожалуйста.

— Сонхун, мы обсуждали это с тобой.

— Ну пожалуйста! Ну разве я многого прошу? Вы же всё умеете, и воскресить его — не такая большая проблема.

Сонхун не замечает, как за ним в очередь встаёт миниатюрная девушка, которая этот разговор слышит, — глаза у неё характерно округляются, она даже делает шаг назад. Но госпожа Ян осторожно стучит Паку по плечу, как бы прося не распугивать её клиентов.

— Поговорим потом, когда будем закрываться, — коротко отвечает женщина, уже приветливо улыбаясь девушке в очереди и принимая её заказ.

Сонхун не слушает, что она там заказывает, однако терпеливо ждёт, когда госпожа Ян освободится и сможет снова затронуть любимую для разговоров тему. Другого ведь не дано — Сонхун по-другому не умеет. И стоит женщине отвлечься от упаковки круассана с белым шоколадом и пластиковой крышечки, натянутой на стаканчик с готовым чаем, как он начинает всё сначала:

— Госпожа Ян, — практически шёпотом, потому что понимает: его скоро начнут гнать отсюда метлой, — ну я готов душу продать за это. Я правда готов. Всё, что угодно.

— Зачем мне твоя душа? Она будет бродить среди таких же отчаянных, как и ты. Её не жалко? Да и не нужна она мне совсем, я ведь не дьявол, в конце концов, — женщина вздыхает и окончательно отдаёт заказ, который Сонхуна, к сожалению, мало интересует.

— Ну что я могу дать вам, м? За что вы отдадите мне Сону? Госпожа Ян, ну пожалуйста, не молчите. Я ведь не перестану приходить сюда.

Конечно, не перестанет, потому что уже приходит сюда не первый год.

К слову, об этом. Ямараджа по началу (практически сразу после ухода Сону) и вовсе не разговаривает с Сонхуном, решаясь игнорировать сошедшего с ума юношу, который говорит о том, что общался с собственным ангелом-хранителем, однако через время вспоминает, о чём идёт речь.

Точно, Пак Сонхун, сумевший влюбиться в того, кого видел один-то раз в жизни. Где-то такая история среди прочих свитков точно завалялась.

Смирившись с тем, что Сонхун действительно просит воскресить мёртвого, Яма выставляет условия для их сделки: однажды просит воздержаться от алкоголя на месяц, пригрозив тем, что она будет лично наблюдать за Паком, — и он стойко воздерживается, снова отдавая себя тренировкам и детям, с которыми работает. После просит помириться с родителями и стараться держать нейтралитет в вопросах будущего — и он мирится: приходит в тот же вечер родительскую квартиру, купив небольшой тортик, разговаривает на эту тему, но одобрения практически не получает (родители всё ещё мало довольны такой судьбой сына, однако пытаются понять; получается ли у них это — другой вопрос). Однако именно благодаря этому условию они продолжают видеться до сих пор.

Но вот уже спустя полгода условия начинают приобретать менее серьёзный — если не шуточный вовсе — характер (по крайней мере, Сонхун выходит из кофейни со словами, мол, да она издевается): то принеси коробки, собранные им же лично во всём районе, то не надевай зелёное на тренировки, то не ставь хореографии под грустные песни, то помоги с разгрузкой товаров, то на недельку приюти бездомного котёнка — откорми его, выходи и отдай в добрые руки. Ну, и прочие вещи, которые спонтанно приходят Яме в голову.

И Сонхун даже привык выполнять любые её прихоти, а после получать такой очевидный отказ — сегодняшний день, впрочем, не исключение.

— Пак Сонхун, нет. Я говорила это сотню раз, поэтому скажу ещё раз. Даже не стану больше ничего говорить, потому что больше ничем помочь не могу.

Сонхун только вздыхает и, забрав свой заказ, молча уходит из кофейни — даже не прощается и не благодарит, потому что настроение снова валится на дно. Его надежду в который раз ломают в трёх местах — её сразу же сменяет разочарование, которое неприятно расползается по грудной клетки.

Ощущение паршивое.

Сделав всего пару глотков чая, он морщится и, оставив практически полный стакан рядом с мусорном баком, достаёт из кармана полупустую пачку сигарет, которая всё никак закончиться не может. Сонхун старается не привыкать к табаку, чтобы не испортить прекрасное для танцора-хореографа здоровье, однако в крайних случаях позволяет себе выкурить сигарету. Хотя бы одну.

Смяв пакет с круассаном в руке, чтобы не мешался, и достав зажигалку, подпаливает слабым языком пламени кончик сигареты и затягивается. Легче, конечно, не становится, потому что ничто ему не заменит те ощущения, которые он получил от Ким Сону всего за один день.

И Сонхун пока мало понимает, что лучше: эти несчастные двадцать четыре часа или если бы Сону не появился в его жизни совсем.

***

— Господин Пак, пожалуйста, прекратите.

Двое молодых людей, которые одеты в белые футболки с нарисованными крылышками ангелов и штаны, вполне себе подходящие атмосфере кофейни, не позволяют Сонхуну войти внутрь окончательно, держа его, как уличного пса, у порога. А он всё рвётся к Яме, чтобы снова выпрашивать у неё Ким Сону. Некоторые вещи просто не меняются.

— Госпожа Ян велела вас не впускать, а ещё просила не распугивать клиентов.

— Я сейчас этим начну заниматься, потому что вы не позволяете зайти! Ну мне просто поговорить с ней, ну пожалуйста!

— Господин Пак, госпожа велела приходи вам после закрытия кофейни, если вы хотите поговорить. Мы не можем пустить вас сейчас. А если хотите заказать, то скажите, что вам принести, мы принесём.

Сонхун не заказывает ничего, потому что сыт по горло чужими словами и прочей ерундой, которую ему втирают на протяжении пяти лет. И ему мало хочется снова заказывать чай, несмотря на все приятные ассоциации с Сону. Он буквально отступает — делает шаг назад, стоит парням перестать так сильно сжимать плечи.

Он чувствует себя помешанным, однако сердцу приказать не может — оно требует одного и отказывается от чего-то чуждого, странного и вообще не такого.

— Ну и пожалуйста, — обиженно бубнит себе под нос, уже явно собираясь уходить отсюда, потому что его теперь даже внутрь не пропускают (сам виноват, но что поделаешь). Однако плеча снова кто-то касается, стоит ему сделать всего один шаг.

Это господа Ян — всё такая же миниатюрная женщина с тёплым взглядом и мягкими уже не молодыми чертами лица. Она почему-то ему улыбается, а ещё почему-то смеётся, когда смотрит на нахмуренные брови и на очевидно недовольное лицо напротив.

— Не смотрит так грозно, Сонхун, я просто...

— А как мне смотреть, госпожа Ян? Я пять лет выполняю, прошу прощения за мой французский, эту хуйню, которую вы даёте, чтобы по итогу не получить ничего? Мне кажется, это несправедливо. Вы так не считаете?

Ямараджа ничего не отвечает, хотя прекрасно понимает, о чём идёт речь. Конечно, она всё понимает — и понимает, что Сонхун без желаемого не уйдёт ещё несколько лет точно (если до старости сюда ходить не будет). Он, кажется, и не собирается так просто отступать, потому что готов пройти с Сону через всё дерьмо, которое уготовлено им судьбой.

Наверное, на какую-то долю Сонхун всё же заслуживает награды в виде того, что так долго выпрашивает.

— Давай договоримся так, — негромко начинает Яма, поправляя на плечах большой и вполне уютный на вид шарф. — Сегодня после закрытия кофейни ты приходишь сюда, на задний дворик. И я... я подумаю, что ты можешь с собой принести, договорились? Последнее задание, и я обещаю, что верну Сону в мир людей.

— Договорились.

Но идти ему в любом случае нужно, а чтобы не заваливаться в пустую квартиру, в которой тоска накатывает каждый раз, стоит оказаться в любой её точке, Сонхун шагает в студию и снова бессмысленно проводит время там, стараясь отвлечься от мыслей о том как ему получить желаемое.

Ким Сону в какой-то момент становится просто необходимостью - становится тем, без кого и дни, и ночи, и завтраки, и ужины, и алкоголь с музыкой, и алкоголь без музыки, и кино, и мультфильмы, и все эти обычные вещи становятся просто бессмысленными, потому что Сонхун не может их разделить с ним. Не может снова увидеть, не может даже почувствовать. Просто отдайте его, отдайте, или Сонхун свихнётся пуще прежнего. Это не угроза - так, констатация факта.

Он заставляет себя отдраить пол в студии, нечаянно оставив несколько новых царапин, которые методично покрывает лаком в три слоя. Он занимается бессмысленными вещами, только чтобы убить время и снова ожить у кофейни ровно в десять часов вечера.

— О как, — Сонхун, явно этого не ожидавший, с недоумением поднимает широкие брови.

— Всего-то. Или не согласен?

Печень и почка? А жить ему как? Или ради того, чтобы увидеться с Сону снова, ему придётся умереть и прожить жизнь бескрылым ангелом? Или как это вообще должно сработать? Подождите, где-то Сонхун лично слышал, что без печени и почек можно ещё прожить пару лет. Да без всех внутренних органов можно - только без сердца нельзя. Сердце Яма как раз и не просит - значит, и в ней есть хоть капля сострадания, уже хорошо. Но... тогда с танцами придётся покончить. Да и плевать. Всё равно жить без печени и почки такая себе идея, пусть лучше это время Сонхун проведёт с Сону.

Да, решено.

— Ладно, я согласен. Правда согласен. — Сделав глоток чая, женщина уже не сдерживает свой мягкий смех, поудобнее расположившись в кресле. Сонхуну остаётся только хмурить брови и гадать, что на этот раз пришло в её голову: — Хэй, госпожа Ян, почему вы смеётесь? Мало? Ну забирайте и вторую почку тогда, а?

Смех Ямараджи заставляет напрячься — она ведь просто пошутила, верно? Глупая шутка. Глупый Сонхун, который действительно верит в то, что ему придётся распрощаться с органами сегодня ночью. Глупые условия их негласной сделки. Но Сонхуну плевать, каким и кто его считает, главное лишь то, что, если долго мучиться то что-нибудь получится.

— Ладно, я... — Яма поднимается с кресла, оставив красивый чайный сервиз теплиться в сумрачном, закрытом кафе. Атмосфера оставляет желать лучшего, но если Сонхун чего и желает, то точно не изменение атмосферы. — Я тогда всё подготовлю для, ну... операции. Через десять минут на заднем дворе.

Пак провожает её взглядом, после чего усаживается на свободный стул. Значит ли это... что он действительно после этого увидит Сону? Или это очередная уловка? Нет, об этом лучше не думать. Вместо этого Сонхун ищет в интернете, сколько длится реабилитация после удаления органов, а уложив более менее информацию в голове, пишет начальнику, что берёт отпуск за свой счёт на три недели.

Очень внеплановый отпуск.

На заднем дворике кофейни оказывается ровно через десять минут - он туда буквально несётся, врезаясь во все встречающиеся на пути двери и стены. Ему совершенно не терпится именно сейчас, пусть все эти пять лет он смиренно и молча отсиживался в зале и дома.

Однако там пусто — совсем никого: ни Сону, ни хотя бы Ямы. Но Сонхун, крутя головой по сторонам, всё же замечает, как выключается свет в небольшом здании, и практически задерживает сбитое из-за бега дыхание.

Тёмная дверь с тихим скрипом открывается, и Сонхун снова старается не дышать, однако из-за неё показывается всего лишь невысокая женщина, поправляющая большой тёплый шарф на плечах и тонкой шее.

Это всего лишь Ямараджа.

— Ну что? Готов?

Сонхун то ли кивает, то ли мотает головой, потому что не знает, действительно ли готов. Может, всё-таки потерпеть ещё сколько-то лет и просто прийти к Сону в старости? Но он понимает: не солидно, потому что Сону вечно молодой, пока скитается ангелом-призраком там, наверху.

Женщина напротив вздыхает и поближе подходит к Паку, осторожно укладывая руку ему на предплечье. Поднимает подбородок, потому что Сонхун достаточно высокий, и тянет уголки тонких губ вверх.

— Мне тоже тяжело прощаться с Сону, — начинает Яма, чуть сильнее цепляясь за рукав чужого пальто.

Молчание затягивается, однако Сонхун терпеливо ждёт и слушает равномерное дыхание женщины, рассматривая идеально бледную для простых смертных кожу, глупо хлопает глазами и замечает поджатые тонкие губы. И хочется растрогаться, потому что начало её речи не предвещает ничего иного — Сонхун чувствует, что история на этом не закончится. И женский голос действительно снова врезается в уши тихими словами:

— Я позволила ему приблизиться ко мне, как не позволяла никому из ангелов. Он напоминает мне мою дочь, наверное, поэтому мы стали так близки.

— А что... с ней случилось?

— Пропала при жизни, когда ей было двадцать, как и Сону. Поэтому сейчас её душа где-то среди затерянных. А души безымянные, безликие. Я не смогла её найти, даже имея такое могущество и тысячу преимуществ. Сону — единственный, кто меня радовал всё это время. И он единственный, кому я позволяла гостить у меня в кабинете, кому я... по полочкам раскладывала состояние его подопечного и кому я меньше всего хотела давать такое наказание. Но устав требовал, я не могла его нарушить.

Сонхун поджимает губы. Конечно, узнаёт об этом он только сейчас, когда успел помучить Ямараджу своими запросами и помучить себя её отказами и тупыми условиями для выполнения сделки. И теперь он наконец понимает, почему его так долго мариновали и почему он всё это время оставался один на один с пустой, прохладной стороной кровати.

Госпожа Ян решалась.

— Но я понимаю, что не могу оставлять тебя вот так. И, между прочим, твою попытку уйти из жизни я не прощаю, Пак Сонхун. Это не вернуло бы тебе Сону. — Сонхун стыдливо опускает голову. Он бы обязательно спрятал шрамы на запястьях, если бы они уже не были закрыты рукавами пальто, только теперь они напоминают ему о собственной ошибке. — Я вижу, что ты скучаешь. И понимаю, что ты не глупый, что чувствуешь слишком много и знаешь: Сону давно рядом нет.

Всё-таки он прав — из-за отсутствия такого очевидного давление со стороны третьего лица, конечно, складывается впечатление, что под боком никого и вовсе нет. Никто не отдёргивает его от огромной лужи, никто не заставляет злобных собак с крепкими зубами бежать прочь, никто не заставляет толпы людей моментально расходиться, а детей — шумно собирать школьные аппликации с асфальта.

— Почему он больше не мой ангел-хранитель? Сону говорил, что будет со мной ещё лет пять.

— Тебя давно оберегает любовь, Сонхун, потому что у тебя чувства искренние, настоящие. А Сону... он сумел изменить твою судьбу в хорошую сторону, за это полагается награда. И, к сожалению, не я распоряжалась этим. Его наказание в виде службы, где он как раз присматривал за собой, обнулилось. Как будто автоматически, иначе такие чудеса я не могу объяснить, — отвечает Яма. — Кстати... Сону тоже в полной безопасности, пусть и далеко от тебя.

Женщина снова ему улыбается, потому что собственная речь её умиляет, подводя итоги пяти прошедших лет. И всё в целом встаёт на свои места, поэтому у Сонхуна даже не остаётся вопросов (если исключить главный, всё так же волнующий сердце). Он даже приподнимает уголки губ в ответ, но говорить не спешит — не находит это тактичным, потому что ломать атмосферу как-то не хочется.

— Пак Сонхун, пообещай мне кое-что.

— Да, конечно, я... я слушаю, — говорит очень негромко, потому что голос противным комом застревает в горле.

— Пообещай, что будешь заботиться о Сону и твоей любви будет достаточно для того, чтобы уберечь его от всяких бед. Тем более — от повторения той ошибки, которую он совершил. Я не хочу снова видеть его, такого молодого, у себя, — госпожа Ян вздыхает. — Пусть лучше просто заглядывает в кофейню.

И нетрудно догадаться, что Ямараджа действительно решилась сейчас.

— Сону-я, — чуть громче говорит она, поворачиваясь в сторону тёмной двери и делая шаг назад, чтобы ненадолго оставить Сонхуна в прохладном одиночестве.

Сердце, томящееся в, казалось бы, вечном ожидании, замирает — Сонхун практически перестаёт дышать, когда слышит любимое имя и видит, как эта дверь лениво открывается. Но он не бежит — только ждёт, как ждал всё это время, и боится сделать шаг. Какое-то волнение заставляет тело прилепиться к земле — плотно-плотно, ничего не может с собой поделать.

Не верится, что это всё вообще происходит.

Однако светлая макушка действительно выглядывает из темноты — Сону похож на солнце из-за этого окрашивания, поэтому в тёмном переулке вдруг становится светлее. Или Сонхуну просто кажется и он действительно сошёл с ума, потому что не видел Кима уже пять лет?

Сону, вышедший из кофейни в одной сонхуновой футболке, в которой напоследок был в тот день, несётся к Хуну — он, приподнимая уголки губ, раскрывает крылья пальто и немного подаётся назад, когда тёплое, вполне себе живое и настоящее тело врезается в собственное. Обнимает Сону осторожно, укутывая его в своё пальто.

Правда обнимает и чувствует, как пальцы цепляются за кофту на спине, как тёплое дыхание щекочет ключицы, не спрятанные за растянутой тканью, как светлые волосы щекочут шею. И всё действительно кажется нереальным.

— Где твоя куртка? — первое, что спрашивает Сонхун, больше обеспокоенный чужим состоянием, ведь теперь Сону — полноценный человек, который имеет свойство мёрзнуть в нетёплые вечера.

— Я не знаю... — практически шёпотом отвечает Сону, наконец поднимая голову и показывая Сонхуну взмокшие янтарные глаза, красиво блестящие в тусклом, едва дотягивающимся до них свет фонаря. Однако они быстро прикрываются, стоит Паку коснуться пальцами тёплого затылка и мягко приласкать живого человека.

— Я скучал, Ким Сону. Я, чёрт возьми, очень по тебе скучал.

— И я... и я скучал, — Сону поджимает губы, бегая стеклянными глазами по давно знакомому лицу (из изменений замечает разве что небрежно сбритую щетину на линии челюсти, ведь раньше Сонхун не терпел такое безобразие). Сердце заводится по новой, стоит только этой ласковой улыбке появиться.

Сонхун, уставший и сонный, именно сейчас выглядит особенно нежно. И Сону понимает: он вернулся домой.

Прохладные сонхуновы пальцы проходятся по щекам, и теперь они оба остаются в своём личном мире — не волнует даже то, что Ямараджа как-то одним глазом наблюдает за ними, всё же стараясь не портить интимный момент. Однако ни Сонхун, ни Сону не замечают, как хлопает дверь, запуская внутрь кофейни миниатюрную женщину.

— Поедем домой?

— Поедем, только мне... — Сону не успевает договорить, потому что у Сонхуна окончательно заканчивается терпение. Он мягко касается собственными губами чужих, его ладонь медленно сползает с мягкой впалой щеки и остаётся на тёплой шее, позволяя Киму, приподнявшемуся на носочки, быть ближе.

И отстраняться совсем не хочется — Сонхун ждал достаточно долго, поэтому продлевает этот момент, не пересекая границу нежности. Он позволяет Сону практически обмякнуть в собственных руках, придерживая незанятой рукой за поясницу.

— Мне нужно спросить кое-что, прежде чем... — неохотно отстранившись от тёплых губ, говорит Сону и смущённо отводит взгляд, упираясь ладонями в чужую грудь.

— Да, мне тоже.

Наверное, стоит уточнить по поводу операции без участия Сону, но Сонхун так долго его ждал, что ни за что на свете эту крошечную ладонь больше не отпустит. Они заходят в пустую кофейню вместе, всё же слушая, как громко колотится сердце.

Два сердца — два живых, настоящих и любящих сердца.

— Можно?

— Что вам ещё от меня нужно, молодые люди?

Сонхун подвисает немного, переступая порог кабинета, где госпожа Ян зачем-то перебирает пустые листы из стопки на стопку.

— Эм, ну я...

— Насколько я здесь в этот раз? — Сону первым задаёт свой вопрос, и Сонхун уже концентрируется на нём. Так, значит, он тоже толком ничего не знает? Что ж, тогда это объясняет, почему он так сильно сжимает ладонь. Ему тоже страшно снова расстаться.

— Надеюсь, навсегда. Ещё что-то?

— А я? — Пак всё-таки и свои пять копеек вставляет, пока Сону, мило хмурясь, обдумывает информацию.

— А ты что? Хочешь, чтобы я тебе всё-таки что-то вырезала? Я могу, если будешь обижать Сону.

— Ни за что! Ни в этой жизни!

То ли от радости того, что все органы останутся при нём, то ли от того, что все эти дурацкие испытания закончились, Сонхун от переизбытка чувства подхватывает ойкнувшего Кима на руки, чтобы до хруста его обнять и покружить. Это просто хочется сделать и ничего лучше, чем просто сделать Пак не придумывает.

Он даже минут десять поёт дифирамбы самой мучительнице спасительнице, пока она не выталкивает двоих парней на улицу, очевидно развеселившись. Сону молча её обнимает, впрочем, всё стараясь обдумать, но Сонхун ему потом обязательно обо всём расскажет - потом: завтра или послезавтра, или через неделю. Хотя, конечно, это вообще не важно, ведь теперь у них есть оставшиеся дни - только их, только на двоих.

— Домой побежим или поедем? — Сону задумывается, переминаясь с ноги на ногу. Он слишком легко одет, и Сонхун, поругав себя за глупость, всё же заказывает такси.

— Сонхун?

— Да?

Вместо ответа Сону улыбается - широко, тепло и ярко, как солнце. Сонхун наклоняется и целует его, а после очевидно плавится, как оставленный на подоконнике пломбир в жаркое летнее утро.

— Я так безумно счастлив слышать твой голос, мой самый любимый человек во всех измерениях

От этих слов глаза Сону снова становятся стеклянными, но Сонхун снова целует его, стараясь отвлечь от неприятных, да и не особо нужных сейчас слёз собой. Он ведь приятен Сону, верно?

— А я безумно счастлив слышать, как ты меня зовёшь. Сделай так ещё раз.

— Сону-я?

— Да?

— Поехали к нам домой.

— Хорошо.