Блеск

Никогда не вёл дневник и считаю его бесполезным. Книга о себе – ещё хлеще. Если бы не ты, никогда не стал бы этим заниматься. Пока не понимаю, что к чему, но попробую.

Надо с чего-то начать, да? Начну сначала, из далёкого прошлого, ещё до моего рождения. Мать была цирковой артисткой. Молодая, влюблённая в свою профессию, яркая женщина не мечтала ни о чём, кроме карьеры. Но вот в эту безоблачную жизнь северным ветром занесло её первого мужа.

У них появился ребёнок, то есть я. Мама встала перед выбором: оставить ребёнка или выбрать цирк. Долго думать не пришлось, всё решила моя бабушка. Женщина строгой советской закалки запретила делать аборт.

Во время беременности мама сильно набрала вес. Не просто живот вырос, она сама увеличилась размера на три. Она надеялась после родов вернуться в форму, но не удалось.

Отец ушёл из семьи. Мне уже под тридцать, я всё ещё не знаю почему. Мать не говорит. Во мне дело, в ней, в отце – кто его разберёт. Не представляю как он выглядит, даже на фотографиях не видел – мама постаралась все уничтожить, а если она за что-то берётся, то делает основательно.

Спрашивать о нём было запрещено. За попытку следовало наказание. Она забирала с моей постели бельё. Оставался голый матрас без подушки и одеяла. А ещё она переставала со мной разговаривать. Сейчас это была бы награда. Тогда – страшное наказание. Я умолял её поговорить со мной. Она делала гордый вид и отворачивалась. Это могло длиться часами. Иногда заканчивалась только утром следующего дня.

Раз её мировой успех не случился, мать начала отыгрываться на мне. Все воспоминания, которые у меня остались из детства, связаны либо с цирковой студией, либо с матерью. Не удивлюсь, если я в детский сад не ходил, а только удовлетворял потребности обиженной на весь мир женщины.

На фоне стресса у меня пошёл набор веса.

- Ты на себя посмотри, это что такое! Ты прекращай жрать! - мать.

Я прекращал. А потом от голода наедался до тошноты.

Помню хлёсткие удары по щекам в тот вечер, когда она не досчиталась кусков пиццы, которую приготовила для себя.

Сама она обожала есть и готовить. Для меня разработала меню, от которого нельзя было отходить ни на шаг. В школьной столовой мне нельзя было есть, потому что там еда слишком жирная. После уроков нельзя было гулять с одноклассниками, потому что они покупали себе чипсы и сухарики и могли со мной поделиться.

Её диета не работала, и мама была уверена, что я ей вру и подъедаю, пока она не видит.

- Ты понимаешь, что ты себе жизнь сломаешь?! Ты это понимаешь?! - орала в лицо и трясла меня за плечи.

- Прости, мам. Не плачь, пожалуйста, я больше не буду.

- Ты понимаешь, что я к тебе повернусь спиной, если ты не прекратишь. Больше ты маму не увидишь. Ты этого хочешь?

- Нет.

- Тогда прекращай.

Она не проговаривала, что именно я должен был делать или не делать. Может, в глубине души понимала, что... А что?.. Наверное, что говорила это самой себе.

Ребёнок в семь лет не может понять, что мамины истерики – это её не проработанные травмы. Ребёнок будет винить себя. Вина порождает злость. Я стал ненавидеть приёмы пищи. Бить себя по животу за то, что тот хочет есть, за то, что он не уменьшается. Появилась уверенность, что если не давать этому монстру еды, то он проиграет.

Он всегда выигрывал.

Во втором классе у меня стали болеть суставы. В цирковом забили тревогу. С большим весом опасно продолжать занятия. Мама упиралась и угрожала преподавателям. У неё были знакомые в городской администрации, она обещала их подключить. Меня оставляли заниматься, лишь ограничивали элементы.

- Это всё? - спросила мать после отчётного. - Вышел, покрутился и всё, больше нам ничего не надо? Ты доленишься – тебя выгонят, понятно? Посмотри на других детей. Посмотри. Сколько они сделали, и сколько ты. Ты видел, что они делали?

- Да.

- Ну?

- Мне учителя не разрешают другие элементы делать.

Мама пошла ругаться. Я выдохнул: главное, что не со мной.

После этой ссоры администрация центра дополнительного образования, где располагался цирковой кружок, подсуетилась и вынудила нас с мамой уйти.

- Я тебе говорила.

Я уходил в слезах. Было жалко маму, что я её подвёл, не смог постараться и доказать, что я чего-то стою.

- Что ты ноешь? - надрывные нотки предвещали скорый крик. - Тебе моё платье дать?

- Не надо, - жалостливо звучало.

- Утрись, - она ладонью размазала слёзы по лицу.

Долго она не расстраивалась. Не получилось с цирком – надо пробовать что-то другое. А лучше всё сразу, чтобы понять, где больше перспектив.

Гитара, пианино, вокал, художественная школа, программирование, фотостудия, школа английского языка. Английский алфавит мог проговорить более бегло, чем русский. Из-под палки заставляли его учить. Так, чтобы даже спросонок мог рассказать без запинки. Перед уходом мамы на работу, вместо завтрака или мультиков, я рассказывал алфавит.

Мама хорошо говорила по английски. Выучила ещё во времена работы в цирке ради зарубежных гастролей. По её соображениям, английский был обязательной частью моего образования. Вместо еды она заталкивала в меня иностранные слова.

Все эти кружки были каторгой. Ничто не интересно. Ходил только ради матери. В школе тоже было не интересно. Я старался закончить с четвёрками, только чтобы мама не злилась.

Она никогда не спрашивала, как дела, чем занимался. Как только она приходила с работы, вопросов было два: "какие оценки?" и "сделал уроки?"

Одновременно я был центром её жизни и бельмом на глазу. Даже за это я был ей благодарен, ведь больше никого не было рядом. Нет, был. Рядом была бабушка. Она иногда появлялась в моей повседневности. После развода родителей она была в ссоре с мамой. Винила её в случившемся и редко появлялась у нас. К себе тоже пускала не слишком охотно. Она – женщина со вкусом. Всю пенсию и часть маминых денег спускала на обновление квартиры. Она жила одна и выстраивала вокруг себя музей. Почти всё, что было у неё в квартире, нельзя было трогать. По ковру нельзя было ходить, потому что он белый, плед нельзя было снимать, потому что диван новый, играть было нельзя, потому что можно уронить вазу, к шкафу нельзя было подходить, потому что там статуэтки.

В детстве у бабушки невозможно было расслабиться. Я вечно чувствовал её надзор. А ещё, что я делаю что-то неправильно. Дома тоже было небезопасно, но лучше уж там.

Жизнь стала меняться, когда мама разжала ежовые рукавицы, чтобы ухватиться за новый объект – её второго мужа.