Ординация
Ординация, или, как принято говорить в православной и католических церквах, рукоположение, — это священнодействие, во время которого избранного кандидата назначают на служение в церкви. Причём это касается только священнических служений — диакона, пастора или епископа. На другие церковные должности ставят через благословение. Ординацию диакона или пастора совершает правящий епископ, а епископа могут ординировать только несколько епископов из дружественных церквей. Поскольку я начинаю писать истории о своём служении в церкви, то начну как раз с ординации. Ну а как я дошёл до такого, напишу как-нибудь в другой раз, когда придётся к слову.
Ординировать меня во диаконы по решению Синодального совета Церкви Ингрии решили 14 декабря 2014 года. Это был воскресный день — третье воскресенье Адвента, месяца подготовки к Рождеству. Я впервые приехал в Санкт-Петербург за два дня до планируемой даты. Да, именно Санкт-Петербург является столицей российского лютеранства: здесь располагалась администрация Церкви Ингрии, да и по всему городу немало лютеранских церквей. Не только нашей церкви, но и других — их в стране несколько, если я не ошибаюсь, на сегодняшний день четыре. Две из них встречаются только в Сибири, а вот две другие — Церковь Ингрии (ЦИ, как мы её называли) и Евангелическо-Лютеранская Церковь России (или просто ЕЛЦР) — в Европейской части. Если я не ошибаюсь, на сегодняшний день в Петербурге два собора ЕЛЦР и четыре ЦИ (одна из которых — бывшая Эстонская церковь).
Перед советом я не предстал: решение о моей ординации приняли без моего участия, по ходатайству настоятеля моего прихода. Никто в церкви меня не знал и мне особо не доверяли, но у моего настоятеля был значительный кредит доверия — он даже занимал должность викария, второго человека в церкви после самого епископа. Такую должность он получил благодаря своему образованию дипломата и знанию прорвы разных языков. Он часто ездил в командировки по всему миру, представляя нашу церковь на международных межцерковных встречах.
Я посетил кафедральный собор на Большой Конюшенной. Он, конечно, производил впечатление — в моём родном Саратове ничего подобного не было, и до сего дня я видел подобное только в кино. Он был весь белый внутри, с красивой алтарной картиной и настоящим органом. В соборе уже витал дух Рождества: перед алтарём собирали большую искусственную ёлку.
Поскольку где-то надо было провести две ночи и целую субботу, меня отправили на Васильевский остров, в собор Святого Михаила. Это величественное, красивое здание. В советские годы в нём располагалась фабрика игрушек, и теперь настоятель — пастор Сергей — прикладывал немало усилий, чтобы восстановить собор не только снаружи, но и внутри.
Сейчас собор был разделён на три этажа. На первом — малый богослужебный зал, в котором проходили воскресные богослужения прихода; на втором — офис настоятеля и гостевая комната, в которую меня и поселили, а также актовый зал. На третьем этаже ещё один богослужебный зал — большой. Несмотря на то, что сам приход был небольшим, жизнь в соборе кипела! Настоятель хорошо подсуетился, подружившись с христианскими протестантскими общинами острова, и все они арендовали помещения в соборе. Причём одновременно свои службы могли проводить сразу три общины — по одной на каждом этаже. Настоятель был вообще очень хозяйственным, а ещё очень искренним христианином. Правда, любил выпить. В тот момент меня это не удивило.
Ночью спалось неспокойно. В мою дверь время от времени бил футбольный мяч — в коридоре собора ночью играли дети настоятеля. Они громко кричали под моей дверью, что в этой комнате остановился гость и надо бы вести себя потише. Это было смешно. В субботу в малом зале я посетил молитву об исцелении небольшой протестантской общины. Моя мама как раз лежала в это время в больнице в Москве, и я волновался за неё. В соборе была душевая, правда, пользоваться ею было не слишком удобно из-за того, что вообще-то было довольно холодно, да и вода в трубах не спешила согреваться.
В воскресенье рано утром мы отправились в посёлок Токсово Ленинградской области. Помню, погода была зябкая и стоял густой туман. Здесь располагался старинный лютеранский собор, община которого отмечала в этот день свой юбилей. Вообще по области, как я потом узнал, было разбросано множество старинных, часто полуразрушенных финских церквей, некоторым из них было чуть ли не по пятьсот лет. Многие из них восстанавливали.
Наш епископ очень хотел, чтобы я был в костюме, которого я с собой не взял, так что местные где-то раздобыли для меня сразу два костюма на выбор. Тот, который мне подошёл, был моим ровесником и происходил из Финляндии. Смотрелся он при этом довольно свежо. Мне его подарили, так что он до сих пор у меня есть.
Именно на юбилейном богослужении церкви Токсово меня должны были ординировать во диакона. На богослужении присутствовали многие клирики нашей церкви, а также представители районной администрации и гости из Финляндии. Вообще Церковь Ингрии изначально финоязычная: её костяк составляли ингерманландцы, живущие в Ленинградской области и Карелии, а связь с церковными структурами Финляндии была давней и прочной. Я шёл в начале процессии, в традиционном облачении — белой альбе, перетянутой на поясе простой плетёной верёвкой, и нёс большой крест — не золотой, а просто две перекрещенные палки. Во время богослужения его устанавливали на специальном постаменте возле алтаря.
Богослужение шло сразу на двух языках: пастор читал молитвы на финском, а диакон повторял их на русском. Это было для меня первое такое богослужение. Гимны тоже исполнялись на двух языках, из-за чего петь было сложно — финского я тогда совсем не знал. Я прочитал перед алтарём Символ веры, а затем, встав на колени, принял от епископа нагрудный крест и столу — это такая лента из цветной ткани; пастор носит её на плечах, как шарф, а диакон только на одном плече. У нас в церкви долго спорили, на каком — левом или правом. Забавно.
После богослужения мы отправились в приходской дом, где нас угощали тыквенным крем-супом и другими вкусными кушаниями. Потом ещё был просмотр фильма о восстановлении прихода в 90-е, выступление представителя администрации и другие скучные мероприятия. Обратно мы поехали только под вечер, и ещё одну ночь я провёл в соборе Святого Михаила на Васильевском острове. А в понедельник на «Сапсане» я уехал в Москву.
Это было переломное время. Тогда я ещё не понимал, что привычному для меня образу жизни наступает конец. Вступали в силу первые санкции, из магазинов исчезали нормальные продукты питания, а информационное пространство постепенно наполнялось антизападной повесткой. Но я был рад служить в лютеранской церкви. Тогда она не только была мостиком, связывающим нас с Европой и Америкой, но и казалась интеллектуальной, академической. Такой статус был заслугой людей, которых в церкви уже не было — кто-то умер, кто-то уехал за границу, кто-то ушёл делать карьеру в другие структуры. Но первые несколько лет в Церкви Ингрии у меня было ощущение, что я попал именно в «церковь профессоров», как принято думать о лютеранской деноминации.