Образовательный ценз
Так вышло, что через какое-то время после моей ординации Синодальный совет Церкви Ингрии выпустил постановление: кандидат во диаконы должен иметь степень бакалавра по теологии, а в пасторы — магистра. Мой друг смеялся, что такое правило ввели из-за меня. Может быть, отчасти это было и так, но я был не последним ординированным диаконом без профильного образования. После меня рукоположили ещё одного, весьма успешного, как показало время, но не обладающего никакими систематическими знаниями и высшим образованием вообще.
Где же можно было изучать лютеранскую теологию? Для этого у нашей церкви был собственный институт, расположенный в посёлке Колтуши. Причём это было заведение достаточно высокого уровня — там преподавали не только именитые профессора из Санкт-Петербурга, но и приглашённые зарубежные преподаватели. Правда, учиться в нём заочно или дистанционно было невозможно — нужно было переезжать и жить в общежитии института. Руководитель института был человеком, мягко говоря, непростым. Молодой и амбициозный профессор, в какой-то момент он осознал, что сделать по-настоящему блистательную карьеру сможет только сотрудничая с госструктурами и РПЦ. Не задумываясь особо, он покинул нашу церковь и стены Теологического института. Впрочем, о своём знакомстве с институтом и его дальнейшей судьбе я расскажу в другой раз.
Мой настоятель надеялся, что в будущем меня смогут ординировать в пастора, а для этого нужно было как-то пройти образовательный ценз. Но ехать учиться в Ленинградскую область я никак не мог. Поэтому он предложил компромиссный вариант — поступить в магистратуру государственного университета нашего города на специальность «религиоведение». Что из себя представляет религиоведение, он имел весьма смутные представления. Как, собственно, и все мы, да и в целом мало кто понимает суть этой дисциплины. Но мы почему-то решили, что это теология на минималках, и с её помощью можно будет решить вопрос с образовательным цензом. Забегая вперёд, скажу, что мы ошиблись по обоим пунктам: религиоведение не имеет никакого отношения к теологии, а образовательный ценз — это политическое решение церкви, направленное на формирование лояльного центральному руководству клира.
Летом 2015 года мы со вторым пастором нашего прихода, который сам являлся выпускником СГУ, отправились на философский факультет университета — пообщаться с преподавателями и узнать, как проходят вступительные испытания в магистратуру. Заведующий кафедрой религиоведения был старым профессором нашего пастора и принял нас тепло. Он был рад моему поступлению и сказал, что им очень хочется обучать представителей разных конфессий. Уж не знаю, с чем было связано такое желание, но в самом деле, на нашей кафедре учились и священники, и катехизаторы из православной церкви, а также немало мусульман.
Вступительный экзамен был только один — по профильному предмету — и сдавался он устно, по билетам. Я очень основательно готовился к нему, прочитав несколько учебников по религиоведению. Хотел было посмотреть какие-нибудь популярные курсы по предмету на YouTube, но обнаружил, что таких толком и нет. Тогда, во всяком случае, не было. Экзамен я сдал успешно и был зачислен в группу, в которой оказался самым старшим студентом — остальные ребята были бакалаврами, выпускниками направления «религиоведение», и были младше меня лет на шесть. Тем не менее это не помешало мне со временем подружиться с ними. Сперва они немного опасались непонятного попа в сутане, но я старался проявить себя с адекватной стороны, и довольно быстро мои одногруппники поняли, что я не такой уж и чудак. С преподавателями я тоже нашёл общий язык, тем более один из них был моим одногруппником — имея степень кандидата философских наук, он поступил в магистратуру по религиоведению, чтобы официально оформить компетенцию по этому предмету. Других преподавателей я знал по своему первому университету, а с кем-то, например со своим будущим научным руководителем, познакомился только здесь, в магистратуре.
Университет стал для меня вторым после церкви местом, куда я приходил всегда в пасторской униформе — рубашке-«колоратке» с белым воротничком. Но в самой учёбе мне всегда хотелось продемонстрировать отсутствие вредных для науки религиозных предрассудков, поэтому я старался максимально объективно подходить к предмету. Кстати, оказалось, что многие предтечи современного религиоведения были протестантами — главным образом лютеранами или кальвинистами, что меня весьма воодушевляло. Но самое главное — именно благодаря магистратуре я понял, что хочу учиться дальше, изучать философию, которую успел полюбить ещё во время получения своего первого — экономического — образования. И здесь же определился вектор моего исследования.
На первом курсе учёбы у нас был очень необычный предмет — «Интуиция в религии». Это был авторский курс нашего заведующего кафедрой, и мне нужно было подготовить по нему доклад о том, как интуиция понимается в лютеранстве. За советом по докладу я обратился к самому образованному и начитанному клирику Церкви Ингрии — диакону из города Выборга. Тогда, по какой-то причине, я считал его дружественной стороной, но он оказался крайне высокомерным снобом с невероятно узким взглядом на жизнь и веру. Например, спустя годы я узнал, что он верит в буквализм Шестоднева, то есть в то, что Бог создал наш мир за шесть суток по 24 часа. Мне всегда подобные верования казались нелепым абсурдом. Но на тот момент я ещё пребывал в иллюзии, что имею дело с образованным и всесторонне развитым человеком, так что спросил его, что можно почитать по теме интуиции в лютеранстве. На что получил ответ, что мы в лютеранской церкви такими вопросами не интересуемся, и если мне подобное нужно, то лучше бы обратиться к трудам Шлейермахера.
О, я знал Шлейермахера! В наших лютеранских учебниках по догматике, которые все были переводами с английского, написанными американскими лютеранами-фундаменталистами, Шлейермахер был чем-то вроде ругательного слова — эвфемизмом к словам «чёрт» и «безбожник». Почему это так, я выяснил лишь спустя много лет. А сейчас, раз уж уважаемый клирик нашей церкви посоветовал мне почитать труды этого философа, я решил, что должен познакомиться с ним.
И это было судьбоносное решение. Я не просто прочитал книгу Фридриха Шлейермахера — я обнаружил, что практически никто в русскоязычном академическом пространстве не уделял ему достаточного внимания. В будущем, поступив в аспирантуру, я выбрал в качестве темы исследования именно философию Шлейермахера и смог защитить едва ли не первую русскоязычную диссертацию, посвящённую этому мыслителю. Более того, во многом именно Шлейермахер сформировал у меня твёрдое и окончательное неприятие религиозного фундаментализма и то понимание веры, которое я считаю единственно обоснованным. Вот так глупый снобизм выборгского диакона и моя невероятная наивность привели меня в итоге к тому, кто я есть сейчас.