Глава 3
Свинцовый груз за спиной. Так Банчан ощущал каждый свой шаг по пути к дому Чанбина. Он не звонил, не предупреждал. Просто появился на пороге в три часа ночи, с лицом, измождённым до предела, и запахом перегара, который не мог перебить даже холодный воздух.
Дверь открыл сам Чанбин, в растянутых спортивных штанах и с наушником на шее. Он не удивился.
— Заходи, — буркнул он, пропуская Банчана внутрь. — Выглядишь так, будто тебя через мясорубку прокрутили.
Квартира была спартанской: тренажёры, гири, бардак из бумаг на столе. Банчан рухнул на кожаном диване, сгрёб лицо в ладони.
— Он играет со мной, Бин, — его голос был хриплым, пробитым. — Этот ублюдок... Чонин. Он как тень. Я её чувствую, а схватить не могу.
Чанбин сел напротив, откручивая крышку с бутылки виски. Налил два стакана, один сунул в руку Банчану.
— Расскажи.
— Он звонит. Шлёт фотографии. Знает, где я живу. Гуляю. Собаку мою зовет по кличке. — Банчан залпом осушил стакан. Огонь в желудке притупил остроту, но не боль. — Он не просто убивает. Он... соблазняет. Тьмой. Заставляет смотреть в неё. И я смотрю. И мне... чёрт, мне интересно.
Чанбин присвистнул. — Осторожно, Чан. Такие мысли до добра не доводят. Ты детектив. Он — мясник.
— А что, если мясник видит в тебе скотину? — Банчан горько усмехнулся. — Я был у того психа, доктора Кима. Он лжёт. Глазами лжёт. И я уверен, он знает, куда делся мой напарник.
Они помолчали, допивая виски. Говорили о старом, о делах, о том, как Чанбин чуть не завалил карьеру из-за своей вспыльчивости. Но под всеми этими словами пульсировала одна мысль — Банчан на краю. И он падает.
---
Следующая остановка — квартира Хёнджина. Тот открыл дверь в шёлковом халате, с кистью в руке. На мольберте стоял незаконченный портрет — искажённое болью лицо в кровавых подтёках. Эстетика ужаса.
— Пришёл за порцией красоты? — хмуро поинтересовался Хёнджин, но впустил.
Они пили уже третий стакан дорогого шотландского виски. Банчан, пьяный и развязанный, разметался на бархатном диване Хёнджина.
— Он художник, твой «Композитор», — бормотал Банчан, глядя в потолок. — А я что? Грязная тряпка, которой вытирают его шедевры?
— Может, ты — холст? — тихо сказал Хёнджин, присаживаясь на край. — И он рисует на тебе что-то новое. Что-то, чего ты в себе боишься.
— Перестань, — Банчан с силой поставил стакан на стол. — Хватит этой ерунды про искусство. Он убийца.
— А ты кто? — Хёнджин наклонился ближе. Его дыхание пахло виски и грустью. — Ты ведь тоже не святой, Бан. В тебе столько гнева. Иногда я снимаю тебя на местах преступлений, и ты смотришь на кровь с таким... голодом.
Банчан резко встал, пошатнувшись. — Я пошёл.
Он не помнил, как оказался на улице. Память отключалась. Ноги сами понесли его, куда глаза глядят. В горле першило, в висках стучало. Он видел неоновую вывеску какого-то клуба. «Лабиринт». Лабиринт. Подходяще.
Он ввалился внутрь. Грохот басов, давящий телами танцпол, мерцающие стробоскопы. Он пробился к бару, заказал виски. Потом другой. Потом третий. Мир расплывался в кислотных пятнах света и теней. Чьи-то руки касались его, чьи-то голоса что-то шептали на ухо. Он отмахивался.
В конце концов, он нашёл в углу зала тёмный, отделённый занавеской столик и рухнул на стул. Голова тяжело упала на сложенные на столе руки. Шум превратился в отдалённый гул. Веки сомкнулись.
Тьма.
---
Он очнулся от того, что всё тело ломило. Голова раскалывалась. Он попытался пошевелиться, но не смог. Руки были жёстко связаны за спиной верёвкой, впивавшейся в запястья. Ноги тоже скручены.
Паника, острая и слепая, ударила в голову. Он резко дёрнулся, но узы лишь глубже впились в кожу.
— Спокойно, детектив. Ты в безопасности.
Он замер, пытаясь понять, где он. Комната. Небольшая. Тёплый свет от торшера с абажуром падал на деревянный пол. С одной стороны — аккуратная кровать с тёмным постельным бельём. С другой — душ за матовым стеклом и дверь в туалет. Книжная полка, уставленная старыми томами в кожаных переплётах. И... стеклянная витрина. Внутри неё лежали предметы, от которых кровь стыла в жилах: наручники с меховыми браслетами, кляпы, плётки, вибраторы, страпы — целый арсенал игрушек для взрослых.
Это была не тюрьма. Это была частная клетка.
Дверь в комнату бесшумно открылась. В проёме стояла фигура в чёрной маске, скрывающей всё лицо. Высокая, стройная. В руках — два стакана с водой.
Банчан напрягся, пытаясь разглядеть хоть что-то. — Кто ты? Отпусти меня, сволочь!
Фигура молча подошла, поставила стаканы на тумбочку. Длинные, изящные пальцы потянулись к застёжке маски на затылке. Щелчок. Маска медленно соскользнула.
И Банчан увидел его. Вживую. Не на фотографии, не в кошмарах.
Чонин.
Его лицо было моложе, чем на снимках из дела. Идеальная кожа, тёмные, чуть раскосые глаза, которые смотрели с хищным, почти невинным любопытством. Губы, изогнутые в лёгкой, насмешливой улыбке.
— Привет, детектив, — его голос был тихим, бархатным, с той самой хрипотцой, что звучала в телефоне. — Добро пожаловать в мой скромный уголок.
Банчан попытался вырваться, рыча от бессильной ярости. — Я тебя убью! Я тебя, сукин сын, разорву!
Чонин лишь рассмеялся. Звонко, по-мальчишески. Он подошёл ближе, сел на край кровати, в двух шагах от связанного детектива.
— Какой же ты горячий. Мне это в тебе нравится. Этот огонь... он такой живой. В отличие от того холодного дерьма, которым ты притворяешься в участке.
— Отпусти меня, — прошипел Банчан, чувствуя, как его трясёт от ненависти и... чего-то ещё. Какого-то порочного возбуждения, рождённого от абсолютной беспомощности.
— Пока нет, — Чонин покачал головой. Он наклонился вперёд, его лицо оказалось в сантиметрах от лица Банчана. Тот чувствовал его дыхание — тёплое, с лёгким запахом ментола. — Мы же только начали нашу игру. Ты ведь хочешь знать правду? О твоём напарнике? О докторе? О... себе?
— Говори, тварь!
— Всему своё время, — Чонин мягко положил ладонь на щеку Банчана. Прикосновение было шокирующе нежным. Банчан дёрнулся, пытаясь отстраниться, но его удерживали верёвки. — Сначала я хочу кое-что понять. Почему ты бежишь от того, что тебя ко мне тянет? Ты преследуешь меня не только по долгу службы. Ты ищешь меня. Так же, как я ищу тебя.
— Это бред, — выдохнул Банчан, но его протест звучал слабо. Сердце бешено колотилось где-то в горле.
— Правда? — Чонин приблизил свои губы к его уху. Его шёпот был обжигающим. — Тогда почему твоё сердце бьётся так, когда я рядом? Почему ты не кричишь о помощи, а споришь со мной? Мы — одно целое, детектив. Ты — порядок. Я — хаос. Но мы из одной глины. Из боли.
Он отстранился, его глаза блестели в полумраке. Он изучал Банчана, как редкий экспонат.
— Я покажу тебе, каково это — быть живым. Без всех этих цепей долга и приличий.
И прежде чем Банчан успел что-то сказать, Чонин наклонился и прижал свои губы к его губам.
Поцелуй был не грубым, но и не нежным. Он был властным. Уверенным. В нём была насмешка и вызов. Губы Чонина были мягкими, но в них чувствовалась стальная воля. Банчан застыл в оцепенении, его разум кричал, протестуя, но тело... тело откликалось. Волна жара накатила на него, смывая остатки трезвости. Он ненавидел это. Ненавидел себя за ту искру, что пронзила его насквозь.
Чонин медленно оторвался, его дыхание сбилось. На его губах играла довольная улыбка.
— Вот видишь? Ты не оттолкнул меня. Ты просто... позволил.
Банчан, опомнившись, с силой плюнул ему в лицо. Слюна смешалась со следами его помады.
— Я убью тебя, — это было уже не рычание, а холодное, обдуманное обещание.
Чонин медленно, не отводя взгляда, стёр слюну с щеки.
— Попробуй, — он прошептал. — Но сначала... позволь мне показать тебе, как сильно ты можешь хотеть того, кого должен ненавидеть.
Его рука скользнула вниз, к поясу брюк Банчана. Глаза детектива расширились от ужаса и предвкушения. Он был в ловушке. И самый страшный монстр сидел не напротив. Он просыпался глубоко внутри него самого.