Глава 12
Тишина в квартире Банчана была зловещей. Феликс стоял посреди гостиной, и его сжимало чувство чужого горя. Гери, почуяв неладное, беспокойно поскуливал, тычась мордой в его ногу.
— Всё, пёс, поехали, — тихо сказал Феликс, наклоняясь, чтобы пристегнуть поводок. Собака не сопротивлялась, словно понимала, что хозяина нет и нужно довериться тому, кто остался.
Он отвёз её к Сынмину. Психиатр открыл дверь, его лицо было бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то острое, аналитическое, когда он увидел собаку.
— Надолго? — сухо спросил он, пропуская Феликса и Гери внутрь.
—Не знаю,— честно признался Феликс. — Его нет. Чонин его взял.
Сынмин кивнул, как будто услышал ожидаемую новость. Он потянулся, чтобы погладить Гери, но его рука на мгновение замерла в воздухе, прежде чем коснуться шерсти.
— Я присмотрю. У меня есть задний двор.
Феликс хотел спросить его о документах, о прошлом, о том, что он знает, но слова застряли в горле. Сынмин смотрел на него таким взглядом, который, казалось, видел все его страхи и сомнения. Феликс просто кивнул и ушёл, чувствуя тяжесть ответственности и ледяное одиночество.
---
Тем временем, в городе началась настоящая охота. Джисон, с трясущимися руками и воспалёнными от недосыпа глазами, вёл координацию. Чанбин, чья ярость была слепой и разрушительной, возглавлял наземные группы. Они обыскивали каждый метр в районе аварии, проверяли все камеры, всех свидетелей. Но Чонин был призраком. Он растворился в городе, как дым, унося с собой их последнюю надежду.
---
В своём укрытии, откинувшись на спинку кресла, Чонин набрал номер. Трубку сняли после первого гудка.
— Говори, — послышался грубый голос.
— Тот мусор, что работал в парке, — голос Чонина был ровным, без эмоций, как у бухгалтера, объявляющего итоги квартала. — Он больше не нужен. Сделай так, чтобы его нашли в реке. Пусть думают, что это было самоубийство на почве раскаяния.
— Понял.
Связь прервалась. Чонин отложил телефон. Никакого волнения. Никакого удовлетворения. Просто гигиена. Устранение ненужного инструмента, который к тому же стал работать неаккуратно. Он не терпел беспорядка.
---
Он вернулся в комнату к Банчану. Детектив сидел на кровати, поджав колени. Его поза была позой загнанного зверя, но в глазах, помимо ненависти и страха, уже читалась усталая покорность. И что-то ещё. Любопытство?
Чонин сел рядом, не касаясь его. Он начал говорить. Не оправдываться. Не хвастаться. Он говорил о пустоте. О том, каково это — смотреть на мир сквозь стекло, не чувствуя его вкуса. О детстве, проведённом в месте, где боль была единственным языком общения. О докторе Ким, который не лечил, а калечил, пытаясь «создать» нечто новое.
— Он называл меня своим шедевром, — тихо сказал Чонин, глядя в стену. — Совершенным существом, свободным от сентиментов. Но он был глупцом. Он не создал ничего. Он лишь выжег всё, что было внутри, и оставил голый холод. А природа не терпит пустоты. Она заполнила её… этим.
Он жестом обозначил себя, всю свою сущность убийцы.
Банчан молчал. Но он слушал. И впервые он увидел не монстра, а… продукт чужой жестокости. Искривлённое, сломанное существо. И в этой сломанности он с ужасом начал узнавать отголоски собственной боли. Потеря напарника. Бессонные ночи. Ярость, которую он едва сдерживал.
Чонин говорил часами. О музыке. О философии. О том, что видел в Банчане с первого взгляда — родственную душу, закованную в броню долга. Он не касался его. Он просто заполнял пространство между ними словами, разбирая по кирпичику его защиты.
И постепенно, против своей воли, Банчан начал тонуть. Это не было внезапным озарением. Это был медленный, коварный сдвиг. Сначала исчезла часть ярости. Потом страх сменился на странную, болезненную близость. Он ловил себя на том, что следит за губами Чонина, когда тот говорит. Что его завораживает чистота его зла. Что в этих тёмных глазах он начинает видеть не пустоту, а… понимание. То самое, которого ему так не хватало.
Он всё ещё ненавидел его. Он всё ещё хотел его смерти. Но теперь эта ненависть была переплетена с чем-то тёплым, липким и опасным. С сочувствием. С интересом. С влечением.
Чонин встал, чтобы выйти. Его рука случайно коснулась руки Банчана, когда он поправлял подушку. И Банчан не отдернул её. Он просто почувствовал, как по его коже пробежал разряд. Краткий. Ошеломляющий.
— Я… я принесу тебе поесть, — тихо сказал Чонин и вышел.
Он прошёл в ванную, закрыл за собой дверь и прислонился к ней, словно ноги не держали. Его дыхание сбилось. Он подошёл к раковине, включил ледяную воду и плеснул себе в лицо. Потом поднял голову и посмотрел в зеркало.
И увидел это. Свои собственные глаза. Широко раскрытые. Не от триумфа. Не от расчёта. В них был настоящий, животный, неконтролируемый страх.
Он влюбился.
Эта мысль ударила его с физической силой, от которой он схватился за край раковины. Это было невозможно. Это было абсурдно. Это разрушало все его планы, всю его философию. Любовь — это слабость. Любовь — это уязвимость. Любовь — это цепь.
Он смотрел на своё отражение, и его переполняла не ненависть к Банчану, а яростная, безумная ненависть к самому себе. К той части себя, которая предала его. Которая смотрела на измученного детектива и видела не игрушку, не проект, а… человека. Того, кого он хочет не сломать, а… удержать.
Он с силой сжал кулак и ударил по зеркалу. Стекло треснуло, разрезав его суставы. Кровь выступила тонкими ручейками. Он смотрел на своё искажённое, раздробленное отражение и тихо, сдавленно рассмеялся.
Игра была окончена. Теперь начиналось нечто настоящее. И оно было в тысячу раз страшнее.