Глава 15
Воздух в комнате стал тяжёлым, как свинец. Чонин стоял перед ними — Банчаном и прикованным к кровати Чанбином — его поза была расслабленной, но глаза горели холодным, безжалостным огнём. Он был готов разбить их мир на осколки.
— Вы хотите правду? — его голос был тихим, но каждое слово падало с весом гильотины. — Хорошо. Вы её получите. Всю.
И он начал говорить. Он не оправдывался. Он не просил прощения. Он просто излагал факты, как безжалостный архивариус зла.
Он рассказал о детдоме. Не просто о плохом обращении, а о систематическом, садистском насилии под видом «коррекции». О докторе Ким, который видел в нём идеальный чистый лист для своих экспериментов. О сенсорной депривации, когда его на недели запирали в звуконепроницаемой камере, пока сознание не начинало пожирать само себя. О электрошоках за проявление любых эмоций — страха, горя, даже радости. О «терапии» химической кастрации, чтобы убить в нём «девиантные импульсы».
— Он хотел создать идеального психопата, — голос Чонина был ровным, но в нём слышался лёгкий, металлический дребезг. — Существо, лишённое эмпатии, совести, страха. И у него получилось. Он выжег во мне всё человеческое. Оставил только холод и понимание одной простой вещи: боль — это единственный универсальный язык. Все его понимают.
Он посмотрел прямо на Банчана.
—Твой напарник, Банчан. Он был не первым. Он просто… оказался не в том месте и не в то время. Увидел то, чего не должен был. Я не убивал его. Мне было интересно наблюдать. Но доктор Ким, твой благодетель в белом халате, — его лицо искривилось в гримасе презрения, — устранил его. Как мусор. Чтобы скрыть свои эксперименты. Я позволил этому случиться. Потому что это было логично. Это вписывалось в картину мира, которую он же во мне и создал.
Чанбин лежал бледный, его ярость сменилась леденящим ужасом. Он смотрел на Чонина не как на монстра, а как на продукт чудовищной, бесчеловечной системы.
Банчан слушал, и с каждой фразой стена его ненависти давала трещину. Он видел перед собой не просто убийцу. Он видел изувеченного ребёнка, которого методично, годами, превращали в орудие. И в этой истории он узнавал отголоски собственной боли, собственного одиночества, той тьмы, что грызла его изнутри после потери напарника.
Чонин закончил. Он обвёл их безразличным взглядом.
—Вот и вся правда. Я — чудовище, созданное руками вашего святого доктора. Теперь вы знаете.
Он развернулся и вышел из комнаты, оставив их в гробовой тишине, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием Чанбина.
---
Чонин вошёл в комнату к Феликсу. Тот сидел на том же месте, у стены, но теперь в его позе читалась не просто паника, а глубокая усталость. Чонин держал в руках старую, потрёпанную книгу в кожаном переплёте.
Он молча подошёл и положил книгу на пол рядом с Феликсом. Тот взглянул на неё — это был дневник. На обложке было вытеснено имя: «Ли Юрин».
— Это дневник нашей матери, — тихо сказал Чонин.
Феликс поднял на него глаза, полные непонимания.
—Что?
— Она умерла, когда я был маленьким. От нас обоих отказались. Меня — в детдом. Тебя — тебе повезло больше, тебя удочерила богатая семья, — Чонин присел на корточки. Его голос потерял привычную насмешливую нотку, став почти… человеческим. — Нас разлучили. Я рос в аду. Ты — в роскоши. Но мы — кровь. Мы — братья.
Феликс смотрел на него, его разум отказывался верить. Но что-то глубоко внутри, какая-то давно забытая, первобытная связь, отзывалась на эти слова. Он потянулся к дневнику дрожащими пальцами.
— Нет… это невозможно…
— Возможно, — Чонин мягко перебил его. Он медленно наклонился и прикоснулся губами к его виску. Этот поцелуй был совсем иным — нежным, почти братским, полным странной, искажённой грусти. — Мы одной крови, маленький шахматист. И я никогда не причинил бы тебе вреда. Ты — единственное, что у меня осталось от неё.
Он выпрямился и вышел из комнаты, оставив Феликса наедине с дневником и с правдой, которая была страшнее любой лжи.
---
Чонин спустился в гостиную. Дверь была открыта. На пороге стоял Сынмин. Его лицо было бледным, но непроницаемым. В руках он сжимал ту самую смятую фотографию.
— Брат, — тихо произнёс Сынмин.
Чонин улыбнулся. Это была не радостная улыбка. Это было нечто горькое и торжествующее одновременно.
—Да. Сводный брат. Продукт нашего общего отца. Он любил экспериментировать, не так ли? На мне, на моей матери, на твоей… На всех.
— Я знаю, — голос Сынмина дрогнул. — Я нашёл документы. Я знаю, что он сделал с тобой.
— И что теперь? — Чонин сделал шаг вперёд. — Будешь читать мне нотации? Попытаешься «исцелить»?
— Нет, — Сынмин покачал головой. — Я здесь не для этого. Я здесь, чтобы забрать своих людей. И… чтобы посмотреть тебе в глаза.
Они смотрели друг на друга — два брата, два продукта одного монстра, пошедших столь разными путями. Между ними висела вся тяжесть общего прошлого, общей боли.
Чонин первым нарушил молчание.
—Хорошо. Ты можешь забрать детективов. Они тебе больше не нужны. Они услышали всё, что должны были услышать.
Он повернулся и поднялся наверх. Через несколько минут он вернулся, ведя за собой Банчана и освобождённого Чанбина. Чанбин шёл, не поднимая глаз, его ярость сменилась глубокой растерянностью. Банчан же смотрел на Чонина, и в его взгляде была невыносимая смесь боли, понимания и той самой, зародившейся любви, которую он не мог и не хотел признавать.
— Иди, — тихо сказал Чонин, глядя на Банчана. — Ты свободен. Ты получил свои ответы.
Банчан замер. Его взгляд перешёл на Сынмина, потом на Чанбина, и, наконец, снова на Чонина.
—А Феликс? — его голос сорвался.
— Феликс остаётся со мной, — голос Чонина стал твёрдым, в нём снова зазвенела сталь. — Он мой брат. И ему есть что прочитать. — Он посмотрел на Сынмина. — Уводи их.
Сынмин кивнул и жестом показал Банчану и Чанбину следовать за собой. Чанбин, не говоря ни слова, вышел. Банчан стоял ещё мгновение, его тело было напряжено до предела, разрываясь между долгом и сердцем.
— Иди, детектив, — ещё раз, почти шёпотом, повторил Чонин. — Наша игра изменилась. Но она ещё не окончена.
И Банчан, с разрывающимся на части сердцем, повернулся и вышел, оставив Чонина одного в пустом доме с его новым, самым ценным пленником — его родной кровью, которую он только что обрёл и которую был намерен никогда не отпускать. Дверь закрылась, и тишина поглотила их всех, унося с собой обломки старых жизней и семена новых трагедий.