первая любовь больно обжигает краешки души
А на улице холодно-холодно. Летний вечер стучится в сердце молоточком. Воспоминания убивают.
***
Они сидели на жёлтой лавке пожарной беседки: руки Чанбина крепко обнимали хрупкие плечи, согревая промерзшую кожу, что успела покрыться мурашками от влажного, практически морозного воздуха наступающей ночи. Они глядели на небо, куда-то далеко, за зелено-радужное цветочное поле, где мерцал оранжево-фиолетовый закат, а по нему, как по холсту, медленно двигались яркие пятна — шары, один из которых был в форме красного сердечка.
Феликс сентиментально подумал о том, что это их знак, надежда на отношения и взаимную искренность загорелась ярче красочного поля и переливчатого заката.
Все маленькие заботливые моменты пролетали в голове картинками киноплёнки, заставляя нежно улыбаться и сильнее жаться к крепкой горячей груди, чувствуя своим сердцем биение чужого.
Это ли любовь? Если да, то за этот момент Феликс был готов отдать все, что у него есть, только чтобы это никогда не заканчивалось. Такого тепла и душевного равновесия, нежности и благодарности он не чувствовал никогда и ни к кому.
Но, рано или поздно, все хорошее заканчивается. Так ведь?
***
Он вспоминал то, как ласковые губы успокаивали его, зацеловывая невесомо веснушчатые щёки и веки, вспоминал, как надёжные руки кружили его за талию в воздухе, заставляя пищать и хохотать от счастья.
Он помнил, как доверился и сел на мотоцикл, хотя никому и никогда раньше не доверял так всецело. Он помнил запах кожи, — чуть солоноватый и терпкий, — родной. То, как приятно прижиматься грудью и щекой к широкой спине.
Он плакал. Сильно плакал. Впервые он плакал так сильно.
Они не обозначали статус отношений, но взаимодействия, разговоры и забота, — все было таким настоящим, что сердцу стало просто невозможно отпустить это.
Они ничего друг другу не обещали, но Феликс молчаливо дал клятву в своих чувствах, отдал всего себя. Его никто не ломал и не принуждал. Он сам сделал это. Потому что очень хотел быть с Со. Потому что он выбрал Чанбина. Выбрал. Отдал свое сердце. И теперь, оно стало непригодным для чего-то нового.
Каждое мимолетное напоминание снова и снова разбивало только что зашитые раны на сердце. В какой-то момент он так устал зашивать раны, что оставил сердце умирать внутри себя. Тот самый шар лопнул и сдулся — звук, подобный выстрелу.
Они ничего друг другу не обещали. Не обговаривали. Просто были вместе. Они просто были.
Это вина только Феликса. Он виноват. Бабушка всегда учила прятаться в тени. Не доверять, проверять. А он так легко сдался. Хотел задохнуться? Задохнулся. Хотел умереть? Умер. Его чувства притупились, былая эмоциональность спряталась, а сердце, раньше блестяще-сверкающее, погасло и зашло в тень, чтобы не пугать никого своими кровоточащими увечьями.
Он сам виноват. И сам же страдает. Зачем? Этот вопрос он задавал себе в течении года. Старался найти что-то или кого-то, кто сможет дать ему всё то, что дарил он, но просто терялся и начинал плакать от чужих поцелуев и прикосновений.
***
Вообще-то он давно думал над странным, резким и переменчивым настроем старшего. Его всегда напрягало давление от внезапных вопросов про стажировку и карьерный рост. Если бы Феликс и правда хотел карьеру айдола, то сам предложил свою кандидатуру на стажировку, но ему это все не было нужно. Он занимался тем, что действительно любил. А карьеру айдола в своей жизни он никак не рассматривал. Ли прекрасно знал все внутренние распорядка шоу-бизнеса, давление верха и общества. Быть айдолом, значит, вечно выставлять актёра вместо собственной личности. Не об этом он мечтал и не этого хотел. Ликс всегда был искренним, свободолюбивым, занимался любимым делом. Поэтому, давление со стороны Чанбина негативно сказывалось на душе-путешественнице, которую в каждый такой момент будто сковывало в ледяные цепи.
***
Двигаться не хотелось, а тело заморозили. Он стал камнем, льдом или куклой — непонятно. Он просто лежал в жару за окном под толстенным одеялом и никак не мог согреться. Слёз не осталось так-же, как и каких-либо сил что-либо чувствовать. Никаких желаний не осталось. Кажется, он так лежал всю осень, а после зиму, весну, возвращаясь в лето. Его телефон был выключен, а окно стало его телевизором: жухлые листья по ветру, ливневый дождь, снег и яркость огней, дальше тополиный пух, грибной дождь и почки на деревьях, что созревают, рождаются, и бабочка, что хочет стать гостем и стучит крылышками в стекло. А Феликс лежит. Его иногда скручивает изнутри, разрывает и сжимает от боли и он плачет, после его резко отпускает и он превращается в тряпичную куклу. И так по кругу, так изо дня в день. Так до бесконечности, пока он не начнёт жить. Можно ли переродиться в эту самую секунду? Почему он должен терпеть всё это? Почему нет больше движения? Где он сам? Он не знает. Феликс словно застрял между жизнью и смертью.
***
— Феликс, вставай! — сердитый голос разбудил младшего, но Феликс не удосужился открыть и одного глаза, натягивая лишь плотнее на себя одеяло, кутаясь в него с головой.
Чан раскрыл шторы и на темное, душное пространство за долгое время попал дневной свет, показывая изнанку темноте и искусственному теневому порядку: на кровати маленькое тельце в огромном пуховом одеяле, на комоде пустые банки из-под сладкой газировки, на полу фантики от сладостей и других вредных снеков, рядом, предположительно, с головой на подушке открытый ноутбук с вкладкой «топа десяти самых сопливых дорам», и так-же, вокруг ноутбука тысячи залежей использованных носовых платочков.
Кристофер оглядел все пространство и остановил гневный и расстроенный взгляд на тушке в одеяле.
— Как ты вообще еще не сжарился в этом дьявольском коконе? На улице больше тридцати по Цельсию, а ты еще и окна не открываешь.
Ответа не последовало.
— Феликс? — Чан подошёл к кровати, — Ты вообще живой? — старший одёрнул одеяло с лица и ахнул: мордашка Феликса была абсолютно мокрой и красной от слёз, веки сильно опухли, отчего глаза стали размером с щелочки.
— Отстань, — не своим голосом проговорило слезливо-сопливое нечто и попыталось натянуть обратно на себя край одеяла, но Чан не позволил, перехватив тощую кисть руки младшего.
— Ты как со старшими разговариваешь, а, сопля? Ты давай уже прекращай страдать! Какого хера ты Черён так обидел? Зачем было кидаться такими фразами, если обидели тебя, а?! — Чан говорил тихо, но так страшно-строго, что Ликса затрясло, а на упоминании Черри его словно окатило холодной водой.
" — Ты сама виновата, что стала со мной дружить! Лучше бы тебя вообще не было! Ты навязчивая дура, которая совершенно не смыслит в любви! И уж тем более, ты ничего не знаешь о том, как это больно, когда разбивают сердце! Уходи!"
— Ты хоть представляешь, насколько ей больно было услышать такое от лучшего друга, которого она любит больше всех на свете? Она пришла тебя поддержать, стать твоей жилеткой для слёз, напоить вкусным алкоголем и помочь пройти через это дерьмо, держа крепко за руку. А ты просто взял и сам разбил ей сердце, придурок! Ты сам сделал это. У тебя хоть осознание произошедшего есть?! Кидаться такими словами... Ты меня разочаровал, понимаешь? Меня! Того, кто всегда попытается понять... — Бан вздохнул и сел на край кровати, опустив лицо в собственные ладони.
— Я не хотел... — Ликс из последних сил сдерживал истерические рыдания.
— Я знаю. Тебе было слишком больно и ты неосознанно хотел, чтобы кто-то разделил с тобой эту ношу, а ещё, тебе страшно, потому что ты думаешь, что это твоя вина. Но, это не так. В этой ситуации с Со нет твоей вины. Он трус, потому что выбрал бизнес, а не любовь, Ликси, — Чан ободряюще похлопал младшего по плечу, а Феликс не сдерживаясь теперь разрыдался. Он сорвал голос от рыданий, горло болело, глаза уже не могли открываться, а нос полностью забило.
— Ну-ну, Ликси, — Крис обнял Феликса, подставив тому своё широкое плечо для слез и соплей, ободряюще продолжая похлопывать того по спине.
— Мне... т-так... ж-жаль, хён, — между рыданиями проговорил Ли.
— Мы знаем, Пикси, малыш, — Черри прошла в комнату, стараясь незаметно стереть с лица скатившуюся слезу — ей тоже было больно.
— Черри, извини меня, пожалуйста, извини, — Феликс сам откинул одеяло и потянулся за объятиями к лучшей подруге, вдыхая ее успокаивающий аромат комфорта и заботы.
***
— Та-дам!!! — Черри убрала ладошки от лица Ликса, тем самым давая возможность ему смотреть.
— Ну? Ты рад? — Чан в предвкушении, видимо, бурной реакции толкнул младшего в плечо.
— Клуб. Вы сейчас серьёзно? — Феликс был раздосадован, огорчён и вновь брошен в мясорубку воспоминаний. Он окинул друзей раздосадованными глазами и горько усмехнулся, мотая головой.
— Да! Абсолютно!
— Лучше всего будет начать с клуба, ведь развлекаясь с нами, ты забудешь то, что было, по крайней мере, те воспоминания перекроются времяпровождением с нами!
Уверенности друзей было не отнять. И Феликс обречённо закатил глаза, тяжело вздыхая, в итоге шагая первым в свой личный ад.
***
Ничего в этом клубе не изменилось за год: все те же прожектора, тот же интерьер, тот же бармен, что сейчас в приветствии машет рукой.
Феликс, не раздумывая, направляется прямиком к нему, чтобы заказать крепко-терпкое, и слизать соль. Текила, она как сам Чанбин — горький и желанный, а после отдающий кислым чувством разочарования и соленым вкусом слёз на губах.
Ликс усмехается от своих же мыслей, делает заказ, сразу двойную порцию и глушит этой терпкостью, огнем проходящую будто насквозь.
— Феликс, там не твой парень? — спрашивает бармен, а Ликс давится текилой, проливая добрую часть на подбородок. Он резко разворачивается на барном стуле, так-же заинтересованно оглядываются и Черри с Чаном.
Феликс этого боялся. Он этого страшилки с самого начала, точно знал итог. Глаза предательски наполняются слезами, а дыхание перехватывает. Бабочки-осы уже кружат вихрем в желудке, он задыхается и хочет снова умереть. Этот гнёт он не выстоит снова.
Чанбин смотрит прямо, не отрываясь, лижет край бокала, захватывая в плен языка каплю чистого виски. Драконьи глаза чернеют с каждой секундой, а кулак крепче сжимает бокал. Они немо смотрят друг на друга, и, весь мир замирает. Это терпко-соленое пробирается под кожу, кусает бешеными псами и дерет шипами алых роз изнутри.
— Не ходи, Феликс, не надо, — почти в себя говорит Черри ему на ухо, а сама практически тоже плачет. Ей всегда было больно за Феликса, даже больнее, чем ему самому. Но, он не слушает её, встаёт на ватных ногах с барного стула и медленно продвигается через толпу.
А Чанбин крепче сжимает бокал в руке, и, в какой-то момент, стекло взрывается, разнося вокруг обладателя фейерверк из осколков, капель виски и крови. Феликс срывается, чтобы сделать хоть что-то, ведь сердце непроизвольно волнуется, Чанбин же не обращает на руку внимания, окружающие оглядываются и охают в удивлении. Весь мир затормозился. Только глаза в глаза.
Феликс подбегает, практически врезаясь в старшего, хватает того за раненую руку, осматривает кровавый хаос на ней. А Со смотрит снизу-вверх на Феликса, совсем тихо шепчет одно и тоже:
— Ёнбоки... Хэнбокки...
Ликс поднимает на него взгляд шоколадных глаз и внутренне стонет от того, как сильно скучал и нуждался в старшем. Сейчас, все кажется таким невыносимо глупым, что хочется плакать. Нет. Хочется смеяться в голос от небрежности в поведении обоих. Компромисс это ведь не так сложно, ведь так?
***
Чанбину никогда не нравились больницы: вечный запах медикаментов и гул страданий. Со пробирает до дрожи, когда он поглощает пространство больницы во время перевязки раны.
Чанбин никак не ожидал увидеть свою первую любовь. По крайней мере не после того, как жестоко разбил Феликсу сердце. В тот день, в той библиотеке, за тем креслом, он разменял любовь на бизнес, разменял себя на аморальность. Его тошнило и все ещё тошнит. Он прекрасно теперь отдает отчёт всему, что он успел натворить. И. Ему тоже больно. Ему чертовски больно, ведь он все ещё любит. Любит настолько сильно, что готов буквально на все. Лишиться компании? Да! Всемирного уважения? Да ему плевать на всех, ведь куда важнее чувства его Хэнбокки. Ему не нужны ни деньги, ни слава.
Но, ему страшно. Ему очень страшно лишиться всего. Он чёртов трус, засевший в клетку собственного страха.
Страх — человеческая природа, которую можно обуздать, но так-же, и взрастить в себе до нереальных масштабов.
Чанбин трус. Ему страшно. Страшно, что потеряет свое дело, страшно, что потеряет окружение почитателей, страшно, что лишиться всех благ жизни, а ещё, страшно, что Ёнбок его не простит, страшно, что не примет обратно. А самое ужасное, просто ужасающее, — если Феликс его больше не любит.
Со сидит с огромными глазами и пялится в своей трусости на маленького взволнованного Ликса, что сейчас стоит поодаль от медсестры и топчется на месте. Феликс ловит взгляд старшего, и, будто читает изнутри все его страхи, тут-же заряжается тем же чувством и в ответ округляет глаза. Теперь, им обоим страшно.
***
Они молча выходят из здания, двигаясь в сторону больничного парка. Оба осознают, что их ждёт разговор. Возможно, они снова будут вместе, оба надеются на это. Отчаянно, на грани срыва, надеются.
Чанбин смотрит себе под ноги, шумно дышит, выдавая себя и все страхи, а Ликс смотрит на его профиль и не может насладиться сполна, ведь безумно соскучился. Они бы так хотели заключить друг друга в объятия и просто сидеть до бесконечности вместе, но... Они взрослые люди, которых пожирают собственные мысли, убеждения, страхи, тот быт, который они везут на себе ежедневно. Да, мыслей туча, ощущение тяжести бытия становится невыносимым, когда понимаешь, что не только ты сам будешь зависеть от себя, но и кто-то ещё. Кто-то, кто становится частичкой твоего мира, расширяя его пространство. Становится трудно дышать, ведь держать ответственность и за чужие чувства, благополучие в целом, очень тяжело, практически неподъёмный груз, от которого хочется сбежать.
Они садятся на скамейку, смотрят под ноги, не смея поднять глаз друг на друга.
Феликс прерывает душную тишину летней ночи севшим голосом:
— Привет, хён, — всё-же поднимает блестящие тоскующие глаза на старшего и закусывает в смущении губу.
— Мгм... Хэнбокки... — Со задыхается, не в силах сказать что-то однозначное и сдаётся, кидая голову с плеч.
— Я всё понимаю, Бинни, знаю, — Ли смотрит четко в лицо и его нос-кнопка подёргивается от ощущения кончиков игл внутри.
— Я бы хотел попросить у тебя прощения, Ёнбоки, — Бин смотрит открыто, — мне правда жаль, что я стал источником твоего плохого самочувствия...
— Откуда ты знаешь?.. — Феликс округляет глаза.
— Чан звонил. Спрашивал, что я сделал. С тобой.
Ли тяжело вздыхает, пряча ладошки между коленей:
— Ясно.
Диалог не движется. Они застыли, приросли к этой скамейке.
Никаких слов не нужно, чтобы понять: они больше не вместе и никогда не будут.
— Я тебя прощаю, хён, — Ликс протягивает Со руку, — мир?
Чанбин протягивает свою в ответ, пожимает маленькую ладошку и улыбается так светло и живо, что хочется плакать от облегчения.
— Давай останемся друзьями? — спрашивает Со и непроизвольно тычется в веснушчатую щёку младшего.
— Давай останемся друзьями, — хохочет Ликс в ответ и кивает.
***
Хорошее, плохое. Нет чего-то одного. Есть убеждения. И для каждого собственные убеждения и есть правда. Что хорошо, а что плохо — это суть выбирать одно из двух. А если эти понятия канут, то останутся истинные убеждения, которым человек будет верен до конца. Они поняли, что для каждого есть свои понятия о плохом и хорошем, главное, то, как человек к этому сам относится.
В выборе каждого из них было то всепоглощающее убеждение, которое не подвластно другому. Вместо того, чтобы и дальше страдать, они выбрали золотую середину, которая и оставит их на ровной поверхности, без ощущения батута под ногами или Американских горок.
Все мы теряем кого-либо. Если не сейчас, то обязательно каждый пройдёт через это. Да, тяжело, жестоко, больно. Но это то, что приходится пережевать и проглотить. Жить с новым опытом и оставить только самые приятные воспоминания. Отпустить и жить своей жизнью. Просто жить, пропускать через себя весь этот мир, искать новых людей, находить родственные души и учиться их отпускать. Всегда чему-то наступит конец. И, разве-ли это ни возможность найти что-то новое? Стремится к чему-то, открывать новые горизонты и самих себя.
Не бояться быть каким-то не таким, совершать ошибки, делать кому-то больно и получать боль в ответ, делиться самыми сладкими и яркими воспоминаниями, моментами жизни. Просто жить. Ради себя, своей гармонии. И бросить бояться.