Мир моими глазами

С того дня началась настоящая катастрофа – я действительно осталась совсем одна со своими переживаниями и мыслями, с сожалением за поспешный разрыв важной дружбы – все проблемы, свалившиеся в одночасье, нарастали как снежный ком, заставляли постоянно быть в движении, не давали отдохнуть, я буквально в них задыхалась, желая вернуть все назад.

В тот же день, когда я посмела сказать Дэйву первое в жизни «прощай», случилось страшное для моей семьи – маме из-за обострившейся болезни стало плохо, прогнозы врачей оказались неутешительны, и она приняла ответственное решение лечь в больницу, свалив все дела на папу.

Он метался между двумя работами и мамой, как белка в колесе: старался брать как можно больше заказов в автомастерской, оставаясь там до позднего вечера, просил знакомых присмотреть за музыкальным магазином, старался давать советы, как лучше завлекать клиентов с помощью объявлений в газетах, и с утра еле успевал принимать новые поставки... Все это продолжалось ровно до тех пор, пока он не договорился с богатой семьей Франке, чтобы те оплатили оставшуюся небольшую сумму за мамино лечение. Франке с радостью пошли на встречу, и сделали даже больше, чем требовалось: договорились с крупной реабилитационной клиникой в Германии и увезли мою маму в Кёльн, – все это произошло меньше, чем за месяц.

В то же время я усердно работала в кафе, почти забив на учебу. Мечта стать профессиональным и знаменитым фотографом спряталась за нынешние трудности, так что все внимание и вся энергия была направлена на материальную и моральную помощь семье. Каждый день, приезжая домой с лекций на два часа перед возвращением в «Иви Челси», я улыбалась, старалась выглядеть сильной и независимой, и уделяла время на разговоры с поседевшим отцом. В его взгляде читалась отчаянность и хроническая усталость, а огромные мешки под глазами, трясущиеся руки и частое моргание только подтверждали то, что он на грани. В конце концов, через месяц беспрерывных волнений, в день, когда мамин самолет приземлился в Кёльне, папа ломающимся голосом сообщил, что его направили подальше от Лондона, в длинную командировку в Ливерпуль, мол, там как раз освободилось место в одной из лучших автомастерских города, и начальник посчитал, что это отличный шанс уйти от повседневной суеты и заработать больше денег.

Казалось, что папа наврал про командировку, просто хотел скрыть от меня свое собственное плохое самочувствие и немного отдохнуть. Но это оказалось не так. Когда он говорил о Ливерпуле, я ждала хоть какой-нибудь обнадеживающей шутки про Битлз, или «Британику», или про футбольный клуб, но ничего из этого так и не было упомянуто. Отец был расстроен, он не хотел оставлять меня одну в такое время, да я и сама не хотела оставаться, но понимала необходимость этой рабочей поездки, поэтому на его речь как можно веселее воскликнула:

«Это ведь замечательно! — и все с той же легкостью в голосе, скрывающую тяжесть за душой, договорила: — Возьми фотоаппарат, привези нам на память отличные снимки и новые впечатления».

Папа, к счастью, не заметил подвоха. Он уехал в конце ноября, взяв с меня слово, что буду следить за домом и музыкальным магазином – я заверила, что со всем справлюсь без труда, и что он может не волноваться, но на деле начала паниковать: «Совсем скоро сдача диплома. Я просто физически не успею его завершить, если буду заниматься абсолютно всем!»

Такое внезапное одиночество разрушило все планы. Снова все пошло под откос: на следующее утро пришлось выслушивать от соседей жалобу на незакрытую калитку между нашими участками, в колледже объявили, что группа все-таки потеряла стипендию, пришлось отдавать Сиду часть недельной зарплаты, в музыкальный магазин за все рабочее время пришел лишь один постоянный покупатель, и на работе меня назначили ответственной за новенькую – ту самую плохо говорящую по-английски немку – Бертольду Баумгартен, с которой, впрочем, мы неплохо поладили.

Все равно казалось, что мир ополчился на меня. Я приползала домой, все чаще думая о том, чтобы снять квартиру ближе к кафе, и старалась не умереть, готовя ужин и завтрак. Так продолжалось изо дня в день, до самого начала декабря, когда город уже привык к промозглому зимнему холоду, меланхоличной вялости и неодолимой апатии – почему-то не покидало ощущение, что это бессилие окружало Лондон даже летом. Но раньше, благодаря неугомонному гиперактивному другу, я ничего не замечала – улыбалась и смеялась, даже не задумываясь о том, какая жизнь на самом деле мрачная и безрадостная. Теперь же, когда Дэйв только пару раз за все время удосужился позвонить (все два раза касались приглашений на репетицию и концерт, которые я вежливо отклоняла), мир показал самую темную из своих сторон.

Однако даже среди всей кажущейся темноты нашелся островок надежды, без которого бы я сдалась и сломалась – три замечательных человека из «Иви Челси» не давали бесследно сгинуть в непроглядной пучине суеты и вечного недосыпа. Все они работали со мной в одной смене.

Во-первых, Стивен Холт, официант, всеобщий любимец и главный заводила. Именно он поддерживает корпоративный дух, безумные идеи и пьяных друзей, когда этого требуют обстоятельства. Обладатель неисчерпаемого источника позитива, задорного смеха и огромной базы постоянных клиентов, Стивен каким-то магическим образом сочетает в себе качества прекрасного рассказчика и слушателя, чем и завоевывает сердца людей. Даже директор проникся его особым обаянием и часто из-за этого закрывает глаза за нередкие непозволительные выходки и вольное поведение, однако все же за недавнюю драку лишил парня премии.

Ко мне Стивен относится так же, как и к остальным: я для него – часть одной большой семьи, за которую нужно стоять горой. Он ласково называет меня «Чарли», хотя это дико раздражает, и еще ни разу не отказал «поменяться столиками», когда меня не устраивали клиенты. В целом он хороший парень, открытый и гостеприимный.

Единственный человек, к которому он все еще не смог найти подход – Бертольда. Стив прозвал ее «Берлиной» в первый рабочий день, потому что «имя у девчонки стремное для чуткого британского слуха», и до сих пор не может понять, за что она теперь на него не реагирует.

На деле, самая младшая из всех сотрудников, фройляйн Баумгартен оказалась самой пунктуальной и ответственной из всех официантов, несмотря на то, что являлась лишь помощницей. В ее обязанности входили только простенькие задачки: принести воды, положить меню, убрать столы, переписать на меловой доске блюдо дня, – и все в таком же духе, но она всегда брала на себя больше обязанностей, чем нужно. Впрочем, директор был рад: Берлина обожала копаться в огромном «зеленом зале», где все было усажено разными растениями, и делала это превосходно. За месяц ее пребывания в «Иви Челси», все цветы преобразились и ожили, и некоторые из них даже зацвели.

И все же, несмотря на то, что Берлина все делает идеально, она мало с кем общается. «Чуткие британцы» сочли ее странной: помешанная на мистицизме, одержимая идеей создания нового гербария, почитатель фруктовых чаев и инструментальной классической музыки, – она пугала людей фанатичностью, непредсказуемостью и молчаливостью. «В тихом омуте черти водятся», — часто слышно в ее адрес. И правда, эту девчонку можно сравнить с водяной гладью – весь ее образ лишь поверхность, а внутри...

Когда она к нам только пришла, я тоже сторонилась ее, но только до первого разговора. Оказалось, она хотела бы со всеми подружиться, но не могла из-за языкового барьера. Как и все подростки, она хотела внимания и новых друзей, а вместо этого столкнулась с недопониманием и осуждением. «Ну и пусть, —безразлично кивнула она, и тут же смягчилась в смущенной улыбке. — Хватит и одного хорошего человека...»

Она так и не договорила, да и вряд ли сделает это потом – не в ее манере возвращаться к чему-то.

Я бы хотела научиться ее устойчивости и невозмутимости, ведь третий человек с самого первого дня беспокоил мое и без того трепещущее сердце.

Наш менеджер – Пол Уайтхед, статный, приятный молодой человек с просто божественной улыбкой, правильными чертами лица, привлекательной походкой и великолепными манерами.

В наш первый рабочий день между нами произошло что-то, чего я и по сей день не могу объяснить. Я разглядывала графики, заметив, что менеджеры работают полный день, то есть, в две смены и почти без выходных. Это казалось несправедливым. Уайтхед заметил, с каким интересом я рассматриваю чужие смены. Он внезапно оказался у меня за спиной, и бархатным полуголосом проговорил: «А ты любопытная... Мне это нравится».

От одного его голоса закружилась голова. Оказавшись к нему лицом к лицу, я разглядела и крепкие руки, и прекрасно ухоженную бородку и почувствовала сильный запах мужского одеколона – он сводил с ума, я даже прикрыла глаза, стараясь вдохнуть этот запах как можно глубже. Менеджер, ухмыльнувшись, припер меня рукой к стене, начав опасную игру:

— У нас после работы намечается небольшая дружеская встреча, мисс...

— Уиллер, — пропищала я, сгорая от стыда.

Прежняя любовь к Дэйву сразу показалась такой детской и несерьезной, по сравнению со вспыхнувшим диким желанием, почти полным оцепенением и диком восторгом.

— ...мисс Уиллер. Вы придете? — он элегантно провел тыльной стороной ладони по моей щеке. Я старалась взять себя в руки, но никогда в жизни еще не чувствовала чего-то похожего и дерзкого. — Это будет большим огорчением для меня лично, если у вас не получится...

— Приду, — заверила я. Колени подкосились, и я бы упала, если бы Пол отошел чуть позже.

Я взывала к разуму после столь незабываемой первой встречи со старшим коллегой, но понимала, что только сильнее тону в этой бездне похоти. Это была ловушка, из которой не было другого выхода, кроме как отдаться этому полностью. До самого декабря все чувства и к Полу, и к Дэйву кипели внутри, без возможности вырваться наружу. Дни превращались в пытку – я просыпалась с мыслями о работе, о том, как снова встречусь с менеджером, и проезжая мимо Бэзилдона переключалась на Дэйва, половину учебы думая о нем, метаясь в воспоминаниях, переполнявших голову.

Я все сильнее чувствовала себя потерянной и забытой, хотя и понимала, что сама это все и начала. Пришлось признать – такой крепкой дружбы, как у нас с Гааном, не будет ни с кем и никогда. Его никто не сможет заменить, чего бы я не делала.

Стараясь избавиться от нарастающего опустошения в груди, я разболтала Уайтхеду обо всем, что скреблось на душе: о том, что скучаю по родным, что осталась одна на некоторое время, что работа в кафе – это не то, чем мне бы хотелось заниматься по жизни, и что скоро диплом по художественной фотографии защищать...

Я была честной и открытой, чересчур открытой. Менеджер услышал слишком много – эта жалоба имела личный характер, я просто устало вывалила все проблемы на малознакомого парня, и мне не стало от этого легче.

Я не послушала папу, который перед отъездом обеспокоенно попросил: «Будь умницей, и не натвори глупостей», — глупости натворились сами собой.

Когда мы вновь закрывались вдвоем с Полом, он прервал очередную тираду, взяв меня за руки: «Чарла, — и серьезно заглянул в глаза, — я смогу найти тебе работу по профессии, помогу деньгами, а я далеко не бедный человек, и сделаю так, что ты перестанешь чувствовать себя несчастной... Но только взамен на одну маленькую вещь».

Я, от безысходности и желания скорейших перемен, доверительно кивнула: «Для тебя – что угодно».

«Я сделаю все это, если ты согласишься стать моей женой».

Особо раздумывать не пришлось. Это звучало бредово, но я находилась в таком отчаянии, что, вопреки здравому смыслу, согласилась, тем самым совершив вторую роковую ошибку в своей жизни. Я начала играть непосильную роль, от которой нельзя отказаться просто так.

Но назад пути уже не было. Поначалу всё шло лучше, чем представлялось, но затем...