Мир моими глазами

  Раннее утро стучало в окно промозглым дождем. Тёмно-бирюзовая дымка, рассекая сумрак просторной студии Пола Уайтхеда, холодным объятием окутала нашу двуспальную кровать. Огромные окна напротив открывали вид на оживлённую улицу, трафик которого давил на сознание: бесконечные машины и шумные прохожие мешали сосредоточиться и вспомнить нечто важное, что снилось всего пару минут назад. Хозяина квартиры уже давно не было дома – от него остались только смятая постель, резкий запах одеколона и ключи на тумбе, рядом с часами и дипломом, для завершения которого нужно вклеить фотографии с прошлых практических по портретам, на которые никак не хватало времени.

Я закрыла глаза и повернулась на бок в надежде ухватить ускользающий сон, но не смогла. Вместо этого ощутила, как с каждой секундой становится всё неуютнее, как нарастает желание скорее спрятаться, найти укромное местечко под одеялом, но даже накрывшись с головой это чувство не покидало. Еле дотянувшись до электронных часов, я слабо ударила по кнопке голосового проигрывателя, услышав в ответ противное «6:56».

Пора было вставать вслед за Уайтхедом.

Согретые в тёплой кровати ноги замёрзли, встретившись с бетонным полом, низ живота неприятно тянул после вчерашнего вечера. Теперь я казалась самой себе грязной внутри, использованной кем-то намного старше, кто не справлялся с животным инстинктом, рвал одежду, не заботясь о её стоимости, и брал то, что ему не предназначалось. Первый опыт, пережитый ночью, дал понять, что такая жизнь не для меня, однако разве не этого я возжелала, впервые встретившись с Полом? Не это ли представляла после предложения стать его женой?

Со стороны, конечно, выглядело, будто произошедшее стало огромной удачей: богатый жених наобещал золотые горы, исполнение мечты и независимую жизнь, полную приключений, любви и заботы – любая бы на такое согласилась. Но у каждой медали две стороны, и Пол не раскрыл всех карт сразу: в итоге за всё приходится расплачиваться ненавистным одиночеством, безвольностью, нервами и телом...

Я знала, на что иду, подписав брачный контракт взамен на мнимое счастье. Знала, что стану пешкой, марионеткой в его руках, скованной по рукам и ногам единственным пунктом: «Не разрешается перечить мужу, затевать скандалы и высказывать недовольство. Муж вправе приказывать, жена обязана подчиняться». Вот так и оказалась загнанной в клетку: повелась на красивую обёртку и поверила пустым словам.

Зато теперь я официально невеста. Невеста! В восемнадцать лет! Никогда не думала, что это случится всерьёз, но безымянный палец уже сдавливало изысканное кольцо. Уайтхеду было всё равно на мою аллергию на золото, палец распух от свадебного аксессуара, и снять его можно только с помощью мыла. Кому расскажешь – не поверят. Да и некому рассказывать: номер папиного отеля уже которую неделю недоступен, а звонить маме или Розе в другую страну слишком дорого для алчного Пола Уайтхеда, – не Дэйву же жаловаться в такой ситуации?

По пути в ванную, вперемешку с другими думами молниеносно пронёсся отрывок из сна. Яркий, манящий, живой, он навязчиво вертелся на языке одной неприятной догадкой. Я выдохнула самой себе: «Снова Дэйв?», – и тут же споткнулась о пустую бутылку дорогого вина, чуть не распластавшись по мёрзлому полу. Равновесие удалось выровнять, но сожаление и печаль успели сжать сердце.

Дэйв бы меня точно поймал на лету, посмеявшись с такой неуклюжести, но его здесь не было. Его нет рядом из-за меня. Это осознание сдавливало сердце до щемящей скребущейся изнутри отчаянности, до жжения в душе.

Из-за меня он кричал на перроне и теперь не звонит, именно я стала причиной того, что он позволил себе впервые оттолкнуть кого-то. Хотя всегда Дэйв дорожил нашей дружбой. Даже в моменты, когда ему что-то не нравилось, он высказывал свое недовольство прямо, тогда как я ходила вокруг да около, подбирая подходящие слова, позволяя эмоциям выйти на первый план, часто упуская саму возможность что-то сказать или объяснить... по собственной глупости. Это произошло и с рисунком девчонки и потерянным где-то в колледже кулоном, за которым возвращалась вновь и вновь, но так и не смогла найти.

Уже через несколько дней после нашей ссоры стала понятна необходимость извиниться за всё как можно скорее, но обида и непреодолимая гордость мешали сделать это тогда, а сейчас было уже слишком поздно – кто захочет слышать человека после почти трёх месяцев безмолвия? Точно не вспыльчивый и самоуверенный Дэвид Гаан. Но ожидание и бездействие становились невыносимыми, а я вновь не знала, как поступить.

Горячий душ на время смыл мрачные размышления, выступавшие слезами на глазах, но оттереть противное липкое чувство ненужности не удавалось уже на протяжении нескольких месяцев. Кому я нужна в этой вечно спешащей столице Великобритании? Ни родственников, ни друзей. Я одна тяну груз бесполезности и никчемности. Действия Уайтхеда только ухудшали ситуацию.

Вчера, например, пришлось подчиниться внезапному яростному велению жениха, который дома позволял себе быть мерзким и грубым, думая, что мне некуда бежать.

К сожалению, так оно и было.

«Я люблю рыжих», — поведал он, ухватив меня за запястье.

«Тогда тебе стоит познакомиться с моей однокурсницей, она как раз...» — я старалась уклониться от дальнейшего разговора шуткой, но не договорила, взвыв от боли. Шершавые как наждачная бумага ладони Пола сильнее сжали мою руку, заломив её за спиной. Его лицо почти встретилось с моим, от страха я не могла отвести взгляда.

«Перекрась их сегодня же, — презрительно прошипел Уайтхед, кивнув на волосы. — И постригись!»

Идея внести небольшие изменения во внешности казалась интригующей и вызывающей, но сейчас, смотря в зеркало на отражение незнакомой девчонки, внезапно осознала, что от таких перемен внутреннее состояние никак не меняется.

Никогда не красившись до этого, я сделала все неправильно, и после душа бордовое пятно, похожее на кровь, отпечаталось на новом полотенце вместе с небольшой частью волос. Я с ужасом размотала его, отбросила в сторону стиральной машины и опёрлась о раковину, переваривая увиденное.

И на кого я стала похожа? Рыжая, с короткой стрижкой, которую даже в хвост не соберешь, с огромными синяками под усталыми потухшими глазами, худая как мама, болеющая анорексией – ходячий мертвец, надеющийся однажды всё изменить. Родители, узнав о подобных экспериментах, наверняка будут вне себя от ярости, но мне уже всё равно. Только уродливые синяки и царапины по всему телу от вчерашней «игры» щипались, напоминая о том, что еще жива.

Жива, но обессилена.

Завтрак не придал бодрости и не смог поднять настроение. Помимо личных проблем вспомнилась таинственная причина, по которой пришлось встать так рано: Крис созвал всех работников в утреннюю смену на особый банкет, но по какому поводу сбор, и кто на нём присутствует, не сообщил.

Пол уже был там. И мне тоже следовало бы поторопиться, но всё внимание было сконцентрировано на сожалении о прошлом, умещающееся в одной фразе: «Я не могу быть счастлива без Дэйва». Он нужен мне не просто как лучший друг или отличный собеседник, есть более глубокая причина – эмоциональная привязанность, благодарность и, конечно, приглушенное обидой чувство любви. Но что сделать, чтобы вернуть все назад? Обычным «прости» не отделаешься, а другого способа, кажется, просто нет. Ощущалась необходимость разговора, встречи и объяснения моего поведения, но с работой и учебой времени на что-либо совсем не оставалось.

Я и без того каждый вечер приходила домой морально убитая: чувствовала себя выжатым лимоном, ложилась на кровать и, очень часто даже не поев, засыпала. Такой график и прежде не позволял отдыхать, а после переезда к Полу стало совсем тошно.

Его неуютный, бездушный, чересчур идеальный дом находился в пятнадцати минутах от моего, на Уайт Драйв – нужно было перейти через Темзу по мосту Хаммерсмит, – так что добираться до работы и обратно стало тяжелее. Пол вначале обещал, что будет подвозить на машине, но я отказалась от его предложения после второй поездки – на дороге он вёл себя безумно и агрессивно. Страх скорости сковал меня почти до обморока, и это ощущение до сих пор пронизывало внутренности.

Мелкая неприятная дрожь снова прошлась от спины до пят, как только перед глазами всплыла искажённая картина последнего путешествия от дома до кафе; внутренним усилием я отошла от стоящей в коридоре тумбы и, придя в себя, всё же собралась на работу: с привычной медлительностью нацепила шапку, поправила воротник пальто, застегнула полусапожки и, бессознательно звякнув связкой ключей, наконец вышла на улицу.

Холодное утро пропитало сыростью безликий Лондон. Мелкий дождик неприятно морозил кожу, попадая на незащищенные участки тела. Зонт не спасал от ледяных капель – непредсказуемый порывистый ветер то бил в лицо, то изворотливо раздувал подол плаща и выворачивал зонт, либо подгонял в спину, заставляя перебирать ногами чуточку быстрее. Последнее происходило заметно чаще, потому я добежала до автобусной остановки раньше, чем планировала.

Автобус подъехал точно по расписанию, так что уже в девять утра, переодевшись в форму и хлопнув дверцей шкафчика, я, измученная собственными размышлениями, тяжёлым шагом вошла в полупустой зал «The Ivy Chelsea Garden».

Яркий тёплый свет освещал зелёные растения и деревянные столики, по которым расселись работники кафе, обсуждающие предстоящий день. Удивительно, но Берлина тоже пришла на работу, несмотря на то, что сегодня четверг, и она должна быть на учёбе. Она сидела за самым дальним столом совершенно одна, среди голых пальм и колючих кактусов под стеклянными колпаками. Девушка выглядела несчастной, так что я направилась к ней.

Берлина только искоса взглянула в мою сторону, но этого оказалось достаточно, чтобы понять, что вчера с ней произошло что-то ужасное: её иссиня-черные волосы растрепаны и не подвязаны бантом, огромные голубые глаза и покусанные до крови губы выделялись на бледном круглом лице, а вздернутый носик залеплен пластырем.

— Тяжёлый день? — тихо спросила я, со скрипом отодвинув стул и присев рядом с немкой.

Девчонка подпёрла ладошкой рот, отвернувшись к декоративной пальме. Отвечать она явно не собиралась.

Не успела я толком усесться, как неугомонный Стивен, тряхнув светлой нечёсаной шевелюрой, выскочил из тёмно-синего лишенного живых цветов банкетного зала, откуда тянуло запахом запечённой индейки, свежего хлеба и жареного картофеля. Завидев меня, он приветливо улыбнулся: «О-о, Чарли наконец явилась! Ты сегодня как обычно работаешь, в курсе?»

Я мотнула головой, оттянув узкие рукава рабочей блузки:

— Нет. В каком смысле?

— Сегодня все старшие работают в банкетном зале, а четверо младших – стандартно в этом, — пояснил Стив и, махнув рукой, скрылся на кухне.

Такое распределение показалось странным, но с директором не поспоришь. Видимо, у кого-то наметился огромный праздник, раз Крис решил почти всех официантов вместе с менеджером отправить обслуживать вип-гостей. Впрочем, мне лучше, что сегодня большинство будут находится в другой комнате – не встречусь с Полом, смогу отдохнуть от его постоянных упрёков и замечаний.

Через несколько минут в зале стало заметно шумнее. Берлина не реагировала на окружающих, выводя пальцем замысловатые узоры в углу гладкого столика, а я, немного расслабившись, краем уха уловила любопытные фразы о том, что вскоре сюда соберутся важные шишки, чтобы обсудить некое мутное дельце с нашим директором, но в это верилось с трудом. Зачем каким-то влиятельным людям бронировать целый зал торжеств просто для того, чтобы поговорить с Крисом?

Ответ не заставил себя ждать. В зал, вместе с Уайтхедом, спустился Решетич и, остановившись возле меловой доски, прохрипел: «Так...».

Прежний гул от разговоров сменился звенящим шепотом. Пол надменно прошагал мимо нас с толстой папкой в руках, усевшись за соседний стол. Решетич устало вздохнул, оглядев своих сотрудников, и, немного откашлявшись, начал объяснение:

— Наше кафе было выбрано для проведения очень важного совещания генеральных директоров, — сипло выдавил из себя Крис, снова взяв небольшую паузу, чтобы поправить душащий галстук. Перейдя на привычную хрипоту, он продолжил: — Будут решаться вопросы слияний нескольких кафе в одну ресторанную сеть. Всё должно пройти в атмосфере строгой секретности, так что я вынужден попросить вас, друзья, подписать кое-какие бумаги перед банкетом. В целом, относитесь к этому собранию, как к обычному рабочему дню: не забывайте улыбаться, не путайте заказы и соблюдайте технику безопасности. Прошу всех, кто ещё не подписал нужные бумаги, пройти в мой кабинет. Собрание начнётся через полчаса.

Зал снова зашептал, а я и ещё несколько коллег потянулись на второй этаж вслед за директором.

Наверху всё дурно пропахло никотином; едкий дым щипал глаза и раздирал горло. На моей памяти Крис столько выкурил лишь однажды, когда к нам приехала первая проверка контроля качества – тогда он сам признался, что сильно перенервничал, и в естественной ему манере извинился за предоставленные неудобства. Но даже тогда светло-серая пелена не закрывала собой предметы...

Обеспокоенность директора стала понятна, как только мы подписали все документы: в перечислении небольших кафе, стоящих на рассмотрении в объединение сетью ресторанов «Ля Фига», значился и «Иви Челси». Это означало, что любой из нас, включая Криса, мог потерять свою работу сегодня же, если «большой дядя», Джордж Майлз, отметит наше кафе, как прибыльное.

— Отчего грусть на лице, дорогая? — мирно обратился ко мне начальник, пока я с недоверием разглядывала, как оставшиеся два человека подписывают бумаги.

За его доброжелательностью скрывалась неуверенность. Наверное, на данный момент он и сам хотел некой поддержки со стороны своих сотрудников, поэтому я честно спросила:

— Неужели мы ничего не сможем с этим поделать? Если всё, что описано в документах – правда, тогда имеет смысл обратиться к Франке за помощью. Не хочется, чтобы наше уютное кафе загреб какой-то чужой человек.

— Эх, милая моя, иногда приходится быть наблюдателем... — с безрадостной полуулыбкой на губах протянул директор. Он беззвучно опустил тяжелые руки на стол, сцепив пальцы в «замочек», и ободряюще подмигнул. — Не беспокойся. Я сделаю всё, что в моих силах.

Две девчонки, с которыми я виделась только перед собеседованием три месяца назад, переглянулись и выжидающе уставились на Решетича.

— Думаю, каждый из нас мог бы чем-то помочь... — продолжила я, встретив заинтересованные взгляды официанток, но Крис неодобрительно покачал головой. Он мельком кивнул на стопку подписанных бумаг, как бы намекая, что мы ничего не должны об этом знать. Официантки спустились вниз, о чем-то шепчась, а я, быстро взяв себя в руки, сменила тему: — Вы думаете, что мы сегодня справимся с потоком людей вчетвером?..

— У вас всё получится, милая моя, — заботливо улыбнулся Крис. — Не дай сомнениям заполнить голову, работай, как обычно.

Я напряжённо выдохнула: «Ладно... Да, да, вы правы», — и, скрестив руки на груди, спустилась к остальным.

Кем бы ни был этот Джордж Майлз, он явно неприятный человек, желающий только денег и власти. И, судя по поведению Криса, этому Майлзу не чуждо ходить по головам и предъявлять ультиматумы маленьким организациям, вроде нашего кафе. Сегодняшний день может очень плохо закончиться, если «Иви Челси» всё-таки перейдет в ресторанную сеть.

Пока не пришли первые гости, работники бродили по заведению, изредка вставляя невпопад неубедительные реплики о том, чем займутся после банкета. Настроение у всех знатно подпортилось после речи Решетича, хотя никто не подавал признаки обеспокоенности, кроме взволнованного Стивена, продолжающего бегать туда-сюда.

— Ну ребят, ну что с вами? — разочаровано тянул он. — Если мы не покажем свой характер, нас попросту расформируют!

— И что ты предлагаешь? — спрашивали остальные.

— Не, ну давайте дадим отпор как-нибудь! — Стив разводил руками, беспомощно метаясь между столиками, ища поддержки в лице моего жениха. Тот специально отворачивался, не желая даже слушать бредовые идеи официанта, и Холт продолжал, растерянно обращаясь ко всем подряд: — Ну нельзя же просто ничего не делать! Давайте плохо их обслужим и не будем пускать других клиентов. Все же зависит от того, сколько заказов сегодня нападает!

Слова Стивена оставались без ответа. Я смогла бы что-нибудь предложить, если б работала со старшими официантами, но сейчас была бессильна и от этого на душе скреблись кошки. Нависло ощущение, что все присутствующие ходят по лезвию ножа – одно неверное движение хотя бы одного из нас могло привести к печальным последствиям для целого заведения.

Из общей мрачной атмосферы выбивалась только Берлина. Она восхищенно разглядывала интерьер, будто в первый раз, и неспешно расхаживала среди цветов, что-то с любовью напевая себе под нос.

Всё - таки хорошо иногда не понимать, о чём говорят окружающие.

Я, в очередной раз проводив взглядом забегавшегося Холта, подошла поближе к беззаботной немке, минуя Уайтхеда, с которым сегодня даже словом не обмолвились, и мягко улыбнулась девчонке. Она поправила висевшую на стене картину и предположила:

— Ты теперь рыженькая, потому что хочешь перемен?

— Я рыженькая, потому что перемен хочет жених, — хохотнула я, указав через плечо на угрюмого Уайтхеда. За это высказывание мне дома сильно достанется, но сейчас об этом не думалось. — А с тобой что приключилось?

Берлина сдвинула брови и, поджав губы, накрутила на палец прядь волос:

— В школе впечаталась в железную дверь! На биологию спешила. Не хотела пропустить урок о бабочках, — её слова звучали неправдоподобно. Она немного успокоилась, провела пальцем по кончику носа и ласково погладила цветок дендробиума, мечтательно протянув: — Они такие красивые! Вот если бы можно было поселить этих прекрасных существ здесь!

Я снова улыбнулась и уже хотела было ответить, что бабочки – не цветы, и мало того, что будут мешать посетителям, так еще и за ними уход нужен соответствующий, как двери кафе распахнулись от жесткого удара крепкой руки.

Недодуманная мысль улетучилась из головы. Некоторые из официантов продолжали болтать, но мы с Берлиной удивлённо обернулись в сторону низкорослого мужчины в дорогом костюме, бесцеремонно ворвавшегося в зал.

Он пропыхтел мимо нас, прямиком к менеджеру, резво вставшему навстречу, и за ним следом вошли еще двое, по комплекции смахивающих на профессиональных боксёров.

«Лакеи!» — неосторожно пропищала впечатлительная Берлина, тут же прикрыв ладошкой рот. По залу прошелся ехидный смешок, после которого все смолкли, наконец обратив внимание на первых гостей.

— Доброе утро, мистер Майлз, — с кажущейся невозмутимостью поприветствовал вошедшего Пол, учтиво поклонившись, как того требует здешние правила приема. Однако на его напряженном лице хорошо читалась нервозность, из-за чего все движения казались наигранными. — Всё уже готово к вашему визиту, прошу за мной.

— М-да, — хрюкнул Майлз, указательным пальцем поманив одного из своих телохранителей, — напомни мне после всего уволить эту девчонку.

Бугай кивнул, и все четверо спешно скрылись за дверью банкетного зала.

Теперь всё внимание было приковано к покрасневшей немке, которая вжалась в стену, стараясь слиться с краской. На её глазах успели выступить слёзы, но она продолжала держаться, чтобы не заплакать. Она любила и это кафе, и свою работу и всех коллег, так что для неё увольнение означало то же, что для меня – расставание с Дэйвом: пустоту внутри и глубокое сожаление. Поняв, что сдерживаться нет сил, она схватила меня за рукав блузки и потянула на себя. Я послушно скрыла девчонку от глаз молчаливых наблюдателей, услышав за спиной тихие всхлипы.

— Ну не «лакеи» же, — сочувственно протянул Стив после небольшой изучающей паузы, обращаясь к Бертольде, — а личная охрана. Стыдно не знать-то!

Затем он энергично хлопнул в ладоши, оглянувшись на безучастных работников: «Ну, чего стоим-то? А ну марш на банкет, а то наш белоголовый один не справится», — и, активно подгоняя официантов, зашагал вслед за менеджером и первыми посетителями.

Только когда в зале осталось четыре человека, Берлина смогла выйти из импровизированного укрытия и тихо поблагодарить меня за поддержку, добавив: «Ты всегда такая сильная и смелая... Хотела бы я быть похожей на тебя», — но она не знала, что на самом деле я никогда не была сильной, а в этом году – тем более.

После такого неудачного начала рабочего дня казалось, что хуже уже быть не может. Первое впечатление о нашем кафе испорчено, как того и желал Стивен, теперь оставалось дождаться окончательного приговора. Почему-то казалось, что в завершение придется писать увольнительные по собственному желанию, и в груди все сжималось от одной только мысли о том, что это – последний день в привычном коллективе.

Работа в кафе часто помогает сбросить напряжение от пугающей повседневности, но если всё же придется уволиться – я навсегда засяду в доме Пола, как Белль в сказке «Красавица и Чудовище», и превращусь в одну из бесполезных бесперспективных домохозяек, работающих на мужа. Ни стремлений, ни друзей, ни счастья не останется. Прежняя «я» угаснет насовсем, забросив фотоаппарат сразу после выпуска из колледжа. И что бы на это сказала бабушка? Она бы мало того, что сняла с меня это треклятое кольцо, выбросив его прямиком в темные воды родной Темзы, так еще и отчитала за безрассудство, напомнив о беззаботном детстве и наивных мечтах.

Она уже говорила ранее: «Не хочешь раньше времени превратиться в дряхлую старушенцию – не прекращай радоваться мелочам. Сломаться и опустить руки ты всегда успеешь, но только попробуй противостоять обстоятельствам, как сразу поймешь, что ради трудностей и стоит жить», — тогда я не приняла её слова за что-то полезное.

Сейчас нет ни бабушки, ни её ценных советов, ни возможности двигаться вперед. Есть только удручающее состояние и подоспевшие к десяти утра гости; довольно скоро за привычной беготнёй забылось большинство терзающих проблем, кроме чувств тоски и отчуждённости от прежних мыслей ничего не осталось.

Несмотря на будний день, народа сбежалось очень много, как назло. Берлина, раньше не работающая официантом, путалась в заказах и обслуживаемых ею столах, приходилось координировать ее действия и успевать работать самой. Ещё два официанта старались не обращать внимания на наш дальний угол, поэтому атмосфера презрения и высокомерия к полудню достигла своего апогея и вырвалась наружу небольшим рабочим конфликтом.

«Вы нам мешаете! — заявила мне одна из официантов, в негодовании скинув на кухне исписанный блокнот и сломанный карандаш. — Нихрена не успеваете, на кухне из-за вас бардак, в баре всё не на своих местах!..» Я смогла только пожать плечами и снова выйти в зал – из-за усталости в ногах и путаницы в голове на ругань просто не оставалось сил. Тем более её претензии сильно напоминали брюзгливого мистера Блэка с практики, которого я летом перестала воспринимать всерьёз. В конце концов, кроме как ругаться на всех подряд, он больше ни на что не был способен.

В документах Криса сегодняшний график выглядел неопределённо: «Работа до окончания банкета», — но прошло уже три часа с начала деловой встречи, а за это время никто не вышел из второго зала. Иногда оттуда слышались приглушенный хриплый голос Криса и свинячий визг Джорджа, – это пробуждало в нас интерес, но времени на то, чтоб хотя бы подслушать разговор, не было: в обед посетителей стало ещё больше, они буквально заполонили все кафе. Незнакомые друг другу люди оказались вынуждены сидеть за одним столом, большие компании требовали дополнительных стульев, которых у нас не хватало. Именно тогда в кафе зашли ещё двое, усевшись за столом, где утром сидели мы с Берлиной. Их должна была обслужить та официантка, с которой чуть ранее произошел конфликт, но она язвительно сбросила гостей на меня, заявив: «Раз ты такая умная – давай, обслуживай и тот стол!» Пришлось разделить эту обязанность с выдохнувшейся немкой, продолжающей бойко бегать по залу, подобно хлопотливому Стивену. Она принесла новым посетителям меню, а затем аккуратно сообщила: «Они требуют тебя».

Я настороженно бросила взгляд через её плечо, в глубине души надеясь избежать неприятных встреч. Лица посетителей были скрыты за лимонным деревом, поэтому я смиренно вздохнула и, уставившись в собственный блокнот, без особого энтузиазма пошла принимать заказ, не удивляясь дрожи в коленках и беспричинной сухости во рту.

Как оказалось, волнение не зря настигло меня именно в этот момент и именно с этими клиентами: всё-таки почти за два года общения с одним из самых ярких личностей в моей жизни, предчувствие, что он где-то рядом, ещё ни разу не подводило.

За столом сидели хмурый, как утренняя погода, Дэйв и недовольная девушка, не прекращающая попытки растормошить своего спутника. Дэйв отвернулся от неё, уставившись в криво висящую на стене картину, и даже когда я, шаркая по полу ватными ногами, подплыла к ним, никак не отреагировал.

Внезапно накрывшая меня волна тягостного эмоционального дискомфорта отозвалась болью в горле и покалыванием в уставших ногах. Казалось, что люди вокруг стихли и звучат только те, что находились передо мной. Я думала, что, наконец встретив друга, буду рада броситься ему на шею или хотя бы звучно проговорить заготовленные ранее слова прощения, но ничего из этого не могло быть сделано здесь, в кафе. Во-первых, любое проявление повышенного интереса к гостю рассматривается как ненадлежащее поведение и грозит серьёзным штрафом, а во-вторых, я чувствовала себя слишком безэмоциональной из-за усталости.

Ох, не так я представляла себе встречу с Гааном.

— Добрый день, — выдавила я из себя и трясущимися руками достала из фартука ручку. Голова пульсировала, сердце на мгновение участило свой ход. Оно слишком громко стучало внутри, пытаясь вырваться из этой тяжелой неловкости, с которой не получалось совладать, и вновь притихло, в ожидании моего последующего стандартного вопроса. Но я не спешила продолжать, унимая единственную волновавшую мысль: Дэйв знал, где я работаю, его появление точно не случайность. И всё же не верилось, что он пришел сюда только ради меня, да еще и с девушкой, похожей на Джоанн Фокс. — Вы уже готовы сделать заказ?

Последняя фраза звучало сухо и неестественно. Девушка хотела начать говорить, но Дэйв перебил её, подняв на меня взгляд своих холодных глаз:

— Разве ты не должна улыбаться, когда разговариваешь? — при этом он даже не старался сдерживать явное напряжение между нами, и каждое его слово отзывалось тупой болью в моём сердце.

Он был прав. Я должна улыбаться при общении с клиентами, и обычно это не вызывает проблем, но сейчас мышцы отказывались слушаться. Вместо улыбки я выдала нечто похожее на невнятную ухмылку, пропыхтев совсем недружелюбное: «Так чего вам нужно?»

— Нам овощное рагу, блюдо дня, две пинты пива и шоколадное мороженое, — пихнув под бок собирающегося что-то возразить Дэйва, девушка взяла инициативу на себя, уверенно положив руки на раскрытое меню, пока я записывала в помятый блокнот очередной заказ.

— К сожалению, шоколадного мороженого не осталось, есть только ванильное, клубничное и карамельное, — глухо проговорила я, все ещё обращаясь к другу. Его ярость боролась с моим безразличием. Девушка явно не понимала, что происходит, когда я всё же улыбнулась, как ни в чем не бывало, и принесла извинения за неудобства. — Рагу тоже будет готово только через полчаса, вас это устраивает?

Дэйв вновь встрял, раздраженно отчеканив:

— Нет, не устраивает. Мы спешим.

— Успокойся! — шикнула девушка, приподняв со стола меню, замахнувшись в сторону несносного друга. Дэйв увернулся, сложив руки на груди, и его спутница снова непринуждённо обратилась ко мне. — Всё в порядке, мы подождём.

— Нет, Джо, не в порядке! Ты видела, как она общается с клиентами? А как выглядит? Таких, как она, на работу стыдно пускать! — Дэйв продолжал настаивать на своем, с каждым новым предложением повышая голос, убеждая окружающих в своей правоте. Я даже не знала, чему удивилась больше: тому, что Дэйв действительно пришел с Джоанн, или тому, что он смог отозваться обо мне так нелестно. Джо, насупившись, подпёрла голову и отвернулась, громко вздохнув. Друг резко смолк и, протянув руку, потребовал: — Дай книгу жалоб.

Хуже оттого, что в этой неприятной ситуации нельзя было возразить. Клиент всегда прав, как бы он себя ни вел. Я просто стояла, унимая нарастающий озноб и неутихающие мысли: «Зачем он это делает? Почему он так поступает? Отчего он так груб?», и старалась не обращать внимание на режущее ощущение несправедливости. Несмотря на вполне ясные требования Дэйва, я никак не могла осознать тот факт, что он действительно хочет написать что-то плохое, поэтому, проморгав возможность наконец отойти от неприятного разговора, недоуменно выдала:

— Чего?

— Что слышала! — огрызнулся парень, встав из-за стола. — Если ты не принесешь, я сам всё сделаю!

И с этими словами, под косые взгляды других посетителей, он направился к стойке с десертами, на которой находились и дополнительные столовые приборы, и меню, и нужная ему книга.

Я уставилась прямо перед собой, чувствуя, как медленно вскипает злость в душе. Дрожь от несправедливости переросла в нервные покачивания из стороны в сторону от неосознанного переминания с ноги на ногу. Дышать становилось тяжелее, воздух будто сгустился над столом. Правила кафе запрещали отходить от клиентов, когда кто-то пишет на тебя жалобу, если только рядом нет менеджера, контролирующего ситуацию.

— Ты прости, он последнее время сам не свой, — искренне извинилась Джо, пока я, шумно вздыхая, ожидала капризного Гаана. — Он вовсе не хотел на тебя срываться, я уверена. Давай мы отменим заказ и не будем больше тревожить?

— Нет-нет, — поспешно отозвалась я, бросив блокнот с ручкой в карман фартука, — если Дэйв считает, что нужно написать жалобу – его ничто не остановит.

Девушка подалась вперед, облокотившись на стол, и, сбросив кроссовок, поджала ногу под себя. Я снова кинула быстрый взгляд на барную стойку: Дэйв усердно выписывал свои каракули под диктовку отчаявшейся Берлины, заложившей руки за спиной. Джо в это же время с интересом рассматривала мое имя на бэйджике, отстукивая ногтями знакомый ритм.

— Всё-таки тебя Чарлой зовут, — дружелюбно протянула она, подперев кулаком щеку. — А этот чудик тебя постоянно «вишней» кличет в разговорах. Но не сейчас. В последнее время он старается о тебе не говорить. Вы что, расстались?

— В смысле «расстались»? — нахмурилась я, тут же мотнув головой: — Мы и не встречались.

— Так и знала, что врёт о девушке, — хитро улыбнулась она, чуть сощурившись. — Он бы не успевал встречаться с кем-то, потому что слишком занят с группой. Меня, кстати, Джоанн Фокс зовут, или Джо по-простому, может, слышала обо мне. Приятно познакомиться.

— Взаимно, — я не стала выдавливать из себя улыбку, чтобы ничем не обидеть девушку, которая казалась милой и приятной в общении. Слишком похожа в этом на Дэйва: светлая, добрая, но переменчива в настроении. Возможно, поэтому он так много о ней рассказывал? Я заправила выбившуюся прядь волос за ухо и застыла в замешательстве, подумав, что спешу с выводами. — Почему вы в Лондоне?

— О, у Depeche сегодня закрытый концерт, — с удовольствием откликнулась Джо, — они в «The Venue» выступают и при этом не хотят видеть слишком много посетителей. Зря ты на концерты не ходила, они с каждым днем все популярнее становятся – это теперь не просто тусовка, собранная немногочисленными друзьями из Бэза, а полноценный гиг – всё как нужно.

— Времени не хватает, — выдохнула я, заметив вышедших из банкетного зала красного вспотевшего Джорджа Майлза, довольного Криса Решетича и Пола Уайтхеда. Судя по настроению последних двух, кафе всё-таки остается под руководством Криса, что не могло не радовать.

Пол направился ко мне, еле сдерживая победоносную улыбку. В этот же момент Дэйв, пробираясь сквозь еще одну толпу прибывших гостей, толкнул Пола плечом и, даже не извинившись, уселся за стол. После написанной жалобы парень заметно повеселел, теперь выглядел как обычно, но его все еще выдавал неприветливый голос.

— Тебе не идёт рыжий, — высказался он, хрустнув костяшками пальцев.

— Знаю, — спокойно отозвалась я, чувствуя, как за спиной надо мной навис темный силуэт мрачного Уайтхеда.

— Что, муж перекраситься заставил? — Дэйв кивнул на мою руку, которую я тут же спрятала в кармане фартука. От его зорких глаз ничего не спрячется, даже распухший красный палец с золотым, начищенным до блеска, кольцом.

— Жених, — бесстрашно поправила я.

— Он тебе не пара, — тут же заключил самоуверенный Дэйв.

Я фыркнула:

— А твоего мнения и не спрашивали, Гаан. Ты уже написал свою жалобу, так что сиди и помалкивай теперь, — я сморщила нос в презрении и недовольстве, затем развернулась к суровому Полу.

Мы отошли от стола к входу на кухню, и только тогда Пол, одёрнув меня за предплечье, ядовито проговорил: «Собирайся. Мы едем домой».