Мир моими глазами

  За окном сгустились тучи, угрожающе нависнув над вечно спешащими безмолвными людьми. Ветер тревожно выл, путаясь в корявых пальцах чёрных деревьев, предупреждая о надвигающейся непогоде. Стёкла пугливо вздрагивали, останавливая обезумевший поток холодного воздуха, и звонко вздыхали в небольшой передышке. Внизу, в небольшом сквере напротив дома, грязные лужи покрылись ледяной корой, прячась от непогоды, но прохожие растоптали непрочную скорлупу, разнеся воду по всему тротуару крепкой подошвой зимней обуви.

Я задвинула кухонную штору, сквозь свои размышления услышав пищащий электронный голос часов: «22:30».

Вспоминая то, что произошло днём, не могла поверить в случившееся. Дэйв вёл себя отвратительно, но казалось, что это было справедливо по отношению ко мне. Эта заслуженная грубость должна была закончиться серьёзным разговором... Но, к сожалению, поговорить не получилось: во-первых, с Дэвидом присутствовала Джо, которую я долгих три месяца ошибочно воспринимала как его девушку, а во-вторых, смена подошла к концу, и если бы я попросила Пола остаться ещё ненадолго, он бы точно понял, что к чему.

Машинально наклонившись к духовке и проверив утку на готовность, я вновь вытянулась, уставившись на голую кирпичную стену. Перед глазами сейчас была иная картина, которая никак не выходила из головы: когда мы вернулись домой, первым делом Уайтхед обошел всю квартиру, принюхиваясь и подозрительно заглядывая в каждый угол. Мне даже не было стыдно – рано или поздно пришлось бы столкнуться с недоверием, но не думала, что начало этому может положить необоснованная ревность из-за сцены в кафе.

Картошка на сковороде покрылась золотой корочкой, я осторожно сняла её с плиты и пересыпала в тарелку. Утка всё ещё пеклась, так что оставалось время для передышки.

— Ты будешь соусы или подливки достаточно? — тихо спросила я, найдя Пола в гостиной перед телевизором.

Широкоплечий и напряжённый, он безынтересно смотрел в экран, потягивая из горла бутылки терпкое вино. И так целый день. Я наклонилась над парнем, облокотившись локтями на спинку мягкого дивана. В нос ударил сильный запах перегара, но я всё равно притянула лицо парня, ощущая внутри злобу на саму себя за такую игру с чувствами. Пол поддался и, выжидающе вздохнув, заглянул мне в глаза. Пришлось улыбнуться.

— Всё хорошо? — полупустой дом вновь отразил мой голос эхом, но он не ответил и тогда я, прикоснувшись губами к его лбу, продолжила мягче: — Хочешь, я сделаю сырный пирог, м? Может, сходим погулять или в кино? Ты давно никуда не выходил...

Парень стряхнул мои ладони и снова потянулся к бутылке. Задумчиво и медленно, он допил дешёвый алкоголь и спросил:

— Вино осталось?

— Нет, наверное, — тут же отозвалась я, наблюдая, как жених, встав с дивана, накидывает лёгкий рабочий пиджак на плечи. — И если осталось, то только в ящике, в твоём «запаснике». Так что ты будешь: соус или подливку?

— Вино.

Он прошёл в коридор, оставив меня возле дивана, и начал собираться на улицу. В его пытливости, спешке и суровости проглядывалось желание скорее сбежать из дома от неприятного разговора и гнетущей моральной обстановки. Пол оглянулся на кухню, вероятно, чтобы посмотреть погоду за окном, и так же быстро отбросил эту идею, заострив свой неприступный взгляд на мне. Я скрестила руки на груди, наблюдая за женихом, и привычно потёрла безымянный палец, чтобы боль чувствовалась не так сильно.

— Куда ты на ночь глядя? За выпивкой? Ну тебе же завтра на работу! — стараясь утихомирить недовольство в голосе, я повысила интонацию, звуча теперь, как типичная глупая девушка. Пришлось откашляться. — Не встанешь ведь с утра...

— Это уже не твои проблемы, дорогая, — повязав на шею шарф, Уайтхед особенно выделил в ответе последнее обращение. — Я заберу ключи. Можешь сегодня не ждать.

Это высказывание заставило встрепенуться и забеспокоиться.

— В каком смысле? — буквально вмиг оказавшись рядом с парнем, я недоуменно уставилась на то, как он продолжает собираться. — А как же ужин? Почему ты уходишь?

— Понимаешь, Чарла, — Уайтхед вновь одарил меня белоснежным оскалом и запахом алкоголя. — Я ищу такую женщину, которая не задавала бы глупых вопросов и была мне верна. И это, к сожалению, не ты. Ты – такая же, как и все, кто был до тебя, – никакая. Хватит мнить себя пупом земли...

Выпрямившись, он застыл, его зрачки бегали, стараясь сфокусироваться на моём лице. По виду трудно было определить, насколько он пьян, но интуитивно всё было ясно.

— Я не считаю себя особенной, Пол, — растерянно объяснилась я, опершись о тумбочку и смахнув со лба челку. Глаза жениха постепенно наливались кровью, лицо багровело, ноздри расширились. Он старался совладать с собой. — Я не изменяла тебе и вопросы совершенно не глупые. Не понимаю, к чему ты клонишь...

— Не понимаешь, значит... — выдохнул он, развязав мешающийся шарф, который тут же растянулся на полу. В тот же момент Уайтхед надвинулся на меня, вцепился предплечье и дёрнув к себе, прокричал: — Тебе доходчиво объяснить?! Ты, сука неблагодарная, смеешь флиртовать с другими за моей спиной! Ты думаешь, я не видел того парня сегодня? Ты думаешь, не прочёл его запись в книге?! И ты ещё мне будешь утверждать, что не изменяешь?!

Я вскрикнула, стараясь увернуться от замаха его руки, и зажмурилась, почувствовав вслед за этим сильное покалывание на щеке и горячие руки на шее, сдавливающее горло. Затылок загудел от глухого удара о стену.

— Хотела обвести меня вокруг пальца?! — шея заныла. Сердце колотилось в груди, мозги отключились. Я не успела понять, что произошло что-то страшное. — За идиота меня держишь?!

Обезумевший, он вновь дёрнул меня и поволок в гостиную. Все попытки вырваться прервались стремительно тяжелеющими телом и диким страхом, не позволяющим даже открыть глаза. Ковер на полу скомкался – ноги не слушались, безвольно волочась по полу. Всё, что я смогла – полушепотом выдавить: «Не надо, пожалуйста... Мне больно...», — кричать не получалось.

— Ты, мелкая дрянь, думаешь, что я не знаю, кому ты постоянно названиваешь, пока я работаю ради нас двоих?! — громкий голос прервался тяжёлым дыханием, внезапная боль в рёбрах и руках вырвалась еще одним хрипом из моего горла. — Я прошу только преданности мне, это разве так много?!

Я дёрнулась, в панике распахнув глаза. Жених, нависая надо мной, продолжая бормотать, неистово наносил удар за ударом, которые из-за шока даже не чувствовались. Я бессознательно попыталась загородиться от него, но он тут же заломил мне руки, схватил за волосы и сволок с дивана, приперев ногой живот.

— Пожалуйста...

— Что? Перестать? Как это перестать, когда ты этого заслуживаешь?! Могла получить всё, что хотела, если бы соблюдала ранее оговоренные правила! Ты сама виновата, что так получается... — парень надавил на живот чуть сильнее, я вяло вцепилась в его голень ногтями, поняв всю серьезность происходящего. Из мыслей не выходило начало этого безумного избиения, но боль в теле сбивала с толку. Если сейчас ничего не сделать, потом будет поздно. Но как выбраться, как убежать отсюда? — Видит Бог – я этого совсем не хотел... Я лишь показываю цену твоих поступков. Провинившийся должен быть наказан соответственно, дорогая.

Пол харкнул на лицо, заметив шевеление, острым каблуком ботинка размазал слюну по моему лбу и, ткнув носком в висок, отошел в сторону кухни. Уши оглохли от внезапной тишины, трясущиеся руки ухватились за край дивана, испачкав его алой кровью. Дыхание прерывалось, накатывающая тошнота и оцепенение отзывались лихорадочными судорогами. Встать удалось только после осознания того, что мне необходимо сделать это, превозмогая нестерпимую нарастающую боль и смертельную сонливость.

Я, не оглядываясь, отползла ближе к спальне, но была схвачена за ноги на полпути, и вновь брошена на запачканный диван. Пол насел на меня, вертя в избитых в кровь руках разделочный нож. Я завизжала от леденящего ужаса, забрыкавшись под весом жениха, но силы меня стремительно покидали.

— Не надо, господи! Прошу, пожалуйста!

— Правильно ты взываешь к Богу, — безумно прошипел Уайтхед. — В древнем Израиле измена каралась смертью, ибо изменивший убил любовь.

Он яростно напал на меня, воткнув острие в миллиметре от горла. Я тут же стремительным рывком сбила с себя парня и, спотыкаясь, беспомощно держась за стену, добежала до ванной, успев закрыться на щеколду. Уайтхед навалился на дверь с обратной стороны; я упала на чистый прохладный кафель, заляпав его, и, забившись под раковиной, обхватив руками ноги, уткнулась разбитым носом в поджатые колени, ожидая конца.

— За что, господи?.. — сердце предательски громко отзывалось на попытки Уайтхеда выломать дверь; с каждым новым стуком становилось всё страшнее, раны жглись и пульсировали, застилая глаза белой пеленой невыносимой боли, каждый вдох наполнял легкие стойким запахом железа и сырой земли. Тёплая вязкая кровь, свертываясь, образовывала корочку на губах, которую я тут же размазывала по лицу светлым рукавом домашнего халата.

Нужно было каким-то образом добраться до коридора и набрать номер полиции, но за крепкой дверью – пьяный жених, не прекращающий попытки ворваться в туалет. Казалось, что иного выхода нет – я сама загнала себя в ловушку и в какой-то момент даже смирилась, что придется выйти из сырого укрытия на верную смерть. Особенно остро эта мысль холодным ужасом пробежала от спины до пят, когда в дверь вонзился тот самый нож, и послышался нечеловеческий крик Пола Уайтхеда – я даже вздрогнула, дернув голову в сторону небольшой форточки, но после этого мысль сменилась другой, еще более отчаянной: «Окно! Я смогу пролезть в окно!».

Это безрассудство охватило меня, придав сил на новую выходку. Адреналин бил по мозгам, из-за чего о последствиях не думалось. Нужно было бежать, не оглядываясь, туда, где он не сможет найти...

Я спешно встала с кафеля, стараясь не обращать внимание на режущую боль в пояснице, и, взобравшись по ванне и полке к окну, осмотрела темную улицу.

Времени оставалось катастрофически мало. Петли не выдерживали, скрипели и трещали, в двери образовалась щель, через которую просунулась рука, нащупывающая щеколду.

Я из оставшихся сил ухватилась за подоконник и протиснулась через форточку, встав босыми ногами на промерзлую землю. Сумрачный сад окутал ласковым туманом спящие яблони, между которыми виднелась протоптанная дорожка. Я двинулась по ней к калитке, унимая дрожь, доверившись интуиции и панике, что моим голосом твердила: «Доберусь до Фулхэма – буду в безопасности».

Секунды тянулись, как часы, минуты ощущались бесконечностью; я пробиралась по знакомым с детства улочкам, то и дело судорожно оглядываясь, вслушиваясь в каждые шорохи, воображая покорные воды Темзы своим последним убежищем: если он все-таки догонит – спрыгну с мостовой, отдавшись смертельной мерзлоте, лишь бы не быть убитой от рук беспощадного Уайтхеда. Но спрыгивать не пришлось – город давно спал, в нем царила гулкая тишина и обманчивый покой – ни души...

Тело охватил жар, зуб на зуб не попадал, глаза слезились, ног я уже почти не чувствовала и всё же продолжала волочить ими по асфальту, упиваясь беззвучной щенячьей радостью, наблюдая приветливый фасад дома номер 135 по Стивенедж-роуд в нескольких ярдах от себя. До окончания мучений оставалась всего пара минут, но я застыла перед закрытой калиткой, расплакавшись от осознания того, что не смогу попасть внутрь – ключей нет. Ничего из вещей нет.

Необходимость вернуться сдавила грудь. Безысходность выплеснулась немым криком, отчаянность заставила перелезть через забор и проверить, закрыты ли окна. В надежде на чудо я яростно дернула первую створку, даже подумав залезть по водосточной трубе на второй этаж в случае неудачи, но рама тяжело поддалась, со скрежетом отодвинулась вверх, пропустив меня внутрь, и быстро захлопнулась, как только я ввалилась в собственный дом.

Пыль забилась в нос. Обжигающие слёзы, текущие по лицу, падали на пушистый ковер. Я раскинула руки, любуясь на синеватый потолок, впуская в себя ощущение безопасности, и звучно засмеялась от облегчения. Смех сотрясал воздух, заставил разрыдаться и сделать последний рывок, как только конечности начало покалывать от обволакивающего тепла – я вяло доковыляла до дивана и укрывшись покрывалом, прикрыла глаза. Запах родительского дома вызвал чувство заботы и безграничной любви, такой сильной, что она смогла избавить меня от боли, отогнать гнетущие мысли о произошедшем сегодня, окутать невидимой опекой и дремотой.

Родители не должны узнать о случившемся ни в коем случае. Никто, по возможности, не должен узнать об этом позоре, не должен увидеть этих слёз и ран...

Я наконец дома. И, признав ошибку, успеваю поклясться самой себе, что такое никогда больше не повторится, прежде чем сон окончательно затуманил мысли.

Остальное может подождать до завтра.