ФОТОГРАФ

Через неделю в ателье случилось маленькое чудо. Угол с кирпичной стеной был готов. Они вымыли огромное старое окно, впустив внутрь робкие лучи апрельского солнца. Притащили пару потертых, но крепких кресел из благотворительного склада. И на чистейшую стену Алиса приклеила первую фотографию — тот самый снимок Геннадия Ильича с рабочими у станка.

Первое занятие в новом, ещё пахнущем краской и надеждой пространстве было посвящено не технике, а истории. Семён Аркадьевич, к всеобщему удивлению, согласился провести его. Он принёс толстый альбом с ретушированными портретами.

— Смотрите, — говорил он, показывая на пожелтевшие фотографии. — Вот этот мужчина — у него шрам на щеке. Геннадий Ильич его не убрал. Сказал: «Это твоя жизнь, её не стирать». А вот эта девушка — она комплексовала из-за кривых зубов. Мы их немного... смягчили. Не убрали, а сделали изюминкой. Ретушь — это не ложь. Это — тактичность. Умение показать человека таким, каким он хочет себя видеть в лучший момент. Но не выдумать нового.

Он посмотрел на Серёжу, который вертел в руках старый объектив.

— Ты, колючий, снимаешь резко, жёстко. Это твой стиль. Но попробуй иногда сфокусироваться не на грязи, а на том, что из-под неё проглядывает. Надежде, что ли.

Серёжа ничего не ответил, но перестал вертеть объектив.

После занятия, когда все разошлись, Марк и Алиса остались, чтобы прибраться. Солнце садилось, окрашивая кирпичную стену в тёплый золотистый цвет.

— Знаешь, о чём я сегодня думала? — тихо сказала Алиса, вытирая пыль с подоконника. — О фокусе. Мы сфокусировались на ателье. На проекте. А на себе? На нас?

Марк почувствовал, как у него похолодело внутри. Этот разговор назревал давно. Они были больше, чем коллеги. Между ними пробегали токи понимания, шутки, взгляды, задержавшиеся на секунду дольше, чем нужно. Но они упорно делали вид, что всё это — лишь часть общей цели.

— Алис...

— Я не требую ответа, — быстро сказала она. — Просто... когда всё вокруг в движении, в ремонте, хочется иметь одну точку, на которую можно сфокусироваться и понять — да, это точно. Это — не размыто.

Она подошла к нему. В её глазах отражалось закатное небо и та самая неуверенность, которую она так мастерски скрывала днём.

Марк взял её за руку. Ладонь была шершавой от работы, в царапинах.

— Ты для меня — не точка, — сказал он. — Ты — весь кадр. И я боюсь его испортить. Слишком резко двинуться, смазать. Потому что если мы ошибёмся... мы потеряем не только это. Мы потеряем всё, что строим.

— А если не попробуем — мы можем потерять друг друга в этом хаосе, — прошептала она. — Стать просто двумя руководителями проекта, которые когда-то что-то чувствовали.

Он не нашёлся, что ответить. Вместо этого он обнял её. Не как коллегу. Как человека, который устал, боится, но хочет верить. Они стояли так, среди ящиков с инструментами и пахнущих свежей краской стен, и закат медленно гасил золото на кирпичах.

Их прервал скрип двери. На пороге стоял Семён Аркадьевич. Он не смутился.

— А, молодёжь, — буркнул. — Я забыл трость.

Он забрал её, собираясь уйти, но на пороге обернулся.

— Кстати, насчёт фокуса. Иногда, чтобы поймать резкость, нужно сначала сделать шаг назад. А потом уже настраивать. Подумайте над этим.

И скрылся в сумерках.

Марк и Алиса переглянулись и рассмеялись. Смех снял напряжение.

— Шаг назад, — повторила Алиса. — Может, он прав. Давай просто... будем осторожны. Но будем.

— Договорились.

На следующий день пришла новая беда, но уже другого рода. Из администрации позвонили: в связи с «перераспределением бюджетных потоков» выделение материалов на ремонт приостанавливается. Нужно было срочно ехать и «прояснять ситуацию».

Пока Марк собирался, к нему подошли ребята.

— Мы собрали совет, — сказала Настя, выступая от имени всех. — Мы знаем, что опять проблемы с деньгами. У нас есть идея.

Оказалось, что подростки, видя, сколько стоит краска, инструменты и даже простая фанера, придумали свой план. Они предложили провести платные фотосессии для жителей района «Пока не стало красиво». Суть: снимать людей на фоне стройки, голых кирпичей, в процессе ремонта. Как символ того, что красота — в становлении, в процессе. Цену назначили чисто символическую, но даже эти деньги могли помочь купить самое необходимое.

— Это же гениально, — сказала Алиса, поражённая. — Вы сами это придумали?

— Коллективный мозговой штурм, — с гордостью сказал Серёжа. — Мы уже развесили объявления у подъездов.

Марк смотрел на их воодушевлённые лица. Они уже не были просто учениками. Они стали соавторами, партнёрами. Они взяли на себя ответственность.

— Тогда я еду с ещё одним козырем, — сказал он. — С рассказом не только о том, что мы делаем, но и о том, что делают они. О том, что проект уже живёт своей жизнью.

В администрации ему пришлось ждать полтора часа. Сидя на жёстком стуле в коридоре, Марк листал на телефоне фотографии, которые дети сделали за неделю. Смазанные, переэкспонированные, но полные жизни кадры стройки. Артём, сосредоточенно закручивающий шуруп. Лена, смеющаяся с лицом, перепачканным известкой. Суровый Семён Аркадьевич, показывающий что-то у окна, луч солнца ловит тысячу пылинок в воздухе.

Когда его наконец пригласили в кабинет, Марк был готов. Он не просил. Он — рассказывал. Показывал эти фотографии. Говорил о том, как подростки сами придумали способ помочь, как ворчливый старик-ретушёр стал их наставником, как кирпичная стена стала символом честности.

— Мы не просим больше материалов, — закончил он. — Мы просим не мешать. Дайте нам месяц. Один месяц закончить самое необходимое своими силами. А потом приезжайте. И посмотрите не на отчёты. На лица.

Чиновник, немолодой мужчина с усталыми глазами, долго молчал.

— Вы знаете, — наконец сказал он, — я каждый день подписываю бумаги о выделении средств на молодёжные проекты. На «патриотические» флешмобы, на скучные форумы. И почти никогда не вижу результата. А тут... дети сами платные услуги придумывают, чтобы свой центр достроить. Это... нестандартно. Ладно. Месяц. Но чтобы без нарушений техники безопасности. И — пригласите меня на открытие. Хочу посмотреть на эту вашу кирпичную стену.

Марк вылетел из администрации с чувством, будто ему снова двадцать, и он только что выиграл свой первый фотоконкурс. Он не стал звонить Алисе. Он купил по дороге бутылку домашнего лимонада и коробку пончиков и ворвался в ателье с криком: «Всё! У нас есть месяц!»

Вечером они устроили импровизированный праздник. Включили музыку в телефоне, разложили пончики на ящике. Семён Аркадьевич, к всеобщему удивлению, принёс баян и сыграл несколько весёлых, немного дурацких мелодий. Даже его лицо потеряло привычную суровость.

Лена, захваченная всеобщим настроением, взяла старый фотоаппарат (подарок Валентины) и начала снимать. Вспышка выхватывала из полумрака улыбки, размазанные кремом лица, танцующие в луче фонаря пылинки.

Марк стоял в стороне, наблюдая за этим. Алиса подошла и молча взяла его под руку.

— Мы сфокусировались, — сказал он.

— На главном, — кивнула она.

— Но это ещё не конец, правда?

— Конечно нет. Это только начало кадра. Самое интересное — что будет в нём, когда мы его, наконец, проявим.

Они смотрели, как Семён Аркадьевич пытается научить Серёжу простейшему аккорду на баяне, а тот морщится, но старается. Свет от настольной лампы падал на них, создавая тёплый, живой, чуть нерезкий портрет двух поколений, которые нашли общий язык в общем деле. В хаосе стройки, среди ящиков и инструментов, уже жила та самая душа места, за которую они так боролись.

Она была нечёткой, размытой, как снимок с большой выдержкой при дрожании камеры. Но в этой размытости была удивительная, трепетная правда жизни, которая только начиналась.