ФОТОГРАФ

Тот месяц был похож на проявитель в тёмной комнате. Сначала — ничего. Только монотонный звук капель, запах химии и напряжение в темноте. Потом на бумаге начинают проступать первые, едва уловимые контуры. Сначала сомневаешься: видишь ли то, что есть, или то, что хочешь увидеть. А потом, резко и необратимо, изображение наливается силой, деталями, жизнью.

Первой проявилась трещина. Не в стене — в команде.

Идея подростков с фотосессиями «Пока не стало красиво» имела оглушительный успех. Слишком большой. Жители района, тронутые историей ателье и энтузиазмом ребят, записывались десятками. Дети, окрылённые первыми заработками (деньги шли строго в общий фонд на материалы), старались изо всех сил. Но очень скоро выяснилось, что у них нет системы. Настя, как самая ответственная, пыталась вести запись в тетрадке, но постоянно путалась во времени. Серёжа и Артём поссорились из-за того, кто будет снимать молодую пару с младенцем — оба считали себя «главными портретистами». А Лена, которая вложила в проект всю душу, в один вечер расплакалась от переутомления: она не только снимала, но и тайком ретушировала снимки в ночи, боясь разочаровать клиентов.

Кризис наступил в пятницу вечером. Две семьи, записанные на одно и то же время, столкнулись в дверях. Начался спор, голоса повышались. Взрослые люди смотрели на растерянных подростков с явным раздражением.

— Мы что, зря время теряем? Вы тут в кустах играете или бизнес делаете? — возмущался отец семейства.

Марк и Алиса были на другом конце района, закупая краску. Спасать ситуацию пришлось Семёну Аркадьевичу. Он вышел из своей маленькой ретушёрской (так теперь все называли уголок за старой ширмой), стукнул тростью об пол.

— Тишина! — его хриплый голос перекрыл все споры. — Вы пришли в фотоателье или на базар? Вы — к детям в гости или портрет заказывать?

Повисла неловкая пауза.

— Так они... времени не соблюдают, — смущённо пробормотал мужчина.

— Они — учатся, — отрезал старик. — А вы — терпению. Садитесь вот здесь. Вы (кивнул одной семье) — на диван. Вы (другой) — к окну. Сейчас вам всем будет интересно.

Он развернулся к ребятам, которые стояли, потупив взгляд.

— А вы — собрались. Ты, — ткнул тростью в Настю, — веди журнал записи. Чётко. Время, имя, что заказали. Ты (Серёже) — снимаешь у окна. У тебя свет сегодня хороший. Ты (Артёму) — у кирпичной стены. Лена... Лена, иди сюда.

Девушка подошла, глаза ещё красные.

— Ты сегодня не снимаешь. Ты — наблюдаешь. Смотри, как они работают. И запоминаешь одно правило: клиент уходит не с фотографией. Он уходит с чувством. С чувством, что его увидели и показали ему же его лучшую часть. Поняла?

Он говорил с ними не как с детьми, а как с младшими коллегами. И это сработало. Суета улеглась. Работа закипела. А Семён Аркадьевич, пока клиенты ждали своей очереди, устроил для них импровизированную экскурсию, показывая старые инструменты и рассказывая байки о Геннадии Ильиче. К концу дня обе семьи уходили не просто со снимками, а с историями и улыбками.

Когда вернулись Марк и Алиса, они застали умиротворяющую картину: подростки, мирно разбирающие аппаратуру, и Семён Аркадьевич, дремлющий в кресле с газетой на коленях.

— Что случилось? — сразу почувствовала неладное Алиса.

Ребята, перебивая друг друга, выложили историю. Марк слушал, и его охватывало странное чувство — смесь вины (он недосмотрел) и гордости (они справились).

— Значит, так, — сказал он, когда все выговорились. — Завтра у нас воскресенье. Занятий нет. Но в десять утра здесь будет собрание. Мы должны выработать правила. Не я для вас. Мы — вместе.

Утром за большим столом, сколоченным из двери и двух козлов, собрались все: ребята, Марк, Алиса, Семён Аркадьевич и неожиданно пришедшая Валентина.

— Я услышала про вчерашний пожар, — сказала она. — Решила, что мой административный опыт может пригодиться.

Они говорили три часа. Спорили, рисовали схемы на листах, пили чай с печеньем, которое принесла Валентина. В итоге родился «Устав мастерской «Ракурс»» — неформальный, написанный от руки на ватмане.

1. Мы команда. Личные амбиции — после общего дела.

2. Клиент — наш гость. Мы создаём для него атмосферу уважения, а не конвейер.

3. Ответственность — у каждого. За свой участок работы, за инструменты, за настроение.

4. Усталость — не преступление. Сказать «я не могу» — нормально. Просить помощи — обязательно.

5. Качество важнее скорости. Лучше сделать меньше, но так, чтобы не было стыдно.

6. Семён Аркадьевич всегда прав. (Этот пункт внёс Артём, все засмеялись, но старик смущённо хмыкнул и поправил берёт).

Этот «устав» повесили на ту самую кирпичную стену. Он стал не просто сводом правил, а точкой отсчёта. С этого дня что-то изменилось. Исчезла суета. Появился ритм. Подростки распределили обязанности: Настя стала «директором по расписанию», Серёжа — «главным по свету», Лена — «хранителем качества», а Артём, обладавший недюжинной физической силой, — «ответственным за инфраструктуру».

Проявилась и вторая линия — личная. Отношения Марка и Алисы.

Они старались следовать решению «быть осторожными». Держали профессиональную дистанцию на глазах у ребят. Но мастерская стала их общим домом, а стройка — общей жизнью. Они узнавали друг друга в новом свете: не в романтических свиданиях при свечах, а в проливном дожде, когда надо было срочно закрыть дырявую крышу полиэтиленом; в спорах о том, какой цвет лучше для дверей; в молчаливом совместном мытьё кистей поздно вечером, когда все уже разошлись.

Как-то раз, закупая в строительном гипермаркете очередную партию ламината, они заблудились в бесконечных рядах с сантехникой.

— Чувствую себя в лабиринте Минотавра, только вместо чудовища — скидки на смесители, — вздохнула Алиса, сверяясь с планшетом.

— А я — Тесей, — улыбнулся Марк. — Но ниточку Ариадны потерял.

Они нашли тихий уголок у полок с дверными ручками, чтобы передохнуть. И здесь, среди металла и пластика, под мерцающие люминесцентные лампы, Алиса неожиданно сказала:

— Я боюсь.

— Чего? — спросил Марк.

— Что когда всё закончится... когда ателье откроется и войдёт в режим... нам не будет хватать этого. Этого хаоса. Общей цели, которая была важнее наших чувств. И тогда окажется, что кроме этой цели у нас ничего и нет.

Марк взял её руку. Ладонь была холодной.

— У нас есть это, — он обвёл рукой пространство вокруг, но имел в виду не гипермаркет. — Умение вместе тушить пожары. Строить из хлама что-то целое. Видеть в друг друге не идеал, а соратника по окопам. Разве это мало?

— Это много, — прошептала она. — Но достаточно ли?

Он не знал ответа. И честно в этом признался.

— Не знаю. Но я знаю, что не хочу это терять. И не хочу торопить. Давай просто договоримся: когда всё устаканится, мы возьмём выходной. Один целый день. Без стройки, без детей, без камер. Просто... посмотрим, что мы за люди вне этих стен.

— Договорились, — кивнула Алиса, и в её глазах мелькнуло облегчение.

Третьим проявившимся образом стал Серёжа.

Он всегда был самым закрытым, самым колючим. Снимал только мрачные, резкие кадры: разбитые стёкла, ржавые конструкции, усталые лица без надежды. Но однажды к ним записался на сессию необычный клиент. Пожилой мужчина, бывший цирковой акробат, перенёсший инсульт. Его привезла дочь. Он мог говорить только с трудом, половина лица была неподвижна. Но в глазах — море достоинства и какая-то неземная лёгкость.

— Папа хочет... фото. Как раньше. В цирке, — объяснила дочь.

Все замерли. Это был вызов. Как показать лёгкость и грацию, когда тело не слушается?

— Я сниму, — неожиданно сказал Серёжа.

Остальные удивились. Серёжа избегал «сопливых» тем.

Он долго настраивал свет. Попросил дочь поставить отца у кирпичной стены. Потом подошёл к самому мужчине.

— Вспомните... самый свой... красивый трюк, — сказал он, запинаясь, но глядя прямо в глаза.

Старик медленно поднял здоровую руку. И замер. И вдруг — на его парализованном лице дрогнул мускул. И в глазах вспыхнул тот самый огонь — артиста, выходящего на манеж под рукоплескания. Это длилось долю секунды. Но Серёжа поймал её.

Когда через несколько дней они напечатали фотографию, все ахнули. Это был не портрет больного человека. Это был портрет Духа. Всё напряжение, вся боль тела ушли в тень. А на свету — только эти глаза, полные полёта, и рука, застывшая в элегантном, бесконечно грациозном жесте. Даже неподвижная часть лица казалась теперь не следствием болезни, а художественной усмешкой судьбы.

Семён Аркадьевич долго молча смотрел на снимок, потом положил руку на плечо Серёжи.

— Вот видишь... а говорил, что портрет — не твоё. Это — высший пилотаж. Ты нашёл в нём не то, что сломалось. Ты нашёл то, что не сломается никогда.

Серёжа ничего не сказал. Но с того дня его кадры изменились. В них появилась не резкость, а контраст. И в этом контрасте — странная, суровая надежда.

За три дня до окончания месячного срока основное было готово. Пространство преобразилось. На первом этаже — светлая приемная с ресепшеном (сделанным из старого химического стола), галерейная зона с тем самым кирпичом, и небольшая, но уютная лаборатория для аналоговой печати. На втором, на мансардном этаже, который они отважно расчистили, — учебный класс с проектором и библиотекой, и мини-студия с софтбоксами.

Они устроили генеральную уборку. Мыли окна, выносили мусор, расставляли по местам инструменты и мебель, найденную на блошиных рынках и подаренную жителями. Каждый предмет имел историю. Старый деревянный штатив Геннадия Ильича. Советский фотоувеличитель, отреставрированный Семёном Аркадьевичем. Диван, обитый потертым бархатом, который привезла Валентина из дедовой квартиры. Скворечник, который Артём сколотил и повесил за окном «для души».

Вечером накануне визита чиновника Марк не мог уснуть. Он пришёл в ателье. Тихо, в темноте, прошёл по залам, включая маленькие лампы-гирлянды, которые Лена развесила для уюта. В мягком свете пространство дышало. Оно было живым. Здесь уже не пахло плесенью и отчаянием. Пахло деревом, краской, свежесваренным кофе (Алиса оставила чашку) и чем-то неуловимым — энергией созидания.

Он сел на ступеньки лестницы на второй этаж и достал телефон. На экране — старая фотография. Он и Ольга, его бывшая жена, на открытии его первой выставки. Они улыбались в камеру, держась за руки. Тогда казалось, что впереди — только свет. Он долго смотрел на это фото, а потом стёр его. Не со злости. А потому что это было изображение из другой жизни. Жизни, которая закончилась. И человека, которым он больше не был.

Из темноты послышался шорох. На пороге стояла Алиса, в большом свитере и со сном в глазах.

— Не спится? — тихо спросила она.

— Представляешь, как будет завтра, — сказал он. — Приедет чиновник. Посмотрит. Скажет: «Молодцы». И уедет. И на этом всё? Вся эта эпопея — ради кивка одобрения?

— Нет, — она подошла и села рядом. — Не ради кивка. Ради этого.

Она обвела рукой тёплый, наполненный смыслом полумрак.

— Ради того, что Серёжа научился видеть душу. Ради того, что Настя, застенчивая Настя, теперь командует процессом. Ради Семёна Аркадьевича, который снова чувствует себя нужным. Ради этих стен, которые теперь хранят не пыль, а истории. Ты построил не просто ателье, Марк. Ты построил... систему координат. Для них. И, кажется, для себя тоже.

Он посмотрел на неё. В свете гирлянд её волосы отливали медью.

— А для нас? — рискнул он спросить.

— Для нас, — она взяла его руку и прижала ладонь к своей щеке, — мы пока ещё в проявителе. Изображение уже есть. Но ему нужно время, чтобы набрать плотность, чтобы проступили все полутона. Будем терпеливы, художник.