МАСКА

Йоккаичи. Заброшенный холодильник мясокомбината "Тайхо". Ноябрь 2002. 03:18.

Холод здесь был живой. Он пробирался под кожу, сквозь тонкую ткань рваного плаща, цеплялся за кости острыми кристалликами инея. Это было не просто отсутствие тепла – это было отрицание самой жизни. Стены, потолок, пол – все покрыто толстым слоем грязного льда, перемешанного с чем-то бурым и вязким: старой запекшейся кровью, ржавчиной, гниющей органической слизью. Воздух висел тяжело, густой, сладковато-трупный, с отчетливым металлическим привкусом железа на языке. Это был не склад. Это была гигантская, промороженная насквозь могила.

Жертва висела посреди этого ледяного ада. Голый. Привязанный толстыми, обледенелыми веревками к ржавой крюковой балке, когда-то поднимавшей туши быков. Его тело, покрытое синими драконами и оскалившимися демонами татуировок, было сизым от холода, гусиная кожа превратилась в ледяную корку. Рот забит кляпом из промасленной ветоши, пропитанной слюной и кровью из разбитых губ. Глаза, широкие от животного, немого ужаса, метались, выхватывая из мрака, окутанного морозной дымкой, фигуру в маске.

Не обломок. Не фрагмент. Целая маска. Театральная маска Ханья. Деревянная, тяжелая, с выщербленными краями и глубокими царапинами. Искаженное в вечной, немой ярости лицо демона-ревнивца. Кривые рога. Оскал, обнажающий слишком острые зубы. Пустые глазницы, в которых горели лишь отражения тусклого света фонарика, стоящего на ящике у ног жертвы. Като "Бритва". Тот, кто пять часов вырезал дракона на спине мальчишки по приказу Окудайры. Тот, кто насвистывал, когда костяная рукоять иглы скользила в его потных пальцах, а под лезвием дергалась живая плоть.

Человек в маске Ханья стоял неподвижно. В старом, темном плаще, пахнущем морем и смертью. Он смотрел на Като. На его спину. Там, под слоем инея, угадывались старые шрамы. И новые. Свежие. Подготовка была долгой. Выслеживание. Удар арматурой по колену из темноты переулка. Быстрый, беззвучный удушающий захват. Фургон, воняющий рыбой и бензином. Путь сюда. Раздевание тупым ножом для разделки туш, оставляющим на замерзшей коже белые, кровоточащие борозды. Подвешивание за вывернутые за спину локти. Хруст суставов, граничащий с разрывом. Ведро ледяной воды из ржавой бочки. Шок, вернувший к адской реальности.

Игра началась.

Тишину разорвал скрип шагов по обледенелому полу. Маска Ханья приблизилась. Дыхание вырывалось из-под демонического оскала белыми клубами пара, оседая инеем на полированной древесине. В руке маски блеснуло лезвие. Не острая финка Като. Другой нож. Старый, тупой, с зазубренным краем – инструмент мясника, найденный здесь же, в углу, под грудой заплесневелых тряпок.

"Помнишь мою спину, Като?" – голос из-под маски был низким шепотом, но он резал тишину острее любой стали. "Пять часов. Ты насвистывал. Спрашивал, больно ли щенку."

Кончик ножа ткнул в левую лопатку Като. Неглубоко, но достаточно, чтобы прорезать кожу. Темная, густая от холода кровь медленно выступила, тут же начиная кристаллизоваться. Като застонал, звук глухо отозвался в кляпе.

"Я помню каждый укол. Каждый надрез."

Нож двинулся. Не спеша. С нажимом. Он пошел по контуру, по которому Като когда-то выводил дракона на его спине. Но не иглой мастера. Тупым, зазубренным лезвием. Оно не резало – оно рвало. Выдирало куски замерзшей кожи и подкожного жира. Раздался хриплый, влажный скрежет стали, скользящей по ребру, цепляющейся за кость. Като завыл в кляп, дико забившись на крюке, ноги судорожно дергаясь в пустоте. Алая, все еще теплая кровь хлестнула на ледяной пол, шипя и мгновенно превращаясь в рубиновые сосульки. Запах свежей крови смешался с трупной сладостью холодильника.

"Ты смеялся, когда я плакал, Като." Нож углубился, пройдя вдоль позвоночника. Хлюпающий звук разорванной плоти. Что-то белесое мелькнуло в ране – остистый отросток позвонка. "Сейчас я научу тебя плакать."

Нож отложили. Из складок плаща появилась маленькая походная паяльная лампа. Щелчок пьезоподжига. Рык пламени. Ярко-голубой язык огня ударил в ледяной воздух, шипя и коптя.

Като замер, уставившись на огонь. Его глаза, и так полные ужаса, расширились до невозможного, белки налились кровью. По внутренней стороне бедер потекла струйка мочи, мгновенно замерзая.

Пламя поднесли к свежей, зияющей ране на лопатке.

ПШШШШШ!
Шипение было громким, как крик. Запах паленого мяса, подгоревшего жира и волос ударил с невероятной силой, смешавшись с запахом крови и кристаллизующейся мочи. Кожа и плоть вокруг раны почернели, свернулись, пузырясь и лопаясь. Жир закипел, брызгая раскаленными каплями на лед и на голую кожу Като. Его тело взорвалось нечеловеческой агонией. Он рванулся, как загнанный зверь, вывернутые руки дернулись с чудовищной силой. Раздался громкий, отчетливый щелчок, затем хруст ломающейся кости. Правая рука повисла под невозможным, неестественным углом. Вывих и перелом. Звук, вырывавшийся из-под кляпа, был уже не человеческим – высокий, режущий визг, полный абсолютного отчаяния и невыносимой боли, заглушаемый тряпкой.

Пламя выключили. Тонкий дымок поднялся от почерневшей, обугленной раны. Маска наблюдала. Наблюдала, как Като, захлебываясь собственными соплями и кровью, судорожно, прерывисто дышит. Как слезы и слюна замерзают у него на щеках и подбородке. Как его единственный теперь осмысленный взгляд, полный немого вопроса "За что?", упирается в безумный, застывший оскал маски Ханья.

"За Хикари," – прошипел голос из-под дерева, холодный и ровный, словно отвечая на немой вопль. "За то, что она теперь дышит прахом. За каждый ее крик во сне."

В руке появилась финка. Настоящая. Острая, отполированная до зеркального блеска, смертоносная. Та самая, что принадлежала Като. Ее поднесли к лицу жертвы. Острие коснулось кожи под нижним веком правого глаза. Като перестал дышать. Все его тело напряглось в ожидании.

"Ты любил смотреть, как мучаются, Като. Смотри."

Движение было быстрым, точным, выверенным. Лезвие вошло под нижнее веко, скользнуло вдоль глазницы с мягким, влажным хлюпающим звуком. Глазное яблоко, перерезанное у основания, вывалилось из орбиты и повисло на щеке Като на кровавых нитях нервов, мышц и сосудов. Оно смотрело в пустоту, стеклянное, невидящее. Като издал звук, не принадлежащий человеку – низкий, булькающий, бесконечный стон, идущий из самой глубины разорванной души. Кровь хлынула из пустой глазницы, смешиваясь со слезами и стекая по щеке.

Рука в маске не остановилась. Пальцы схватили выпавший, еще теплый глаз. Сдавили. Хлюпающий, лопающийся звук. Стекловидное тело и темная жидкость брызнули на ледяной пол. Остатки скользкой массы бросили к ногам жертвы.

"Одним глазом ты видел слишком много зла, Като. Теперь смотри в вечность одним."

Финку переместили ко рту. К кляпу, пропитанному слюной, кровью и слезами.

"А этим ртом ты слишком много смеялся над чужой болью."

Удар был не режущим, а толкающим, сокрушающим. Острие вошло под челюсть, проткнуло язык, уперлось в кость нёба. Като задрожал всем телом, как в лихорадке. Надавили. Раздался хруст ломающихся зубов. Лезвие пробило кость нёба, вышло в носовую полость. Кровь хлынула фонтаном изо рта и ноздрей, заливая подбородок, грудь, живот. Като захлебнулся, пытаясь вдохнуть через нос, заполненный собственной кровью и холодной сталью. Его конвульсии стали слабее, прерывистее.

Клинок вытащили. Он звякнул о лед. Паяльная лампа снова зарычала, голубое пламя зашипело в ледяном воздухе. Его направили в кровавую воронку, зияющую во рту Като.

ПШШШШШ!

Мясо и кровь вскипели мгновенно. Язык обуглился, сморщился. Пламя вырвалось из ноздрей Като, как из сопел, освещая ледяные стены жутким, мерцающим оранжевым светом. Запах горелой плоти, волос и горящей кости заполнил пространство, перебив все остальные. Тело Като дернулось в последний, судорожный спазм, затем обмякло, безжизненно свисая с крюка, как окровавленная, обугленная туша. Дым поднимался от его головы. Пустая глазница смотрела в черноту заброшенного цеха. Вторая была лишь кровавой дырой.

Тишина оглушила. Только треск оседающего льда да мерное капанье крови на замерзший пол. Человек в маске Ханья стоял, глядя на свое творение. Плащ был забрызган кровью, мозговым веществом, кусочками плоти. Деревянная маска была покрыта брызгами, копотью и жиром, ее демонический оскал казался еще более реальным, еще более довольным.

Из кармана достали красную ленточку. Ту самую. Аккуратно, почти нежно, привязали ее к болтающейся на вывернутом суставе правой руке Като. Рука оторвалась и упала в лужу запекшейся и свежей крови с глухим шлепком. Красная лента ярко алела на фоне черно-бурого месива.

Потом подошли к стене. К глыбе грязного льда. Достали финку Като. Вырезали на льду, сдирая слой за слоем, пока не проступила темная, ржавая поверхность стены. Вывели грубо, крупными буквами, используя густую кровь, собранную с пола на пальцах:

ДРАКОН УМИРАЕТ ОТ СВОЕГО ЖАЛА. М

Окровавленную финку бросили к обугленным ступням мертвеца. Развернулись и пошли к выходу. По пути прошли мимо ящика с протухшими, зеленоватыми внутренностями. Достали склизкий, зловонный кусок. Бросили его к почерневшей голове Като.

"Для крыс," – прошипел голос в ледяную, мертвую пустоту.

Дверь холодильника скрипнула. Человек вышел в портовый туман, такой же густой и холодный, как запах смерти, въевшийся в плащ, в дерево маски, в кожу рук. Маску Ханья сняли. Древесина была липкой от крови, жира, мозгов. Ее поднесли к лицу. Вдохнули запах глубоко. Запах паленой плоти, абсолютного страха и холодной победы. В глазах, обычно пустых, горел огонь. Не безумия. Удовлетворения. Глубокого, древнего, хищного.

В кармане лежала красная ленточка. К ней не прикоснулись. Не сейчас. Сейчас он был Маской. Он был Болью. Он был Смертью. Рёта знал это. Весь Йоккаичи скоро узнает. В ледяной тишине заброшенного холодильника, в кровавом послании на стене, в обугленном черепе Като "Бритвы" звучал один невысказанный ультиматум, начертанный болью и железом:

Следующий.