МАСКА

Йоккаичи. Старая верфь. "Сектор 7". Декабрь 2002. Полночь.

Ржавые корпуса недостроенных барж торчали из черной воды залива, как ребра мертвых левиафанов. Ветер выл в щелях прогнивших ангаров, завывая по-разному: то как потерянный ребенок, то как голодная собака. Воздух пропитан запахом морской соли, разъедающего металл и чего-то сладковато-гнилостного – старого мазута и разложения. Вода у причала была густой, маслянистой, отражающей тусклый свет луны в радужных разводах нефти.

Жертва не кричала. Уже не могла. Она была прикручена толстыми, проржавевшими болтами к стальному шпангоуту внутри корпуса одной из барж. Сидя. Руки раскинуты в стороны, словно на распятии, но притянуты к холодному металлу толстыми стальными тросами, врезавшимися в запястья до кости. Ноги согнуты, колени прикручены к полу. На голову была надета мешковина, пропитанная чем-то едким – бензином, маслом, мочой. Она хрипела, пытаясь вдохнуть сквозь плотную ткань. Это был  Кенджи "Шило". Маленький, юркий, с глазами-буравчиками. Главный информатор Рёты после исчезновения "Крысы". Тот, кто нашел убежище родителей Кэтсу в деревне. Тот, кто лично привез Рёте фотографии горящего дома.

Маска стояла перед ним. Не Ханья. Другая. Найденная здесь же, в куче мусора у причала. Старый противогаз. Резина потрескавшаяся, стекла глазниц мутные, фильтр отсутствовал, зияя черной дырой. Дышать в нем было тяжело, воздух втягивался с хрипящим звуком, выходил с шипением. Он делал фигуру в темном плаще еще более нечеловечной, инопланетной. В руке – не нож. Длинная, тонкая заточка. Сверкающая. Как шило.

"Шило," – прошипел голос из-под респиратора, искаженный резиной и эхом пустого корпуса баржи. Звук был механическим, лишенным тепла. "Ты любил копаться. Искать слабые места. Находить гниль."

Маска наклонилась. Заточка блеснула в лунном свете, пробивавшемся через щели в обшивке. Острие коснулось мешковины над левым ухом Кенджи. Медленно, с нажимом, начало резать грубую ткань. Не торопясь. Ощущая, как тело под ней напрягается, как учащается хриплое дыхание. Ткань расползалась с сухим треском. Появилась бледная кожа. Мочка уха. Заточка скользнула ниже, вдоль линии челюсти. Кровь выступила тонкой нитью, медленно стекая по шее.

"Нашел моих стариков, Шило. Нашел их гниль? Их страх?"

Острие вонзилось внезапно. Неглубоко. В мягкую ткань под челюстью, рядом с кадыком. Кенджи дернулся, забился, застонал. Заточку вытащили. Капля крови упала на ржавый пол.

"Ты показал Рёте, где копать. Теперь я покажу тебе."

Маска выпрямилась. Отложила заточку. Достала из складок плаща старую, ржавую дрель. Ручную. С толстым, тупым сверлом. Зажала ее в кулаке. Поднесла к обнаженному плечу Кенджи, туда, где под кожей проступали сухожилия.

"Слабое место," – прошипел респиратор.

Рука с дрелью напряглась. Маска надавила. Тупая пика сверла впилась в кожу. Сначала она только растянулась, побелела. Потом лопнула с тихим хлюпом. Сверло вошло в плоть. Медленно. Сопротивляясь. Кровь выступила вокруг входа. Кенджи завыл в мешковину, тело затряслось в путах. Маска вращала рукоять дрели. Туго. Скрежет. Сверло буравило мышечную ткань, цеплялось за волокна, рвало их. Хлюпающий, мокрый звук смешивался с хрипом респиратора и стоном жертвы.

"Глубже, Шило. Ищи гниль."

Сверло дошло до кости. Глухой скрежет. Маска надавила сильнее. Рукоять вращалась с трудом. Раздался треск. Сверло соскользнуло, пройдя сквозь тонкую ключицу. Кровь хлынула сильнее, заливая плечо, грудь. Кенджи захлебнулся, его тело обмякло на секунду, затем снова затряслось в судорогах боли. Маска вытащила дрель. Сверло было красным, липким. Капли крови падали с него.

Она переместилась. К другому плечу. Повторила процесс. Медленно. Методично. Буря плоть. Пробивая кость. Кенджи уже не стонал. Он хрипел. Каждый вдох сквозь мешковину давался с невероятным усилием. Кровь пропитала ткань над ртом, темное пятно расползалось.

"Дыши," – прошипела маска. "Пока можешь."

Она отложила дрель. Взяла заточку. Подошла к груди Кенджи. Острие коснулось кожи над ребрами, слева. Легкий нажим. Кровь выступила точкой.

"Сердце – не гниль, Шило. Оно бьется. Пока есть силы."
Острие вошло. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Пробивая межреберные мышцы. Ища путь к дрожащему органу. Кенджи замер. Его хрип стал тише. Прерывистее. Глаза под мешковиной, должно быть, закрылись. Заточка двигалась с чудовищной точностью. Ощущая сопротивление тканей, скользя по кости, находя щель. Глубокий, влажный звук проникающего лезвия. Оно вошло до рукояти. Кенджи вздрогнул всем телом. Один раз. Сильно. Потом затих. Только хрип еще вырывался на мгновение, затем сменился бульканьем. Кровь хлынула из раны, смешиваясь с кровью на плечах, стекая по животу на ржавый пол.

Маска вытащила заточку. Клинок был алым. Она вытерла его о мешковину на голове мертвеца. Затем достала красную ленточку. Ту самую. Короткую, выцветшую. Аккуратно привязала ее к рукояти ржавой дрели. Бросила инструмент к ногам Кенджи. Он грохнулся, разбрызгивая черную воду и кровь.

Она повернулась и пошла к выходу из корпуса баржи. На ржавой стене у входа, куском обгоревшего дерева, вывела жирными, черными от сажи и ржавчины буквами:

СОМНЕНИЕ – ПЕРВАЯ ДЫРА. М

Ветер встретил ее на причале. Он рвал полы плаща, завывал в пустом фильтре противогаза. Маска смотрела сквозь мутные стекла на черную воду залива, покрытую радужной пленкой. Где-то там, в глубине, ржавели скелеты кораблей. Как скелеты ее прошлого. Она сняла противогаз. Резина была липкой от брызг. Запах крови, ржавчины и гниющего дерева смешался с соленым воздухом. Она вдохнула глубоко. В горле стоял вкус железа и моря. В кармане лежала ленточка. Она не потянулась к ней. Пустота внутри была удобной. Просторной. Как этот заброшенный сектор верфи. В ней помещалось только одно: имя следующего.