ЧАСТЬ I. ШКОЛА. Глава первая - Первый звонок
Я помню это утро лучше, чем вчерашний вечер. Оно было не столько светлым, сколько... новым. Воздух, пахнущий сухими листьями и краской на подоконнике, шум шагов на лестнице и глаза мамы, которые казались чуть испуганными — будто это она шла в школу, а не я.
Мы жили на улице Калинина, в двухэтажном доме, который раньше принадлежал какой-то дореволюционной аптеке. Полы скрипели, а стены были толстые, как у замка. Мне тогда было семь. Я ещё не знал, что это — только начало. Что школьная форма будет жечь шею целых восемь лет, что мальчик, с которым я сяду за парту в этот день, останется в моей жизни надолго — как ссадина на коленке, которая не болит, но и не проходит.
Его звали Сашка. Или, как он потом сказал, "Саня". Он пришёл с отцом, и отец был в военной форме — все дети в классе переглянулись. Тогда это значило многое. Он сидел, положив руки на колени, не шевелился и глядел в доску, как будто уже знал, что его спросят.
Меня посадили рядом.
— Я — Лёха, — сказал я, неуверенно.
Он повернул голову, кивнул.
— Саня.
И всё. Больше он в тот день ничего не сказал.
Мы были слишком малы, чтобы понимать, как начинается дружба. Но когда ты делишь с кем‑то первую линейку, первое "встаньте — садитесь", первый испуг перед математичкой — это уже кое‑что значит.
Учительница была из тех, кто пахнет ландышами и строгими тетрадями. Её звали Нина Григорьевна, и она сразу дала понять — балагана не будет. У неё была привычка класть ладонь на плечо тому, кто ошибался, и говорить: "Ну что ж ты, миленький мой..." — и от этого хотелось либо расплакаться, либо выучить всё на свете.
Саня слушал её внимательно. Я смотрел в окно. Там, за стеклом, стояли тополя, и один лист прилип к раме — как будто знал, что я смотрю.
Потом был звонок. Первый. Он звенел не как в кино — просто тренькал, как будильник.
И вот мы пошли домой. Я помню, как под ногами шуршал песок и пыль, и как мама держала меня за руку. А Саня шёл сзади со своим отцом, и они молчали. Я оглянулся — и он поймал мой взгляд.
— Завтра опять сюда, да? — спросил он.
Я кивнул. А потом, немного подумав, добавил:
— Наверное, всю жизнь.
Саня усмехнулся. Тогда я не понял, почему он усмехнулся так, будто знал что‑то больше меня.
С тех пор мы сидели за одной партой. Делили линейки, чернила, драки, яблоки, тетради. Делили и то, чего не делят — одиночество, страх, ожидание каникул.
Но это всё потом. Тогда был просто сентябрь. И первый день.
И мы — бумажные, чистые, с острыми уголками и запахом клея ПВА.
На следующий день мама пыталась причесать мне вихор на макушке, как будто от этого зависел исход моего образования. Я упрямо крутился, прятался за дверью, и в итоге всё равно вышел из дома с тем же вихром, только теперь он был ещё и зализан по бокам.
— Не болтай ногами за партой, — сказала мама. — И не ешь мел.
Я ничего не ответил. Просто шёл рядом и думал: если я снова сяду с Санькой, значит, всё получится. Не знаю, почему это было так важно. Может, дело в том, что его молчание как‑то успокаивало. Как будто кто‑то рядом не боится, и тебе уже не так страшно.
Школа стояла неподвижно, как памятник. На крыльце пахло мокрой тряпкой, и вестибюль гудел от шагов и голосов, будто гигантское ухо слушало всех разом. Мы с Санькой молча прошли в класс и заняли своё место. Вторая парта от окна. Слева — грязное стекло, за которым копошились мокрые листья. Справа — доска с аккуратно написанным мелом: «2 сентября».
Нина Григорьевна вошла с журналом под мышкой, как будто это был ранец. Она сразу заметила, что мы сидим вместе, и, кивнув, сказала:
— Лёша и Саша. Надеюсь, у вас не будет тандем шалопаев?
— Не будем, — сказал я быстро.
Саня кивнул, как будто давал военную присягу.
Первый урок был по чтению. Нина Григорьевна прочла нам вслух рассказ про ёжика и мышонка, которые пошли искать зиму. Она читала, как будто видела этих зверей — с выражением, с паузами, и в какой-то момент я действительно представил, как они шагают по снегу, и мне стало их жалко. Потом она открыла журнал и начала вызывать по списку, чтобы мы читали сами. Саньку вызвали первым.
Он встал, расправил плечи, как солдат, и начал читать. Голос был ровный, чуть хрипловатый. Он не спотыкался. Не мямлил. Читал, как будто дома репетировал.
После него вызвали меня. Я сбился на втором предложении. Застрял на слове «озабоченный» и выдал что‑то вроде «озобоченный». В классе хихикнули. Кто‑то шепнул: «Дурачок». Мне стало горячо в ушах, как будто уши покраснели и вот‑вот вспыхнут. Но я всё равно дочитал. До конца. Пусть и спотыкаясь.
Когда я сел, Саня повернулся ко мне и сказал тихо:
— Ты читал нормально.
Я кивнул. И ничего не ответил. Потому что когда тебе говорят что‑то хорошее, не обязательно говорить в ответ — важно просто запомнить.
Вот с таких вещей, наверное, и складывается то, что потом называют настоящим другом.
На перемене нас вывели на улицу. Мы стояли на заднем дворе, где были турники, пыль, мятая трава и одинокий мяч. Саня сразу пошёл к турнику и подтянулся. Один раз. Но подтянулся. Я тоже попытался, но только повис и болтался, как мокрое бельё. Он спрыгнул и сказал:
— Надо на спину качать.
— У меня спина нормальная, — сказал я и отряхнул руки.
— Не, не нормальная. Ты — как макаронина.
— Сам ты макаронина.
Он ухмыльнулся. И мы пошли гонять мяч.
Так начались наши дни. Мы не были похожи: он — крепкий, молчаливый, с серьёзными глазами. Я — шумный, суетливый, всё пытался шутить и всех переспросить. Но вместе было просто.
Вечером, дома, я достал тетрадь, открыл её и начал писать: «Сегодня я пошёл в школу». Потом зачеркнул. Начал заново: «Мне понравилось». Потом тоже зачеркнул. Потом просто нарисовал глобус и стрелу, как будто он катится вперёд.
Мама заглянула в комнату:
— Уроки делаешь?
— Почти.
Я прятал рисунок под рукой, как будто это был секрет.
Я не знал тогда, что в этом доме, за этой партой, я нарисую ещё сотни таких глобусов. И каждый будет двигаться куда‑то дальше — в будущее, в которое мы ещё не верили. И в котором нам ещё только предстояло жить.
Но всё начиналось здесь.
С той второй парты от окна.
С тем мальчиком в военной фуфайке.
С тем сентябрём, который до сих пор пахнет мне на улице — если утро тёплое, а листья падают шурша.
Через неделю я знал, что Санька живёт на соседней улице, в доме, где подъезд пахнет гарью и сырым деревом. Его отец был подполковником, настоящим, с наградами и взглядом, который пробивает тебя насквозь, даже если ты просто пришёл спросить, пойдёт ли Саня гулять. Мать у него не жила с ними. Он про это не говорил, и я не спрашивал. Просто знал — так, как дети иногда знают то, что взрослые скрывают.
Мы начали ходить в школу вместе. Я забегал за ним утром, он уже стоял у двери, застёгнутый, с портфелем через плечо. Молча выходил, запирал дверь — и всё, шаг в шаг до самой школы. Мы шли, будто так и надо. Никогда не договаривались об этом.
Иногда он приносил с собой варёное яйцо. Делил пополам, прямо через салфетку, и протягивал мне одну половинку. Я сначала отказывался, потом привык. Это и была наша завтрачная дружба — молча, по половинке. Иногда с солью, иногда без. Санька говорил, что соль вредна для сердца, хотя ему было семь.
Один раз мы опоздали. Нина Григорьевна посмотрела на нас, как на последних негодников, и долго молчала. Мы стояли в дверях, виноватые, как коты, у которых отобрали сметану. А потом она сказала:
— Ну что ж, товарищи. Раз вы так стремились опоздать — добро пожаловать за первую парту.
Это было наказание.
За первой партой было не видно, кто сзади хихикает, а на тебя смотрела вся доска. Мы сидели прямо перед её глазами, и Саня, казалось, стал читать ещё аккуратнее, а я начал грызть ногти. Мне было не по себе, но он сказал:
— Тут даже лучше. Ближе видно.
— И слышно, — добавил я.
Он кивнул.
Мы сидели там почти месяц. Потом нас вернули на вторую парту. Наверное, мы чем‑то это заслужили. Или просто Нина Григорьевна смирилась.
С каждым днём школа переставала быть чужой. Как будто ты живёшь в новом городе, и поначалу всё кажется непонятным, но потом вдруг запоминаешь — где туалет, где гардероб, где спрятаться от дежурного.
Запоминаешь запах столовки. Вечно горячее какао, манную кашу с комками, сиротливые яблоки в миске. Помню, Санька съедал всё — даже, если не нравилось. Он говорил: «Еда — это дисциплина». Я смеялся. Он не смеялся.
— Ты правда так думаешь?
— Отец так говорит. А он служил в Германии.
Меня поражала сама эта мысль. Германия! Я даже не знал, где она точно. Только по карте — та самая, что висела у нас за партой. Она всё время морщилась от сквозняка, и Европа на ней выглядела как смятый платок.
Мы росли. Пока — не в рост, а в привычках. Я стал реже задавать глупые вопросы. Он — чуть больше улыбаться. Мы начали ходить к друг другу домой: я показывал ему коллекцию фантиков, он — свои значки. У него был один, с танком. Настоящий. «Т-34», — сказал он. И я завидовал. Не тому, что танк — а тому, с какой уверенностью он это произнёс.
Школа шла. Время тянулось медленно, как кисель. Мы ещё не знали, что оно вообще умеет бежать.
Однажды дежурный пионер ударил в колокол — и стало тихо. Перемена закончилась. Мы снова сели за парту. Нина Григорьевна открыла тетрадь и сказала:
— Дети, напишите сочинение. «Как я представляю свою школу».
Я тогда долго думал. А потом просто написал:
«Моя школа — это окно, в которое всё время светит сентябрь. В ней пахнет мелом и ландышами. А ещё — дружбой. Потому что у меня есть Санька, и это уже половина счастья».
Я не знал, хорошее ли это сочинение. Но оно было правдой. Настоящей, детской. Бумажной.
И с этого всё и началось.