Глава седьмая - Пятёрка по поведению
Однажды нам выдали таблицы. Прямо на линейке. Листы жёлтого картона с пустыми клетками. В заголовке значилось: «Индивидуальная карта поведения учащегося». Ни больше ни меньше. Нам велели вклеить их в дневники, как боевые листки. Указали: следить за собой, ставить галочки, отмечать успехи и писать выводы.
С этого момента наше поведение стало официальным.
В классе это вызвало тихий бунт. Никто, конечно, не спорил вслух — это же не по-нашему, не по-советски. Но стоило только урокам закончиться, как в раздевалке начали шептаться, у кого «поведение» лучше, кто сколько получил замечаний, и почему Валере поставили «5», хотя он, по слухам, курил за школой вместе с восьмиклассниками.
— Это всё потому, что у него мать в профкоме, — бурчал Серёга Кожин, заталкивая руки в рукава. — А я один раз сказал «чёрт» на физре, и мне уже «четвёрку» вписали!
Санька, услышав это, только хмыкнул:
— Надо было говорить «антисоветский элемент». Тогда бы сразу на «пять» потянуло.
— А тебе‑то что поставили? — прищурился Серёга.
— А мне ничего, — сказал он, пожимая плечами. — Я сам себе уже всё поставил.
Пятёрка по поведению оказалась штукой странной. Её можно было заслужить не столько поступками, сколько тишиной. Кто сидел тихо — получал «хорошо». Кто задавал вопросы — попадал под подозрение. Кто помогал учителю — становился примером. Кто помогал товарищу — рисковал замечанием за «разговоры на уроке».
Я тогда впервые почувствовал, что «поведение» — это не то, что ты делаешь, а то, как тебя видят. Не ты сам себя оцениваешь — тебя оценивают. Как в кино, где ты играешь свою роль, но режиссёр уже давно всё решил.
На классном часе нам выдали таблицу с объяснением:
1. Аккуратность в дневнике — +
2. Активность на уроке — +
3. Помощь товарищам — ++
4. Нарушение дисциплины — –
5. Проявление неуважения — –
6. Участие в жизни коллектива — +++
Санька поднял руку.
— А если я тихо сидел весь урок, ничего не нарушал, но и не помог никому, и не участвовал в коллективе — это как?
Классная замялась, потом сказала:
— Это... стабильное поведение. Нейтральное. Мы таких тоже ценим.
— А «нейтральные» — это кто? — спросил он. — Швейцарцы?
Все засмеялись. Ему сделали замечание за иронию.
Впрочем, вскоре всё приняло совсем другой оборот. В третьей четверти началась подготовка к конкурсу самодеятельности. Нас разбили на группы, распределили роли. Саньке дали читать стихотворение. Стих был советский, пафосный — про Родину, знамя и солдатскую веру. Он учил его с каменным лицом, не делая ни одной ошибки. И прочитал — как мог: чётко, внятно, без интонаций.
— Не хватает чувства! — сказала литераторша. — Надо с душой, с вдохновением!
Санька пожал плечами:
— А у меня душа — вне конкурса.
После выступления ему вписали «3» за «поведенческую инициативу». Это стало мемом на ближайшие месяцы.
«Ты чего молчишь, как Санька? — Я не молчу. У меня просто инициатива на тройку».
Я получил свою «пятёрку» в начале марта. Причина: «Сдержанность, корректность, участие в жизни класса». Мне даже вручили грамоту. Бумажную, с гербом, под стеклом. Я принёс её домой. Мать повесила на стену. Отец молча кивнул и сказал:
— Главное — не выпендривайся.
И ушёл читать газету.
А Санька посмотрел на неё и тихо сказал:
— Хорошая грамота. Словно она о ком‑то другом.
— Почему?
— Потому что ты — не просто «корректный». Ты иногда бываешь... настоящий. А бумага этого не знает.
Я засмеялся, но в тот вечер, когда остался один, долго смотрел на свою грамоту. И впервые понял: может, она действительно не про меня.
В конце четверти подводили итоги. Кто‑то получил «пятёрку», кто‑то — выговор. Один мальчишка — Лёха из «Б» — рыдал в раздевалке, потому что ему написали «нуждается в педагогическом воздействии». Он говорил:
— Мама теперь не пустит на ёлку. Скажет: «воспитывайся сначала».
Я подошёл к Саньке и сказал:
— А может, нам тоже надо кому‑то выставить оценку по поведению?
Он улыбнулся.
— Например, директору?
— Или Григорьевичу.
— Или всей этой весне, что никак не начнётся.
— Я бы поставил ей «четвёрку с минусом». За холод.
Он кивнул.
— А я — «пять». Потому что даже холодная весна — лучше никакой.
И мы пошли по коридору. Мимо стендов, таблиц и расписаний. Словно бы у нас в дневниках уже стояли все оценки. Только ни одна из них не знала, кто мы есть на самом деле.
Весна и вправду началась — тихо, без фанфар. Утром в школе пахло мокрыми пальто и чем‑то еле уловимо живым. Мел с доски начал крошиться гуще, в окна стали чаще смотреть. А в головах что‑то менялось. Мы всё ещё были детьми, но уже чувствовали себя почти взрослыми. Потому что нам ставили оценки не за то, что мы знали, а за то, кем мы были.
В один из дней у нас состоялся разговор с классной. Такой — из тех, что остаются потом где‑то на полях памяти.
— Дети, — сказала она, обводя нас взглядом, — пятёрка по поведению — это не награда. Это доверие.
Мы сидели за партами, немного растерянные.
— Это как в строю, — продолжила она. — Не просто идти, а не выбиваться из шага. Быть рядом. Быть частью.
Санька поднял голову от тетради.
— А если я не хочу быть в строю? Если я хочу идти рядом — но не по команде?
— Значит, ты выбрал свой путь. И на нём, может, не будет пятёрок.
Она сказала это спокойно. Но в классе повисло что‑то тяжёлое. Как будто все вдруг поняли: пятёрка — это не просто цифра. Это — согласие. Согласие быть «как надо».
С тех пор я стал замечать странную вещь: у тех, кому поставили «5», появилась особая осторожность. Они меньше спорили, меньше шутили. Будто боялись соскользнуть с какой-то невидимой высоты. Петька, который всегда кривлялся на переменах, теперь сидел прямо. Марина из первой парты стала говорить чуть медленнее. Даже я — поймал себя на том, что перестал дёргать ручку соседа, если скучно.
Только Санька остался прежним. Он не шёл наперекор — он просто жил по-своему. Иногда — молча, иногда — слишком громко. Он мог принести на урок банку с дохлым жуком и назвать его «наш новый завхоз». А мог — весь день не произнести ни слова, глядя в окно, будто за ним — другой мир, в который мы не проходим по спискам.
Как‑то после уроков я застал его в кабинете труда. Он сидел на полу у шкафа, перебирая коробку с гвоздями и шурупами.
— Ты чего тут?
— Поведение улучшаю, — сказал он, не поднимая глаз. — Помогаю школе.
— Шкафу, точнее.
Он усмехнулся.
— Ему тоже нужна поддержка.
Я сел рядом. Металлический запах, пыль, забытые деревянные заготовки. Всё это пахло чем‑то детством — настоящим, не по табелям.
— А ты не хочешь «пятёрку»? — спросил я вдруг.
Он замолчал, потом сказал:
— Знаешь, я, наверное, хотел бы. Только не такую, какую дают. А ту, которую ты сам себе ставишь. Где за правду — балл, за честность — ещё один. А за то, что не предал себя — сразу «отлично».
— Ты думаешь, так бывает?
Он кивнул.
— У меня в блокноте уже стоит. Я себе давно её нарисовал. Только никому не показываю.
Классную в конце марта вызвали в районо. Вернулась она напряжённая, с папкой в руках. На собрании она сказала:
— Нам рекомендовали активнее использовать систему «социального поощрения». Это значит, что теперь не только поведение, но и «гражданская зрелость» будет оцениваться отдельно.
— Это как? — спросила Оксанка.
— Это... участие в общественной жизни, активная позиция, готовность к труду и обороне. Всё как положено.
Санька прошептал мне сбоку:
— Готовность к обороне у меня стабильная. Я всё детство защищался.
Так у нас появились новые таблички. «Готовность». «Активность». «Участие». Бумажки стали важнее слов. Но мы всё ещё были детьми. И втайне надеялись, что не все оценки пишутся ручкой. Что есть где‑то ещё что‑то — невидимое, настоящее. Может, в глазах. Может, в голосах. Может, в том, как ты умеешь быть рядом.
И может быть, настоящая пятёрка — та, которую поставит тебе друг. Без слов. Просто за то, что ты не стал другим.