Obsidian.
"Настоящее искусство рождается только тогда, когда ты разучиваешься дышать".
Балетная Академия «Obsidian» располагалась на краю леса, где деревья росли слишком близко, словно пытались проникнуть внутрь. Их корни вздымали каменные плиты подъездной дороги, а ветви скрипели по ночам, царапая окна, будто прося пустить их внутрь. Академия была окутана мрачной аурой, словно вековой траурной вуалью.
Говорили, что ее основатель, старый меценат с душой — черной, как обсидиан, выбрал это место не случайно. Шептались легенды о том, что он сам заключил сделку с лесом, предложив ему взамен на уединение и вдохновение души самых талантливых учениц.
Внутри пахло старым деревом, воском и чем-то ещё — сладковатым, как испорченный мёд. Воздух был густым, будто пропитанным пылью прошлых выступлений, падений, слёз. Длинные, запутанные коридоры напоминали лабиринт, где каждый поворот таил в себе безмолвное ожидание. Холодный воздух пронизывал насквозь, даже летом, словно дыхание самой смерти.
Зеркала в залах никогда не меняли. Они трескались от времени, от ударов, от чьих-то сжатых кулаков и, казалось, отражали не танцоров, а их призрачные амбиции. Иногда, если смотреть слишком долго, в них мелькало что-то ещё — движение в глубине, тень, которая не принадлежала тебе. Ученики шептались, что зеркала помнят всех, кто сломался.
Академия не прощала слабостей.
***
Лилит Вейн.
Ей было 20, и она уже чувствовала себя призраком.
Когда-то её имя гремело в балетном мире:
«Лилит Вейн — вундеркинд, наследница великой балерины Бриар Вейн».
Но это было до того вечера.
Три месяца назад её мать погибла. Не «умерла» — именно погибла.
Автомобильная авария.
Говорили, что Бриар Вейн вылетела через лобовое стекло и её тело нашли в позе arabesque, будто она танцевала даже в последний миг.
Лилит не видела её мёртвой.
Но она чувствовала.
Каждую ночь ей снилось одно и то же: она стоит перед зеркалом в гримёрке, а за её спиной — силуэт матери. Та молча протягивает руку, касается её плеча… И девушка видит отражение. Там, где должно быть её лицо — пустота.
С тех пор её танец стал безупречным и пустым.
Техника — на уровне. Но в движениях не было жизни, только холодный, отточенный до автоматизма контроль. Преподаватели перестали её хвалить, а однокурсницы шептались за спиной: «Она как кукла. Красивая, но мёртвая».
Лилит знала — её терпят только из-за имени матери.
Девушка ощущала себя марионеткой, танцующей под погребальную мелодию воспоминаний. Каждое pas de deux, каждое plié – эхом отдавалось в пустом зале её души. Мать оставила после себя зияющую дыру, черную дыру, засасывающую в себя остатки радости и вдохновения. "Танцуй, как будто никто не видит", – когда-то говорила Бриар, но теперь вокруг лишь призраки зрителей, безмолвные свидетели её медленного угасания.
Её тело – идеально выточенный механизм, способный воспроизвести любое движение, но сердце молчало. Оно застыло в том роковом мгновении, когда реальность с хрустом разлетелась на осколки лобового стекла, унеся с собой частицу её самой. Лилит пыталась склеить эти осколки, собрать заново свою душу, но получалось лишь уродливое подобие, холодное и безжизненное.
В редкие минуты просветления, когда усталость брала верх, Вейн видела себя со стороны. Бледная тень, скользящая по паркету под аккомпанемент собственных страданий. Она стала призраком, преследующим собственные мечты. И даже музыка, некогда дарившая ей крылья, теперь звучала как реквием по утраченной жизни.
***
Зал номер три называли «Склепом». Здесь не было окон.
Здесь не танцевали. Здесь умирали по частям.
Стены, обитые бархатом цвета запекшейся крови, не отражали звук — они поглощали его, как черная дыра вбирает в себя свет. Даже крик здесь тонул в этой мягкой, удушающей темноте, не оставляя эха.
Люстры — слепые свидетели. Их ржавые цепи скрипели при малейшем движении, будто кости повешенных. Пламя свечей колыхалось, отбрасывая на стены карикатурные тени — то ли танцоров, то ли тех, кто когда-то застрял между зеркалами.
Паркет — старый, испещренный царапинами от пуантов. Если приглядеться, можно разглядеть темные пятна, въевшиеся в дерево. Кровь? Ржавчина? Никто не спрашивал.
Зеркала — главные обитатели «Склепа». Треснувшие, с мутными пятнами, как катаракты на глазах старика. Иногда они лгали: отражали не того, кто стоял перед ними, а кого-то другого — силуэт с неестественно вытянутыми конечностями, замерший в позе, которую человеческое тело принять не может.
Воздух — густой, с привкусом ладана и чего-то сладковато-гнилого. Как будто под полом кто-то забыл мешок с лепестками черных роз и теперь они тихо разлагаются, наполняя зал своим душком.
Сюда приходили только по его приказу. Или тогда, когда хотели наказать себя.
Ведь «Склеп» любил только одно — тихий шелест бинтов, разматывающихся с окровавленных ног.
Когда Лилит вошла в зал, воздух внутри сгустился, будто перед грозой. Другие ученицы притихли, отступив к стенам. Они знали — сегодня он будет ломать.
***
Он сидел в углу. Не в кресле, как другие педагоги, а на полу, поджав длинные ноги, обтянутые черной тканью. Его пальцы медленно барабанили по собственному колену — не в такт музыке, а в каком-то своем, извращенном ритме.
Мин Юнги — хореограф и демон в человеческой коже. Он был слишком красив, чтобы быть просто человеком.
Он всегда появлялся бесшумно — будто материализовался из клубов теней, что витали по углам «Склепа».
Лицо — бледное, как стены в подвале. Скулы — острые, будто осколки разбитого зеркала. Его волосы — черные, как смоль, собранные в небрежный хвост. Казалось, они впитывали свет, делая его частью своей ядовитой эстетики. Руки — длинные, с тонкими пальцами, которые двигались слишком плавно, будто у него не было суставов. На левой — шрам в форме полумесяца (легенды гласили, что это след от зубов той, что танцевала до смерти).
Одежда — всегда черная. Рубашка с расстегнутым воротом, обнажающая ключицы. Брюки, обтягивающие ноги, будто вторая кожа. Все это делало его похожим на теневую куклу, которую кто-то забыл убрать со сцены.
Голос — тихий, как шелест паутины, но каждое слово впивалось в кожу, как игла.
Запах — бергамот и стальные лезвия.
Юнги не ходил, а скользил, будто его ноги не касались пола.
Его глаза. Говорят, если долго смотреть ему в глаза, можно увидеть отражение того, что он вырвал из тебя. Казалось, он плел свои хореографии не из движений, а из теней, вырванных из самых темных уголков души. Он не смотрел — а прокалывал взглядом, вынимая душу по кусочкам.
Говорили, что Юнги продал душу за искусство. Говорили, что его балетные постановки слишком прекрасны, потому что в них танцуют не только люди.
Когда он смотрел на Лилит, ей казалось, что за его спиной шевелятся тени. Не просто тени – чужие силуэты, повторяющие его движения с опозданием в долю секунды. Будто кто-то невидимый стоит за ним, положив костлявые пальцы ему на плечи.
Он был скульптор боли, ваяющий из человеческих тел шедевры отчаяния и красоты. Его прикосновения, словно лезвие, могли ранить до крови, но вместе с тем дарили освобождение, катарсис, очищение через страдание.
"Искусство требует жертв," — всегда твердил он, и эти слова звучали как проклятие, как обещание.
Он не учил, он ломал, чтобы собрать заново. Или не собрать вовсе.
Он не человек. Он — то, что остается, когда танец заканчивается.
***
Лилит вышла в центр. Паркет под босыми ногами был ледяным, будто выточен из того же обсидиана… В воздухе витал запах меди, пота и чего-то сладковато-гнилого, будто под полом хоронили лилии.
Вейн стояла у станка, сжимая его так, что пальцы немели.
В зале было тихо. Слишком тихо.
Даже дыхание других девушек — а их было ещё пятеро — казалось приглушённым, будто кто-то намеренно заглушал звук.
— Следующая. — голос Юнги разрезал воздух. Без эмоций. Без интонации.
Девушка вышла в центр.
Пол был таким ледяным, будто не деревянный, а вырезанный из чёрного мрамора.
А музыка… Не запись, не рояль — скрипка.
Живая.
Где-то за спиной Лилит стоял музыкант. Его смычок выводил «Лебединое озеро», но…Искаженное. То слишком медленно, то вдруг ускоряясь, будто пластинку намеренно царапали иглой.
— Начните, — приказной тон учителя звучит все громче.
Лилит глубоко выдохнула и приготовилась танцевать.
Plié. Relevé. Pirouette.
Всё идеально.
Но что-то было не так.
Зеркала по краям зала искажали ее отражение — иногда казалось, что там, в глубине, двигается не она, а кто-то другой.
И она чувствовала всем нутром — он смотрит. Не просто оценивает технику, а ждёт. Ждёт, когда она сломается. И иногда — очень редко — в его глазах вспыхивало что-то.
Не свет. Отсутствие света. Будто на мгновение зрачки расширялись, поглощая все вокруг, и в этой черноте что-то шевелилось.
Музыка оборвалась.
Мин двигался сквозь световые решетки, и тени разрывали его тело на части. Он подошел так близко, что из легких разом выбило весь воздух.
— Стоп. — Его тень на стене была выше, чем он сам, и шевелилась будто живая. — Вы. Почему вы вообще здесь?
Вейн не дрогнула.
— Потому что я лучшая.
Ложь. Но признать правду — значило проиграть. Юнги усмехнулся.
— Вы здесь, потому что вам некуда бежать. Лучшие не боятся смотреть в глаза демонам. — Он подошел ближе. — Докажи. Танцуй. Сейчас. Только ты…и то, что ты прячешь.
— Без музыки?
— Без воздуха, если потребуется.
Тишина. Только капающая где-то вода.
Лилит закрыла глаза. И начала.
Без ритма. Без счёта.
Первое движение — резкое, с надрывом. Второе — еще жестче. Она чувствовала, как старые шрамы в душе горят, как будто рана снова начинает кровоточить. Девушка просто двигалась, словно пыталась вырвать из себя хоть что-то.
А Юнги только наблюдал. Не вмешивался. Не останавливал. А Лилит не могла отвести взгляд от него.
Fouetté.
Grand jeté.
Резкая боль в лодыжке. Она споткнулась, но не остановилась. Отчаяние растекалось по телу, смешиваясь с пылью в воздухе. Уголки губ учителя дрогнули – не улыбка, а оскал.
Он знал. И ждал, когда она сломается окончательно.
Но Лилит не остановилась.
Потому что ОН этого хотел.
А еще потому, что где-то в глубине ей нравилось, КАК он смотрит.
С первого мгновения, как он вошел в зал, ее тело отозвалось странной дрожью — не страхом, но голодом. Будто где-то в глубине души проснулось что-то древнее страха.
Последний пируэт. Резкий выдох.
Тишина.
Лилит открыла глаза.
Паркет под ее босыми ногами был липким — то ли от пота, то ли от крови, сочившейся из содранных пальцев. Воздух застыл, словно затаил дыхание.
Но критики не последовало. Ни аплодисментов. Ни едких замечаний. Только черная, как смоль, роза, брошенная у ее ног.
Девушка наклонилась.
Лепестки были холодными, будто вырезанными изо льда, и шевелились при малейшем дуновении — живые или мерещится?
Она подняла голову. Зеркала пустовали — не отражался даже ее силуэт. Двери распахнуты настежь, но никто не уходил. Потому что никого не было — ни Мина, ни других танцовщиц.
Когда Лилит вышла из зала, её догнала Лора Дейн — соперница, но единственная, кто ещё разговаривал с ней после смерти матери.
— Он тебя сломает, — прошептала она, оглядываясь. — Он всех ломает.
Вейн не ответила. Но она чувствовала — что-то изменилось. Что-то проснулось и теперь наблюдает из трещин в зеркалах, из тьмы за её спиной, из глубин её собственного отражения. Не от страха, а, скорее, от желания. Дикого, неуместного, как будто не ее собственного. Словно кто-то внутри нее тянулся к Юнги, шепча: «Он знает. Он видит. Он может вернуть».
Волна жара прокатилась по венам, обжигая изнутри, словно глоток абсента, выпитого на спор с самим дьяволом. Девушка ощутила, как барьеры, которые она с таким трудом воздвигала вокруг себя, начинают трещать под напором этой чужой, но такой манящей силы. Это было похоже на навязчивый мотив старой, запрещенной мелодии, которая звучала в голове, несмотря на все попытки ее заглушить.
Взгляд Юнги — пронзительный и обжигающий, как луч солнца сквозь вековую пыль — казался ключом к давно забытой комнате ее души. Он видел то, что она так отчаянно пыталась скрыть даже от самой себя: искру первозданного хаоса, тлеющую под маской рациональности.
"Он видит," —эхом отдавалось внутри, — "он видит зверя, который спит во мне".
Самое страшное — он это чувствовал тоже.
И девушка выкинет несчастную черную розу, оставленную в память о ее провале, но на следующее утро найдет у себя на подушке — свежую, будто только что сорванную, кроваво-алую. А надпись на зеркале в ванной комнате вдруг сообщит: «Поздравляю. Ты прошла отбор».
Это не конец. Это начало.
Игра, в которой ставка — ее душа. А Юнги — единственный, кто знает правила.