Бездна на пуантах

Эти слова, выжженные на поверхности зеркала, словно тавро на душе, преследовали её, пульсируя в звенящей тишине комнаты. Буквы не стекали, как будто их вывели не пальцем, а чем-то иным – орудием, лишенным человеческого тепла. Может быть, иглой, хирургически точной и безжалостной. Может быть, когтем, хищно впившимся в самую суть её бытия.

Она взмахнула ладонью, в отчаянной попытке стереть наваждение, изгнать зловещее послание. Но тщетно. Слова проступили снова, теперь уже кроваво-красные, словно багряные реки, просочившиеся изнутри стекла, словно кровоточащая рана, открывшаяся в самой реальности. Они пылали, как знамение, как предупреждение, как приговор.

Капли, похожие на застывшие слезы, медленно поползли вниз по зеркальной глади, оставляя за собой алый след, словно агонизирующие сердца, истекающие кровью. Они казались воплощением её страхов, её сомнений, её отчаянной надежды, разбитой вдребезги о ледяную твердь судьбы. И в каждой этой капле отражалось её лицо – искаженное ужасом, бледное, как лунный свет, лицо обреченной.

Она отшатнулась от зеркала, словно от змеи, готовой нанести смертельный укус. Воздух в комнате сгустился, превратившись в липкую паутину, опутывающую её сознание. Вопросы, как стая голодных воронов, терзали её изнутри, выклевывая остатки разума.

Зеркало, словно портал в другой мир, манило и отталкивало одновременно. В его глубине мелькали тени, неясные силуэты, обещающие то ли блаженство, то ли вечное проклятие. "Быть или не быть – вот в чем вопрос", – прошептала она, не отдавая себе отчета в том, что говорит. Шекспировская трагедия ожила в её душе, превратив её в Гамлета, стоящего перед лицом неминуемой гибели.

Она почувствовала, как по спине пробегает ледяной озноб, словно прикосновение самой смерти. "Ты принята", – будто бы прошептал ветер, проникший в комнату сквозь щель в окне. И в этом шепоте она услышала не триумф, а эхо могильного звона. "Дорога в ад вымощена благими намерениями", – всплыла в памяти старая поговорка. И она поняла, что её "поздравление" – не награда, а приговор, подписанный её собственной кровью.
 
***
Первое, что она услышала, переступив порог Академии — тихий звук рояля, разрывающийся на высоких нотах, будто чьи-то пальцы сжимали клавиши слишком сильно.
Лилит остановилась, сжимая сумку с балетками. Холодный мрамор пола леденил босые ноги — она сняла туфли у входа, как того требовали правила.

— Ты опоздала на семь минут.

Голос прозвучал сверху. На изогнутой лестнице, обвивающей фойе, стоял Юнги — в черной водолазке, слишком плотно облегающей руки, в которых он перебирал что-то маленькое и блестящее. Нож для резки струн? Лезвие?

— Пробки, — соврала она.

Юнги медленно спускался, не торопясь. Его шаги не издавали ни звука.

— Вранье. Ты трижды переходила улицу, прежде чем решилась зайти.

Вейн сглотнула. Как он...?

Учитель остановился в сантиметре от нее. Запах бергамота и чего-то металлического — будто он только что держал в руках окровавленные гвозди.

— Меня не интересуют твои страхи. Меня интересует, насколько глубоко они в тебя въелись.

Его пальцы скользнули по ее запястью, нащупывая пульс.

— Вот здесь,— он надавил, заставив ее вздрогнуть, — ты все еще живая. Жалко.

За его спиной зияла дверь в зеркальный зал. Девушка увидела в отражении их двоих — ее, бледную, в просторной серой кофте, его — темного, как пятно туши на чистом листе.

— Разденься.

Лилит замерла.

— Я...

— Ты пришла танцевать. Танцовщица — это тело, а не тряпки. Разденься. Полностью.

Она знала, что это проверка. В академии ходили слухи: Юнги однажды заставил солистку репетировать "Умирающего лебедя" полностью обнаженной, пока та не рухнула без сил.

Ее пальцы дрожали, расстегивая пуговицы.

Мин наблюдал, не помогая. Когда последняя ткань упала на пол, он обошел ее кругом, как хищник.

— Посмотри на себя.

Она подняла глаза к зеркалу.

— Что ты видишь?

— Я...

— Не думай. Говори сразу.

— ... пустоту.

Его губы дрогнули в подобии улыбки.

— Наконец-то правда.

Он подошел сзади, его дыхание обожгло шею. Руки скользнули по ее плечам — не ласка, а оценка материала.

— Ты будешь танцевать до тех пор, пока не начнешь чувствовать. Даже если для этого мне придется сломать тебе ноги.

Лилит закрыла глаза.

В этот момент зазвучала музыка — тревожная, прерывистая.

— Начинай.

И она закружилась в первом, безумном фуэте, зная, что назад пути уже нет.
 
Юнги не смотрел. Он пожирал. Каждый мускул, каждую дрожь, каждый сбившийся вздох Лилит он впитывал, как иссушенная земля — первый дождь после засухи. Её тело, обнажённое до последнего сантиметра, было не просто плотью. Оно стало партитурой, а он — дирижёром, готовым разорвать невидимые нити, связующие её движения воедино.
 
Его взгляд, словно рентген, проникал сквозь кожу, касался костей, обжигал внутренности. Он искал её суть, её слабость, её тайну, вырисовывал в своем воображении карту её уязвимости. Лилит была для него открытой книгой, написанной на языке тела, и он, жадный до знаний, готов был прочесть её от корки до корки, запоминая каждую букву, каждый символ.

Она чувствовала его взгляд, как прикосновение, как легкий бриз, скользящий по разгоряченной коже. Он вызывал мурашки, заставлял сердце биться чаще, а кровь — быстрее бежать по венам. Лилит знала, что она — под прицелом, что он видит её насквозь, но вместо страха она испытывала странное, волнующее предвкушение. Это было похоже на танец со смертью, где каждый шаг мог стать последним, но отказаться от него было невозможно.

"Я – твой грех, твой соблазн, твое проклятие",  — казалось, шептали её изгибы, предлагая себя в жертву его голодному взгляду. "Возьми меня, вкуси меня, и ты познаешь истину, о которой так долго мечтал".

Зал замер.

Последний звук скрипки растворился в воздухе, оставив после себя звенящую тишину, наполненную лишь тяжёлым дыханием Лилит. Она стояла, согнувшись пополам, пальцы впивались в собственные бёдра, оставляя багровые следы на бледной коже.

Юнги не аплодировал.
Он двигался к ней медленно, как хищник, уверенный в своей добыче.

Его пальцы вцепились в её мокрые от пота волосы, запрокидывая голову назад.

— Ты почти что-то почувствовала, да? — его голос шершавый, будто он годами не пил воды.

Лилит не ответила.

Только прикрыла глаза, когда его большой палец провёл по её нижней губе, раздвигая их, заставляя её открыться.

— Смотри на меня.

Она послушалась. И увидела в его глазах то, что заставило её содрогнуться.

Голод. Настоящий. Животный. Тот самый, что заставляет хирурга смаковать момент первого разреза. Тот, что побуждает таксидермиста поглаживать свежеснятую кожу.
Мин прикусил собственную губу до крови, вкушая ее гораздо острее, чем если бы это была ее плоть.

— Танцуй! — Гаркнул Юнги, оттолкнув её от себя с силой. Лилит полетела вперёд, словно сорвавшаяся с древка змея, и едва удержалась на ногах. — Танцуй, как одержимая. Как будто каждая клетка твоего тела горит в пламени! Танцуй, как будто от каждого твоего движения зависит чья-то жизнь.

Она затанцевала. И это был уже не танец, а экзорцизм, агония, пытка. Каждое па, каждый пируэт вырывался из неё, словно проклятие. Она кружилась, как волчок, забыв о гравитации, о боли, о здравом смысле. Она стала воплощением хаоса, бурей, ураганом, сметающим всё на своём пути. Она была подобна волчку, опьянённым вином страдания, крушащей всё вокруг себя в безумном экстазе.

— Больше экспрессии! Покажи мне свою боль! Свою ярость! Свою похоть! —  кричал учитель, — Дай мне увидеть тьму, что скрывается в твоей душе! — Его слова были подобны ударам хлыста, подгоняющим её вперёд, заставляющим выкладываться без остатка. Он был палачом и одновременно творцом, мучителем и вдохновителем.

И она танцевала для него, отдавая ему себя целиком и полностью. Она стирала себя, растворялась в музыке, в движении, в боли. Она становилась лишь эхом его воли, тенью его желаний, игрушкой в его руках. И в этом добровольном подчинении, в этом полном отречении от себя она вдруг почувствовала что-то новое, что-то пугающее и завораживающее одновременно. Она почувствовала…свободу.

Обессиленная Вейн упала на пол, не в силах пошевелиться. Тело горело, словно в огне, а в голове клубились обрывки мыслей и чувств. Она лежала, как выброшенная на берег рыба, глотая воздух и не понимая, где она, кто она, зачем она здесь. В этот момент Юнги подошёл к ней и, наклонившись и едва касаясь, заправил прядь волос за ухо.
 
Лилит лежала, и мир вокруг неё плавал, словно подёрнутый дымкой. Запах пота, пыли и чего-то терпкого, почти металлического, щекотал ноздри. Она чувствовала, как пульсирует каждая мышца, как бешено стучит сердце, отбивая ритм безумного танца в ушах. Мин стоял над ней, как мраморная статуя, невозмутимый и отстранённый, словно наблюдатель жестокого спектакля. Его глаза горели холодным пламенем, в них отражалась лишь тень её агонии и его триумфа.

Она попыталась подняться, но тело не слушалось, словно чужое, выброшенное на произвол судьбы.
 
 — Ты почти там. Ещё немного, и ты станешь той, кем должна быть. — В его голосе она услышала не похвалу, не сочувствие, а предвкушение. Он ждал её падения, он жаждал её сломать, чтобы потом слепить из неё что-то новое, что-то совершенное, что-то…дьявольское.
 
— Вставай, — прозвучал его голос, тихий, но пронзительный, как удар металла о стекло. — Вставай и танцуй. Покажи мне, что ты готова отдать всё ради искусства. Покажи мне свою душу, обнажённую и беззащитную.
 
Эти слова были подобны раскалённым иглам, вонзающимся в её сознание, заставляя кровь кипеть в венах. Она чувствовала, как тьма, которую он требовал, поднимается из глубин её существа, оплетает её, словно ядовитый плющ.

И она снова затанцевала. На этот раз это был танец отчаяния, танец борьбы, танец падшего ангела, пытающегося взлететь. В каждом движении сквозила боль, гнев и страстное желание вырваться из этой клетки, созданной им, из этой клетки, созданной ее собственными страхами. Она извивалась, как раненая птица, пытающаяся оторваться от земли, как пламя, стремящееся вырваться из плена углей.

— Ещё! Больше! — рычал Мин, его голос превратился в хриплый шепот. — Разорви себе грудь! Выпусти наружу зверя! Пусть он закричит!
 
И она кричала. Не голосом, а всем своим телом, каждым своим движением. Она стала воплощением его безумных фантазий, его тёмных желаний. Она была его марионеткой, его игрушкой, его отражением. И в этом отражении она увидела не себя, а лишь пустую оболочку, готовую наполниться любой тьмой. Она стала тем самым дьяволом, которого он так жаждал создать.
 
Пока учитель наблюдал за Лилит , его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы ран.
"Сломайся", — думал он, наблюдая, как её дыхание становится всё более прерывистым. "Умоляй меня остановить это"...

Но девушка молчала. Это и бесило его, и возбуждало одновременно.
Юнги медленно и плавно, словно вовсе не касаясь пола ногами, подошел к танцовщице, наслаждаясь ее взглядом — затуманенным от боли.
 
От боли и чего-то еще.
 
Его рука скользнула вдоль женской шеи вниз, останавливаясь на груди.

— Твоё сердце бьётся так, будто хочет вырваться, — он надавил, заставив её вздохнуть резко, почти болезненно.

— Ты этого хочешь?  

— ...да.

Он усмехнулся.

— Врунья.

Его ладонь ушла ниже, обхватывая её талию, притягивая к себе так резко, что её голое тело вплотную прижалось к его одежде.

Ткань царапала кожу. Металлическая пряжка ремня впивалась в бедро.
— Ты дрожишь, — прошептал он, проводя языком по линии челюсти. — Но не от страха.  

Его ладонь скользнула ниже, пальцы впились в округлость бедра, заставляя ее резко вдохнуть. Пряжка ремня оставила алый след на нежной коже – крошечную метку, первую из многих.

Вейн закусила губу, чтобы не застонать.

Его пальцы замерли у основания её горла, ощущая бешеный пульс под тонкой кожей.
Ладонь скользнула по её коже, едва касаясь, но оставляя после себя след из мурашек. Ткань его рубашки грубо терлась об её обнажённые бёдра — намеренно неудобно, намеренно раздражающе. Лилит почувствовала, как соски напряглись от этого контакта, и ненавидела себя за эту предательскую реакцию тела.

— Скажи мне правду, — его голос стал мягким, что было страшнее крика. Пальцы нарисовали медленные круги чуть выше линии бикини, заставляя её живот непроизвольно сократиться. — Ты боишься или ждёшь? Хочешь убежать?

Её дыхание стало прерывистым. Он уловил это, и уголки его губ дрогнули в едва заметной усмешке.

— Не отвечай.

Его руки внезапно сомкнулись на её запястьях, прижимая их к холодному зеркалу. Она почувствовала, как его тело прижалось к её спине — твёрдое, напряжённое. Что-то твёрдое упиралось ей в поясницу, и она зажмурилась, пытаясь не думать об этом.

— Я прочту ответ здесь, — он провёл ногтем по нижней части живота, оставляя розовую полосу, — на твоей коже. — Его пальцы скользнули под край её трусиков, лишь на мгновение, но достаточно, чтобы ноги дрогнули.
Колено мужчины втиснулось между её бёдер, создавая мучительное давление. Не достаточно, чтобы удовлетворить, но достаточно, чтобы заставить её бедра непроизвольно сжаться.

— Каждая твоя реакция, — он наклонился ближе, губы коснулись её шеи, — каждая капля пота, — язык обрисовал контур её уха, — дрожь в коленях — они говорят громче слов.
 
— Покажи мне, — его голос стал грубым, почти хриплым, — как сильно ты лжешь.  

Одна рука все еще сковывала ее запястья за спиной, другая – медленно, мучительно медленно поднималась по внутренней стороне бедра.

— Господин...  

— Тише.  

Его палец резко врезался в запретную нежность, заставив ее выгнуться.

— Вот она, — он усмехнулся, ощущая влагу на кончиках пальцев, — твоя правда.  

Лилит зажмурилась, но он тут же грубо взял ее за подбородок:

— Смотри.  Не смей закрывать глаза.
Зеркала вокруг отражали их со всех сторон – ее покрасневшее лицо, его темную фигуру за спиной, эти предательские пальцы, которые...

— Нет!  

Она дернулась, когда его пальцы стали двигаться все быстрее и быстрее.

— Ты же хотела этого, — он наклонился, впиваясь зубами в плечо, — своим ложным "да".  
Каждое движение его руки было расчетливым – то невыносимо медленным, то резким до боли. Она кусала губу, но стоны все равно вырывались наружу.

— Вот так, — он ускорился, чувствуя как ее тело напрягается, — танцуй для меня.  

Ее ноги дрожали, колени подкашивались, но он крепко держал ее, не позволяя упасть.

— Я...  

— Не вздумай кончать.

Юнги резко отстранился, оставив Вейн прижатой к зеркалу, дрожащей от неразрешённого напряжения. Её губы были влажными от частого дыхания, а между ног назойливо пульсировало.
— Ты знаешь, что будет дальше? — он наклонился, его губы коснулись её уха.

— Нет.

— Ври лучше.

Его зубы впились в мочку, заставляя её вздрогнуть.

Руки схватили её за запястья, закрутив за спину одним резким движением.

— Ты будешь кричать. Ты будешь умолять. Ты будешь ненавидеть меня.

Его колено раздвинуло её ноги, заставляя потерять опору.

— Но ты не остановишься... Сегодня — только урок, — поправил рукава Юнги, наблюдая, как её зрачки расширяются от ярости и чего-то ещё. — Завтра ты попросишь сама.

На пороге он обернулся:

— Не трогай себя, пока я не скажу. Это приказ.

Дверь закрылась с тихим щелчком. Зеркало треснуло под пальцами девушки.
Вейн рухнула на ледяной пол. Её тело трясло, губы горели, а между ног пульсировало так, будто её коснулись раскалённым железом. Она подняла дрожащую руку, коснулась своих губ и поняла одну простую вещь.

Он прав. Она не остановится. Даже если это убьёт её.
 
***
 
Юнги.
 
Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, но я не ушел. Прислонился к холодной стене коридора, впервые за долгие годы позволяя себе дрожать.

Она. Ее кожа все еще горит на моих пальцах. Я чувствую ее запах — смесь дешевого мыла из академического душа и чего-то неуловимо своего, только ее. Как смешно — пытаться смыть с себя индивидуальность этими серыми кусками щелочи.

Я сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль должна была вернуть ясность. Не помогло.

Ее дыхание... Этот предательский звук, когда она пыталась сдержать стон. Я слышал, как слюна наполняет ее рот, как горло сжимается. Она думала, что скрывает. Идиотка. Тело никогда не лжет.

Я провел языком по зубам. До сих пор чувствую ее вкус — соль и что-то горькое. Страх? Нет. Ожидание.

Мои пальцы помнят, как дрожали ее бедра. Как пульсировала кожа на внутренней стороне... Нет! Я резко выпрямился.

Это не должно было случиться. Не так. Не сейчас. Я собирался сломать ее, а не...

В кармане нашлась черная роза. Последняя. Я раздавил бутон в ладони, вдыхая аромат тления. Шипы впились в кожу. Хорошо. Теперь хорошо.

"Завтра", — пообещал я пустому коридору. Завтра я вырежу эту слабость из себя. Ножом. Огнем. Ее болью. Я заставлю ее ненавидеть меня так сильно, что это сожжет все остальное. И если для этого мне придется разорвать ее на части, тем лучше.


Я уже чувствую, как мои пальцы сжимаются вокруг ее горла. Как она бьется. Как умоляет.
Как... Нет. Я встряхнул головой. В академии всегда холодно, но сейчас мне жарко. Это опасно. Я повернулся к двери, за которой осталась она. Одна. Дрожащая. Прекрасная в своем бессилии.
Я ушел, но недалеко. Никогда недалеко. Потому что игра только начинается. А я — не тот, кто проигрывает.
Особенно когда ставка — ее душа