Лицо - последняя граница.
Лицо – последняя граница .Лилит заметила это в третий раз.
Его пальцы всегда холодные, всегда точные сжимали ее запястья, впивались в бедра, обвивали шею. Но никогда, никогда не касались ее лица.
Как-то раз, во время очередной тренировки, когда он прижал ее к зеркалу, дыхание обжигало кожу, а его ноготь оставил кровавую царапину на ключице, она намеренно запрокинула голову, подставив горло.
— Дерзко, — прошипел он, пальцы тут же сомкнулись на хрупких костях.
Но когда ее прядь волос упала на щеку, он не откинул ее.
— Почему вы не трогаете мое лицо? — выдохнула она, чувствуя, как его хватка мгновенно стала жестче.
Юнги замер. В зеркале его отражение выглядело почти растерянным.
— Ты слишком много говоришь.
— Вы боитесь увидеть, что я живая?
Его пальцы дрогнули.
— Я боюсь грязи, — резко ответил он, отступая. — а твои слезы – самые грязные вещи на свете.
Но Лилит уже знала – это ложь.
Она научилась замечать моменты между.
Когда он думал, что она без сознания, когда зеркала не отражали его спину, когда музыка заглушала звуки – он дышал иначе.
После особенно изнурительного урока, когда ее ноги подкосились, а в глазах потемнело, она упала на пол, притворившись, что не слышит его шагов.
Юнги стоял над ней.
И тогда – глубокий вдох.
Не злорадный. Не удовлетворенный.
Усталый.
Его пальцы сжались в кулаки, сухожилия на руках напряглись, будто он сдерживал что-то.
— Вставай, — прозвучало резко, но без привычной ярости.
Лилит приподнялась на локтях, уловив мельком тень в его глазах.
— Вам больно? — прошептала она.
Он замер.
— Когда вы это делаете. Вам тоже больно?
Его лицо стало каменным.
— Ты сломана. Галлюцинируешь.
Но она видела.
Он дышал глубже.
***
Однажды ночью, когда академия погрузилась в сон, а зеркала в зале стали черными отражениями, Вейн застала его в пустом классе.
Он сидел на полу, спиной к стене, пальцы медленно сжимали и разжимали что-то маленькое – серебряную цепочку.
— Вы не спите, — сказала она, не вопрос, а констатация.
Юнги даже не вздрогнул.
— Ты тоже.
Она села напротив, не боясь.
— Почему вы ненавидите прикосновения к лицу?
Тишина.
Потом – неожиданно честный ответ:
— Потому что лица врут.
— А тела?
— Тела кричат правду.
Она протянула руку, едва не коснувшись его щеки.
Он не отстранился.
Но и не позволил.
— Кто вас научил бояться? — спросила Лилит.
Юнги рассмеялся – звук был как треск льда.
— Ты хочешь меня спасти?
— Нет.
— Я хочу понять, как сломать вас.
Тишина.
— Продолжай наблюдать, Лилит.
И ушел, оставив ее с новой загадкой.
***
Лилит решила проверить границы.
На следующей
репетиции, когда Юнги в очередной раз наклонился, чтобы поправить ее руку в
позиции, она намеренно повернула голову.
Его пальцы,
скользившие по ее запястью, замерли в сантиметре от ее щеки.
— Не двигайся, —
его голос звучал слишком ровно, словно он говорил сквозь зубы.
Но она двинулась.
Ее нос едва коснулся его ладони.
Юнги отпрянул, как
от ожога.
— Ты что, не чувствуешь боли? — прошипел он, но в его глазах было нечто другое.
Не ярость.
Паника.
Паника в его глазах была подобна всполохам северного сияния, мгновенно озарившим ледяную пустыню его обычного самообладания. Девушка словно сорвала покров с глубоко запрятанного страха, который он тщательно оберегал.
"Черт возьми,
что она творит?" - пронеслось в голове Юнги. Касание ее кожи опалило его
сильнее, чем прикосновение к раскаленному углю. Он отдернул руку, словно от
ядовитой змеи, но отравляющее вещество уже проникло в кровь. "Она играет с
огнем, и этот огонь сожжет нас обоих".
Внутри бушевал
ураган противоречивых чувств. Ярость от ее неповиновения смешивалась с
головокружительным желанием, которое он отчаянно пытался подавить. Держись,
Юнги, держись, - твердил он себе. - Не дай ей увидеть, как ты слаб. Не дай ей
понять, что она может сломать тебя одним прикосновением.
В ее глазах он увидел отражение собственной паники, и это было хуже всего. Она знала. Она знала, что пробила брешь в его броне, что за маской ледяного профессора скрывается человек, способный на безумства. И это знание давало ей власть.
Лилит не отступила. В её взгляде плясали искры вызова, словно она намеренно подливала масла в полыхающий костер его внутреннего смятения.
— Пропасть? — прошептала она, и этот шепот резанул слух, как хруст льда под ногами.— Или всего лишь тень, которую мы сами рисуем?
Её слова были подобны лезвию, скользнувшему по натянутой струне его самоконтроля. Юнги почувствовал, как эта струна вот-вот лопнет, обнажив дикую, неукротимую мелодию, которую он так долго сдерживал. Он знал, что должен остановить её, пока эта мелодия не превратилась в оглушительный хаос.
— Ты не знаешь, о чем говоришь, — прорычал он, отступая на шаг. — Это игра, Лилит. Опасная игра, в которой ты обязательно проиграешь.
Но она не испугалась. Напротив, в её глазах вспыхнул азарт охотника, почуявшего добычу.
— Может быть, — ответила она, медленно приближаясь. — Но разве не в опасности вся прелесть игры?
Он отступал.
Шаг за шагом.
Спиной к зеркалу, которое отражало его первое за много лет поражение — не физическое, а куда более опасное. Эмоциональное.
Лилит шла за ним, неспешно, как хищница, знающая, что добыча уже в ловушке.
— Ты боишься? — спросила она, и в голосе не было насмешки. Только любопытство.
Юнги почувствовал, как что-то внутри него рвётся.
— Я не боюсь.
— Тогда почему отступаешь?
Он резко остановился, и она почти врезалась в него.
— Потому что ты не понимаешь, во что ввязываешься.
— Объясни мне.
— Нет.
Она рассмеялась – звонко, почти бесстрашно.
— Ты боишься, что если объяснишь, я пойму тебя слишком хорошо?
Его пальцы впились в её плечи, но не для того, чтобы причинить боль. Чтобы удержать.
— Ты играешь с чем-то, что не сможешь контролировать.
— А ты?
Он замолчал.
Лилит почувствовала, как его дыхание стало неровным.
— Ты хочешь, чтобы я остановилась? — прошептала она, наклоняясь ближе.
— Да.
— Врёшь.
Её губы едва коснулись его — не поцелуй, а намёк на него.
Юнги вздрогнул, но не оттолкнул.
— Ты не знаешь, что делаешь.
— Тогда покажи мне.
И в этот момент зеркало за его спиной треснуло.
Тонкой змейкой, будто сама реальность дала слабину.
Он обернулся, и Лилит увидела в его глазах то, что он так тщательно скрывал.
Страх.
Не перед ней.
Перед тем, что она разбудила.
Юнги медленно повернулся к ней.
— Нет.
Его рука скользнула по её шее, пальцы вплелись в волосы.
— Это только начало.
И прежде чем она успела что-то сказать, он притянул её к себе, слив их губы в настоящем поцелуе.
Грубом.
Безумном.
Лилит не сопротивлялась.
Она ответила.
И где-то в глубине, за трещинами в зеркалах, зашевелились тени...
Тишина, повисшая в комнате после этого разрыва, была оглушительнее грома. Лилит видела в зеркалах отблеск своего собственного смятения, но и триумф, пробивающийся сквозь маску надменности. "Homo homini lupus est" («Человек человеку волк»), – прошептали они, и она почувствовала, как звериная сущность, доселе дремавшая в глубине, просыпается, требуя свободы. Юнги же, казалось, застыл на грани – между яростью и отчаянием, между желанием уничтожить и потребностью быть спасённым. В его глазах плескалось отражение адского пламени, словно он сам был падшим ангелом, низвергнутым с небес гордыни.
"Что посеешь, то и пожнешь", – вторили зеркала, и Лилит поняла, что сорвала запретный плод, вкусила горечь познания, и теперь ей предстоит расплачиваться за свою дерзость. Комната дышала напряжением, словно перед бурей. Каждый предмет, каждое отражение казалось живым, наблюдающим за ними, ожидающим развязки этой драмы. Зеркала стали свидетелями их грехопадения, летописцами их страстей, и теперь они, словно судьи, выносили свой безмолвный вердикт.
Девушка чувствовала, как паутина страха сковывает ее движения, как голос разума тонет в океане первобытных инстинктов. Она понимала, что Юнги – не просто мужчина, а воплощение хаоса, стихийная сила, способная разрушить ее тщательно выстроенный мир. "Quis custodiet ipsos custodes?"(«Кто устережёт самих сторожей?»), – вопрошали зеркала, и Лилит осознала, что никто не сможет защитить ее от самой себя, от той тьмы, что живет внутри.
Юнги сделал шаг вперед, и этот шаг был подобен шагу в пропасть. Его взгляд прожигал ее насквозь, словно лазер, обнажая все ее слабости и уязвимости. "Veni, vidi, vici" («Пришел, увидел, победил»), – прошептали зеркала, и Лилит почувствовала, как ее воля сломлена, как она готова сдаться на милость победителю. Но в глубине души еще теплилась искра сопротивления, последний шанс вырваться из этого плена страсти.
Лилит подняла голову, встретившись взглядом с Юнги. В ее глазах уже не было страха, только вызов. "Alea iacta est" («Жребий брошен»), – прошептали зеркала, и игра началась заново. Игра, в которой победитель получит все, а проигравший потеряет себя навсегда.