Пастух.
Воздух в заброшенном корпусе застыл, густой и сладковатый, как испорченный мед. Лилит смотрела на свою тень, отброшенную на стену с шевелящимися символами. Она была не просто темным пятном — у тени были слишком длинные пальцы, и они медленно сжимались и разжимались, живя собственной жизнью.
«Ты становишься собой», — эхом звучали в голове слова Юнги.
Она подняла руку. Тень повторила движение, но ее пальцы изогнулись неестественно, когтисто. Шрам на запястье ответил тупой, глубокой пульсацией, будто второе сердце.
— Они не просто питаются нами, — сказала она вслух, и голос ее звучал чужеродно, с новыми, низкими обертонами. — Они… лепят нас. Из наших же страхов. Из нашего стыда.
Юнги наблюдал за ней, прислонившись к косяку. Его золотые глаза были полуприкрыты, на лице — маска усталого равнодушия, но уголок рта подрагивал.
— Страх — это глина. Желание — вода. Без воды глина трескается, — он оттолкнулся от стены и сделал шаг к ней. — Ты научилась не бояться боли. Теперь учись желать того, что они могут тебе дать.
Он протянул руку, и на его ладони лежал осколок зеркала, внутри которого копошилась черная, маслянистая тень.
— Возьми.
Лилит почувствовала, как по спине пробежал холодный трепет. Не страх — предвкушение. Она коснулась осколка. Кожа едва коснулась поверхности, но изображение в нем тут же изменилось. Теперь это было небо, усыпанное звездами, но звезды были не белыми, а кроваво-алыми, и вместо ровного свечения они пульсировали, как язвы.
— Что это?
— Карта, — прошептал Юнги. — Один из Узлов. Место, где завеса особенно тонка. Он находится здесь, в нашем мире.
Осколок впился ей в палец, впиваясь в плоть. Лилит вскрикнула, но было не больно — было так, будто в ее вены ввели чистейший адреналин. Мир вспыхнул, заиграл новыми красками. Она увидела энергетические следы на стенах — призрачные нити, оставленные «ими». Услышала шепот из вентиляции — не слова, а сами эмоции, зависть и тоску других «спящих».
— Где? — выдохнула она, глядя на звездную карту у себя под кожей.
— В часовне старого университетского парка. Той, что заброшена еще с позапрошлого века.
***
Часовня стояла в глубине парка, заросшая плющом, словно старая рана, которую природа пыталась залатать. Дверь была заколочена, но доски сгнили и отпали сами собой. Внутри пахло влажной землей, тленом и… жасмином. Сладкий, удушливый аромат висел в воздухе, не вязался с разрухой.
Лилит шагнула внутрь, и ее нога провалилась во тьму. Пола под ногами не было. Она падала несколько мгновений, пока не приземлилась на что-то упругое и живое. Вокруг загорелся свет — не электрический, а органический, исходящий от грибов, растущих на стенах. Они пульсировали мягким фиолетовым сиянием, отбрасывая движущиеся тени.
Она была в склепе. Гробницы, сложенные вдоль стен, были вскрыты. Но не людьми. Каменные крышки были разорваны изнутри.
Юнги стоял рядом, его лицо в призрачном свете спор казалось высеченным из мрамора.
— Здесь был один из первых, — сказал он. — Тот, кого ты называешь «Марком». Он вышел отсюда, чтобы найти тебя. Чтобы разбудить.
Из темноты между гробниц послышался шорох. На нее смотрели десятки пар глаз. Не золотых, как у Юнги, и не черных, как в ее кошмарах. Они были цвета выцветшей бирюзы, выгоревшей на солнце. И в них читалась не злоба, а бесконечная, всепоглощающая жалость.
Одна из тенеподобных фигур отделилась от стены и сделала шаг вперед. Она была почти человеческой, но ее конечности были слишком гибкими, а движения — плавными, как у морского существа.
— Дитя пробуждения, — прошептало существо, и его голос был похож на шелест листьев. — Ты пришла за ответами. Но ответы — это крючки, на которые ты подцепишь саму себя.
Лилит почувствовала, как шрам на руке засветился ярче. Фиолетовый свет грибов погас, сменившись ее собственным, голубым сиянием.
— Кто вы? — спросила она, и ее голос больше не дрожал.
— Мы — Отвергнутые. Те, кто предпочел голод в тени пиршеству в свете. Мы не едим. Мы помним.
Существо указало на Юнги дрожащим, почти прозрачным пальцем.
— Он привел тебя к нам как жертвоприношение. Чтобы утолить их голод и укрепить себя. Он — Пастух. А ты — агнец.
Лилит обернулась к Юнги. Он не стал отрицать. В его золотых глазах читалось лишь холодное любопытство, будто он наблюдал за экспериментом.
— Правда? — спросила Вейн.
— Правда — это то, что делает нас сильнее, — ответил он. — Они говорят правду. Их правда — это голод и память. Моя правда — это сила и наслаждение. Выбирай, чья правда тебя сформирует. Чью глину ты примешь.
Он сделал шаг к ней, и его тень на стене взметнулась, огромная и крылатая.
— Стань не жертвой, Лилит. Стань охотницей. Со мной.
Отвергнутый зашептал снова, и в его голосе послышалась настоящая боль.
— Он предлагает тебе стать тем же монстром. Останься с нами. Мы научим тебя помнить. Мы покажем тебе, кем ты была до...
Юнги рассмеялся. Звук был похож на ломающиеся кости.
— До? До не было ничего! Только сон. Я предлагаю ей проснуться!
Лилит смотрела то на одного, то на другого. Голубой свет, исходящий от нее, становился ярче, начал мерцать, переливаясь в такт ее сердцебиению. Она подняла руку и посмотрела на шрам. Он больше не был шрамом. Теперь это был глаз. Изумрудный, с вертикальным зрачком, как у кошки. Он смотрел на Юнги, на Отвергнутого, видел их суть — невыносимый голод одного и вечную скорбь другого.
— Я... — начала она, и голос ее был уже не ее, а хором, эхом всех ее отражений. — Я не агнец. И не охотница.
Она повернула ладонь, и луч изумрудного света ударил в каменный пол склепа. Камень расступился, как вода, и из трещины полезли… руки. Десятки рук, сотни, сплетенные из тьмы и лунного света. Они тянулись не к Отвергнутым и не к Мину. Они тянулись к ней.
— Я — дверь, — сказала Лилит. И улыбнулась. — И я решаю, кого впустить.
Девушка стояла в центре рождающегося урагана из теней. Руки, выходящие из разлома, были холодными и горячими одновременно, их прикосновения оставляли на ее коже узоры, похожие на иней и ожоги. Они не причиняли боли — они писали на ней новую историю.
— Ты не понимаешь, что делаешь, — голос Отвергнутого дрожал, но теперь в нем слышался не страх, а благоговейный ужас. — Ты не дверь. Ты ключ. А ключ можно сломать или потерять.
Юнги молчал. Его золотые глаза были прикованы к изумрудному оку на ее запястье. В них впервые за все это время читалось не расчетливое любопытство, а настоящий, животный шок. Его тень на стене металась, будто пойманная в ловушку.
— Ты... — начал он, и его голос сорвался. — Что ты сделала с нашей связью?
Лилит повернула к нему голову. Зеленый зрачок на ее руке сузился, впиваясь в него.
— Я перерезала ниточки, Пастух. Ты водил меня, как марионетку, смешивая мое желание с твоей волей. Больше нет.
Она щелкнула пальцами. Негромко. Но пространство ответно щелкнуло в ответ, как лопнувшая струна. Юнги отшатнулся, схватившись за грудь. Из его полуоткрытых губ вырвался черный, как смоль, дым.
— Ты не можешь просто так... Это необратимо! — прохрипел он.
— Ничего необратимого нет, — ответила она, и ее голос звучал эхом из разлома. — Есть только сила. А ее у меня теперь больше.
Она посмотрела на Отвергнутых. Их глаза были полны слез из жидкого света.
— Вы хотели спрятать меня. Сохранить. Как реликвию. Но я не вещь.
Вейн сделала шаг, и руки из бездны последовали за ней, сплетаясь в подол из живого мрака, в корни, уходящие в иные миры. Она прошла мимо Юнги, и ее плечо едва коснулось его плеча. Этого было достаточно. Его отбросило к стене с такой силой, что каменная кладка треснула. Он осел на пол. Больше не бог, не хищник — а просто избитый, растерянный мужчина с потухшим взглядом.
Отвергнутые отступили в тень, растворяясь в ней, как испуганные дети. Их шепот пронесся по склепу: «Королева Разлома… Мы предупреждали…»
Лилит поднялась по невидимой лестнице, которую ее новые «руки» строили под ногами из сгустков тьмы и света. Она вышла из склепа не через дверь, а через потолок — камень расступился перед ней, как завеса.
Она оказалась в парке. Но мир вокруг был иным. Деревья были пронзены жилами из черного стекла, а с неба, вместо солнца, сиял гигантский, пульсирующий изумруд — точная копия глаза на ее руке. Это был Зеркальный город, но теперь он отражал не ее страхи, а ее волю.
По аллее навстречу ей шел Марк. Тот самый. Но не оболочка. Его форма была нестабильной, края размыты. Он был живым воплощением самого понятия «приманка».
— Они послали меня, — сказал он, и его голос был пустым, как эхо в банке. — Чтобы договориться.
Лилит остановилась. Руки из бездны замерли, готовые в любой миг разорвать гостя.
— Те, кто по ту сторону. Те, кто смотрит. Они говорят, ты нарушила Равновесие. Пастух был их инструментом. Ты сломала инструмент.
— Что они предлагают? — спросила Лилит, и зеленый глаз на ее руке прищурился с насмешкой.
— Вернись. Позволь стереть эту... аномалию, — Марк указал на ее шрам-глаз. — И они оставят тебя в покое. Ты будешь жить обычной жизнью. Забудешь.
Лилит рассмеялась. Ее смех был похож на звон разбивающихся зеркал.
— Забыть? Я только начала вспоминать.
Она посмотрела на свое отражение в черном стекле ближайшего дерева. Ее отражение было королевой с короной из сплетенных рук и мантией из ночи. Оно улыбнулось ей.
— Передай им, — сказала Лилит, возвращая взгляд на Марка. — Что я не вернусь в стадо. Если они хотят меня остановить... пусть придут сами.
Марк кивнул, и его форма начала распадаться, как мокрая бумага.
— Они придут. Они уже идут.
Юнги, прижатый ногами к почве словно приклеенный, смотрел на «королеву» не с шоком, а с горьким, пронзительным пониманием. Он видел не ее силу — он видел пустоту в ее глазах. Ту самую пустоту, которую он когда-то поклялся заполнить.
— Нет, Лилит, — его голос был сорванным, хриплым. Он заставил себя сделать шаг вперед, противясь давящей мощи. — Это не ты решаешь. Это Оно. Оно говорит твоим голосом.
Она повернула к нему голову. Взгляд был стеклянным, бездушным.
— Ты боишься, Пастух? Потерял свою овечку?
— Я не боялся тебя сломленной. Я не боюсь тебя сильной. Но я боюсь… потерять тебя в этом тумане, — он был всего в двух шагах, его золотые глаза пылали, пытаясь прожечь дыру в мороке, опутавшем ее разум. — Я будил тебя, чтобы ты видела! Чтобы ты выбирала! Не для того, чтобы ты стала рабой другой воли, более древней и голодной!
Он резко выдохнул, и из его губ вырвалась струйка черного дыма — та самая «связь», что он когда-то установил. Но теперь это была не нить контроля, а последний якорь.
— Ты думаешь, это сила? — он кричал почти, его голос сорвался на шепот. — Это пожирание! Оно съест твой страх, твою боль, а потом доберется до всего остального! До воспоминаний о матери. До запаха лаванды на свитере. До того, как ты впервые испугалась темноты в детстве. Оно оставит только раковину, которая будет повторять: «Я — дверь»!
Его слова, как раскаленные иглы, пронзили толщу тумана в ее сознании. На миг в ее глазах мелькнуло что-то знакомое — испуг. Чей-то детский испуг. Ее испуг.
Руки из бездны затрепетали, отступив на сантиметр.
— Молчи… — прошипела она. В ее голосе послышалась трещина.
— Нет! — Юнги рванулся вперед, не обращая внимания на то, как темная энергия обжигает его кожу. Он схватил ее за лицо, заставив смотреть на себя. — Ты не дверь. Ты не королева. Ты — Лилит. Ты просыпаешься с привкусом меди во рту и ненавидишь запах роз. Ты боишься темноты, но прячешь это. Ты смотришь на меня и не знаешь, ненавидеть тебя или...
Он не договорил. Его большой палец провел по ее щеке, сметая воображаемую слезу. И в этот миг изумрудный глаз на ее запястье моргнул. Не с ненавистью. С болью.
Грохот. Свет погас. Руки из бездны рухнули обратно в разлом, который сомкнулся с тихим стоном. Лилит, обычная, хрупкая Лилит, без короны и сияния, грузно опустилась на колени. Она дышала прерывисто, всхлипывая.
— Я... я слышала их голоса... Они были такими громкими... Они обещали... что боль прекратится...
Юнги опустился рядом, обняв ее. Его руки дрожали.
— Боль не прекращается. К ней просто привыкаешь. Или находишь того, кто поможет ее нести.
***
Он привел ее не в общежитие, а в свою квартиру — стерильную, минималистичную, где единственными признаками жизни были стопки старых книг и темные пятна засохшей смолы на подоконнике. Дверь закрылась с тихим щелчком, отсекая внешний мир.
Лилит стояла посреди комнаты, все еще дрожа крупной, внутренней дрожью. Воздействие морока ослабло, оставив после себя чувство опустошенности и стыда. Она смотрела на свои руки, будто впервые видя их.
— Я... я чуть не... — голос сорвался, превратившись в шепот.
— Не ты, — жестко прервал Юнги. Он снял с нее промокший свитер, движения были резкими, но пальцы, коснувшиеся ее плеч, оказались на удивление бережными. — Это не была ты. Запомни.
Он принес большое полотенце и, не спрашивая, начал вытирать ее мокрые волосы. Она не сопротивлялась, позволив ему это, как ребенок. Его прикосновения были якорем в бушующем море ее разума.
— Они говорили со мной, — прошептала она, уткнувшись лбом в его грудь. Ткань его футболки была грубой и реальной. — Голоса… Они были такими логичными. Они говорили, что это единственный способ стать сильной. Чтобы больше никогда не бояться.
Юнги откинул ее голову, заставив посмотреть на себя. В его золотых глазах не было ни капли снисхождения, только суровая правда.
— Страх — это не слабость, Лилит. Это инстинкт самосохранения. Тот, кто не боится, — уже мертв. Или стал орудием. Ты хочешь быть орудием?
Она покачала головой, и по ее щеке скатилась предательская слеза. Он смахнул ее, и его пальцы задержались на ее коже, обжигающе теплые.
— Я не чувствовала ничего, — призналась она, и ее голос дрогнул от ужаса перед этим воспоминанием. — Когда я сказала «я — дверь»… внутри была просто… пустота. Как будто меня и не было.
— Ты была, — он сказал это с такой железной уверенностью, что она невольно поверила. — Ты боролась. И ты услышала меня.
Он повел ее в душ. Оставил одну, но дверь не закрыл, давая понять, что он рядом. Горячая вода смывала с кожи грязь склепа и липкий налет чужой воли. Когда она вышла, завернутая в слишком большой для нее халат, пахнущий им — дымом и чем-то горьким, травяным, — он ждал ее с кружкой горячего чая.
Она сделала глоток. Сладкий и острый вкус обжег язык, вернув ощущение реальности. Он усадил ее на диван и сел рядом, так близко, что их колени соприкасались.
— Что теперь будет? — спросила она, глядя на темный экран телевизора, в котором смутно отражались их силуэты.
— Теперь ты будешь спать, — сказал он. — А я буду искать способ убедиться, что ЭТО больше не повторится.
— Они снова придут?
— Да. Но в следующий раз мы будем готовы.
Он поймал ее взгляд и вдруг мягко коснулся ее запястья — там, где под кожей пульсировала тень шрама.
— Боль не прекращается, Лилит, — повторил он свои слова из склепа. — К ней привыкаешь. Или находишь того, кто поможет жить с ней.
Она посмотрела на его руку, покрывающую ее шрам, затем на его лицо. И впервые за этот вечер в ее глазах не было ни страха, ни отчаяния, а лишь тихая, изможденная решимость.
— Я не хочу привыкать, — тихо сказала она. — Я не хочу становиться пустой.
Он не ответил. Просто обнял ее, и она не отстранилась. Она позволила ему притянуть ее голову к своему плечу, и там, в тишине его квартиры, под мерный стук его сердца, ее наконец отпустило напряжение. Дрожь утихла. Она не чувствовала себя в безопасности — это было бы ложью. Но она чувствовала себя под защитой. Это было достаточно.
***
Юнги стоял у окна, глядя на ночной город. Он был измотан до глубины души. Его план провалился. Он хотел сделать ее сильной, способной постоять за себя в мире, где за каждым углом прячется тень. Он хотел закалить ее страх в горниле их странной связи. Но вместо стали он получил хрупкий лед, готовый треснуть под давлением настоящего Мрака.
«Они» не просто наблюдали. Они ждали удобного момента, чтобы подчинить. И он, своими руками, поднес им ее на блюдечке.
Он сжал кулаки. Эти эмоции, и это чувство... Глупое, иррациональное, человеческое чувство. Оно появилось где-то между ее испуганным взглядом и ее упрямым желанием выжить. Оно мешало ему быть безжалостным Пастухом. И теперь оно же заставляло его искать способ спасти ее.
Он подошел к шкафу, отодвинул груду книг и достал оттуда маленькую, запечатанную воском шкатулку из черного дерева. Внутри, на бархатной подкладке, лежал высохший, серебристый цветок.
Лунный Лютик. Цветок, растущий только в зонах разлома, но питающийся не тьмой, а отраженным светом — памятью о свете. Последнее противоядие. Последний шанс.
Он посмотрел на спящую Лилит. На ее лицо, на котором застыла гримаса детского страдания. Ту самую Лилит, которая боялась и все равно шла вперед. Ту, в которой он нуждался. Ту, которую полюбил, хоть и панически отвергал эту мысль.
Мин положил цветок обратно. Он знал, что делать. Риск был чудовищным. Он мог уничтожить и тень, и ту, что за ней пряталась. Но другого пути не было.
«Я верну тебя, — беззвучно пообещал он. — Я зажгу для тебя свет, даже если мне придется сжечь для этого себя».