Аурелия
Сегодня я — драгоценность, выставленная напоказ. Мне отведена роль — сиять, ловить взгляды и ненавязливо напоминать присутствующим, что я уже достаточно взросла, чтобы меня рассматривали как потенциальную невесту. Но я не жажду этого света. Я не хочу быть чьей-то добычей.
Потому что сегодня выбирают не меня — сегодня выбираю я.
Все видят перед собой вежливую, сдержанную, безупречно воспитанную девушку. Никто даже не догадывается, что эта учтивость — лишь тщательно отполированная броня. Есть одна-единственная правда, что отличает меня от всех, кто собрался в этом зале, — мысль, которую я ношу в себе, как яд:
Я ненавижу своего отца. Свою семью. И свою кровь.
Мой отец, маркиз Гийом де Вилье, стоит у подножия огромной мраморной колонны, словно хищник, выбирающий, кого укусить первым. Свет люстры скользит по его медово-русым волосам, а серые глаза режут зал кусками — кого можно использовать, кого сломать, кого стереть в пыль. Улыбка застыла на его лице, но я знаю: это не улыбка — это демонстрация зубов.
Рядом с ним — его средний сын, Арман. Единственный в нашей семье, кто не пошёл в отца. Русые волосы, карие глаза, мягкие черты... словно из другого дома. Он внимательно слушает собеседника, держит бокал за ножку, будто боится неловким движением разбить стекло. Он вечно старается всё сделать правильно. Всё, чтобы угодить отцу. Но, как обычно, этот бедняга почти ни в чём не способен достичь желаемого.
Мой взгляд, скользя по толпе — осторожно, хищно, как учили стены дома, где я выросла, — ищет первенца отца. Того, кого терпеть тяжелее всего.
И я нахожу его.
Этьен уже успел прилипнуть к какой-то светлоглазой красавице, склоняясь так близко, что его губы почти касаются её щеки. Его голос — это сладкое шёпотное зелье, пахнущее дешёвым обманом, — снова льётся в чьё-то доверчивое ухо. Он улыбается, как ангел. Но я вижу волка под кожей.
Я невольно сжимаю губы и двигаюсь дальше — почти вдоль стены, тихая, незаметная, лишь бы никто лишний не задел меня взглядом. Здесь — моё поле боя. Мужчины — фигуры. Пешки, кони, офицеры, пара ферзей...
И только один может стать королём.
Пустая карточка для записи партнёров теплеет в моей ладони. Она будто мой маленький манифест.
Я всматриваюсь в лица, в движения, в осанку мужчин, подбирая лучшую партию для собственной игры.
— Мадемуазель, какое удовольствие видеть вас! — долетает приветствие какого-то кавалера.
Чёрт.
Меня всё-таки заметили.
— И мне, месье, — отвечаю я, опуская ресницы и плавно приседая в реверансе — движением, отточенным до звонкого блеска, без единой ошибки, как подобает дочери маркиза.
В мыслях я уже определяю его место среди претендентов. Но он — не тот, кто мне нужен, и я не трачу ни секунды, чтобы запомнить его имя.
— Надеюсь, вечер будет для вас удачным. — Моя улыбка формальна, взгляд холоден — ровно настолько, чтобы он понял: здесь нет ни намёка на большее.
Я медленно подхожу к столу, пальцами касаюсь гладкой ножки бокала и поднимаю его — словно это единственная опора во всём зале. Мимолётное разочарование пробегает по мне: здесь нет ни одного мужчины, чье общество было бы достойно меня сегодня. Кто бы мог подумать, что выбрать себе пару окажется так сложно?
Край бокала касается моих губ; я делаю маленький глоток. Горечь растекается по языку тенью, и я едва заметно морщусь. Молча ставлю бокал назад — будто ничего не произошло.
Глаза сами скользят по залу — сердце ищет того, кто мне нужен.
И вот он появляется.
Герцог де Монтреваль входит в зал, опоздав почти на час, словно время ему подчиняется. Тёмный костюм сидит на нём идеально, как всегда. Тёмные волосы, тёмные карие глаза... холодные, внимательные, опасные. Его походка изящна, но под ней скрыта властность. Взгляд кажется равнодушным — но это маска, которую носят лишь те, кто привык приказывать.
Я замираю. Смотрю. Измеряю его взглядом.
Делаю несколько шагов вперёд, оставаясь сбоку, в полутени. Мне хочется разглядеть его лучше — уловить его мысли, эмоции, распознать, подходит ли он для той роли, что я готовлю для него.
И вдруг — он замечает меня. Наши глаза — мои серые, его тёмные — сталкиваются, словно клинки.
Вот ты где... мой король.
— Что это ты тут прячешься, сестрёнка? — слышится знакомый голос. Этьен. Конечно. Только он способен появиться в самый неподходящий момент. — Нет пары на танец? Неужели мне придётся спасать твою репутацию и пригласить тебя первым?
Я даже не оборачиваюсь. Перекатываю карточку между пальцами и лишь потом медленно говорю:
— Мой первый партнёр уже определён. Как и последний. Так что твоя жалость мне ни к чему.
Я делаю шаг вперёд — прямой, смелый. И не успеваю удивиться, как герцог в ту же секунду идёт мне навстречу. Наши траектории сходятся, и впервые за вечер уверенность дрожит.
Я собиралась подойти к нему первой. Подобрать слова. Услышать его имя из его собственных уст. Но он опережает меня — так, будто охотится вовсе не он, а я. И это сбивает с толку.
Он останавливается передо мной. Лёгкий наклон головы, протянутая рука — и холодный, чистый голос:
— Маркиза де Вилье... Позволите пригласить вас на танец?
— Герцог де Монтреваль... к вашим услугам. — Я медленно протянула ему руку и мягко вложила её в его ладонь.
Мелодия растеклась по залу, как тёплый мёд, и я легко скользнула в его объятия. Его рука легла мне на талию — тёплая, но сдержанная. Он вёл так уверенно, что на миг показалось: я танцую не с мужчиной, которому принадлежит четверть королевства, а со своей учительницей танцев.
Я подняла глаза и тихо начала разговор:
— У меня есть к вам дело.
Уголок его губ дрогнул, будто он нашёл новую занятную игрушку.
— Неужели влюбились? — Прошептал он тем самым лёгким, дерзким шармом, который одновременно раздражал и тянул.
Я едва улыбнулась, окинув его взглядом так, словно изучала забавного зверя.
— Если для того, чтобы с вами поговорить, нужно влюбиться... — я мягко выдержала паузу, смакуя слова, — то мне вас искренне жаль. Должно быть, в вас влюблена уже половина королевства.
О, как он это проглотил! Бровью не повёл, но мышцы на скуле едва дрогнули. Красивый укол. Точный. Он принял его достойно — как настоящий мужчина. Но не ответил.
— У меня есть предложение, от которого, уверена, вы не найдёте в себе смелости отказаться. Но прежде... подарите мне честь быть вашей партнёршей в последнем танце этого вечера.
Когда музыка замолкла, он отпустил меня слишком быстро, словно обжёгся. Я едва не расхохоталась — настолько очевидным был этот импульс.
Я сделала шаг вперёд и тихо, почти ласково сказала:
— Я не кусаюсь, месье де Монтреваль. Просто хочу кое-что вам предложить.
И только потом поняла, как это прозвучало. Его взгляд дрогнул. Я поспешно добавила — тихо, но твёрдо:
— Не подумайте лишнего. Всё в рамках приличия.
Хищная напряжённость в нём ослабла — будто зверю дали понять, что нападать никто не собирается.
— Тогда сначала ваше предложение, — произнёс он неторопливо. — А потом я решу, заслужили ли вы последний танец.
Ах ты... он умел играть.
Я уже хотела продолжить, но взгляд сам упал на отца. Он стоял у колонны, как строгий коршун, видящий каждый мой вдох. Читать его лицо было легко: ещё одно слово — и дома меня ждёт не бал, а допрос.
Я медленно вдохнула, повернулась к герцогу и, не скрывая искорки между строк, сказала:
— Сад. У фонтана. В половине десятого.
Я развернулась — плавно, гордо, будто это был не запрос, а приказ, — и оставила его стоять посреди зала, с едва ощутимым шлейфом моего аромата и обещанием, которое, я была уверена, теперь застряло у него между рёбер. Мне нужно было разжечь в нём любопытство. Что ни говори, а первое впечатление — валюта, которую тратят лишь раз.
Бал тянулся, словно пережёванная карамель, что никак не хочет сойти с языка. Золото люстр, запах духов, тихие смешки — всё сливалось в однообразный гул, от которого хотелось либо скрыться, либо уснуть посреди зала. Но я выбрала третий путь: изображать живой интерес ко всему и ко всем, лишь бы не остаться без дела.
Я вписывала имена в свою танцевальную карточку так быстро, что могла бы соревноваться с писарями его величества. Кто бы ни подошёл — молодой человек с чересчур узким воротом, седой барон с винным дыханием, застенчивый юноша, которому я едва не сломала ногу на повороте, — все они получали свои несколько минут со мной. Мне было всё равно. Главное — чтобы мою руку не перехватил отец. Иначе пришлось бы слушать его угрозы и нравоучения, которые сжимают горло хуже корсета.
И, упаси Боже, снова оказаться рядом со своими братьями — скользкими, как только что вылупившиеся черви.
Но настоящим испытанием был не бал. И не танцы. И не родственники.
Настоящим испытанием был сам герцог.
Он смотрел на меня. Я чувствовала это кожей — так же, как ощущаешь чьё-то присутствие в темноте. Он раз за разом бросал взгляды — неторопливые, изучающие, будто пытался разгадать, какую тайну я прячу под вежливой улыбкой. А я делала вид, что не замечаю, хотя сердце каждый раз совершало маленький, но предательский скачок.
Что он думал — не знаю. Но по глазам было видно: он зацепился. Попал в сети, которые я расставила с упорством опытного рыбака.
Моя золотая рыбка. Пусть блестит, играет, делает вид, что держит всё под контролем — но крючок уже под его кожей.
Время до нашей встречи таяло. И чем ближе подходил час, тем сильнее давление ложилось мне на плечи. Я прокручивала возможный разговор снова и снова, будто репетировала решающую сцену спектакля. Честно говоря, от самой мысли хотелось вдохнуть глубже, чем позволял корсет.
Был бы другой путь — я бы бросилась к нему не раздумывая. Но жизнь не оставила мне дороги без терний. Остался только один вариант.
Герцог.
Мой последний, единственный выход. Моя надежда, моя ставка и мой риск. Всё, что я могла — это надеяться, что он не откажет. Ведь у нас один и тот же враг.
Зал уже захлёбывался музыкой, голосами и блеском. До встречи оставалось совсем немного, и каждый удар оркестра бил мне по нервам. Я выскользнула из толпы, едва наклонившись к баронессе и прошептав, что мне нужно свежего воздуха.
Я шла не спеша, время от времени оглядываясь, чтобы убедиться, что моё исчезновение не заметила семья.
Двор был залит серебром луны. Холодный воздух коснулся оголённых ключиц. Я направилась к фонтану, где вода тихо шептала свою музыку. Некоторое время я просто стояла и дышала. Ожидание всегда тяготит сильнее, чем любой взрывной разговор — и сейчас оно давило мне на грудь, как чужая ладонь.
Чья-то тень мелькнула сбоку — и я напряглась, но это был не он. Пара влюблённых, заметив меня, остановилась и тихо удалилась искать другой укромный уголок.
Я осталась одна. И, что хуже всего, — одна со своими мыслями.
Ну и что? Если он не придёт — не конец света. Я найду другого. Ведь кому-то я буду полезна. Кто-то захочет имени маркизы де Вилье. Кто-то... другой.
Я почти убедила себя в этой лжи и вздохнула, собираясь вернуться, когда тьма передо мной сжалась — и кто-то сделал шаг вперёд.
Герцог.
Он встал так близко, что граница между нами исчезла. Скрестил руки на груди — перекрыл мне путь так явно, что я поняла: это не просто жест. Это предупреждение. В случае проигрыша я бы точно не смогла отступить.
— Вы понимаете, что такие встречи опасны для вас, маркиза де Вилье, — его голос упал между нами резко, как лезвие. — Или вас в вашем доме этому не учили?
Похоже, он решил отыграться за то, что я сказала ему во время танца. Но я была готова к худшим словам.
Я сделала шаг — такой маленький, что он и не двинулся, но почувствовал.
— Мне нужно сказать вам кое-что важное.
Но он не дал мне договорить: коротко рассмеялся — без радости и без презрения. Так смеются мужчины, которые уже разгадали игру и считают её мелочной.
— Вы влюбились в меня, — бросил он, поворачиваясь ко мне спиной. — А я только трачу время, слушая маленькую дурочку с большими мечтами.
В груди всё замерло — не от обиды, а от ярости. Я предполагала, что он уйдёт. Но не сейчас.
— Ваша светлость, — произнесла я ровно, и он, хоть и повернулся ко мне спиной, слышал каждое слово, — я предлагаю вам месть моему отцу.
Он остановился мгновенно, будто наткнулся на невидимую стену. Плечи напряглись, стали шире, тяжелее. Сжатые кулаки побелели. Он медленно повернулся. И на миг мне показалось, что будь я мужчиной — уже лежала бы у его ног с разбитой челюстью.
— Не смейте играть со мной в те же игры, что и ваш отец, — его голос был низким, опасным, словно буря за секунду до удара.
Я глубоко вдохнула, но не отступила, хотя всё тело кричало об этом.
— Я не играю, — сказала я твёрдо. — Ни с вами, ни против вас.
Лунный свет падал на его лицо, превращая его в статую — холодную, безжалостную. Он отвернулся, провёл ладонью по затылку, будто пытаясь снять злость вместе с напряжением, и снова посмотрел на меня. Его умение владеть собой поражало. Я видела, как он надевает маску — благородную, ровную, спокойную — ту, что носят все аристократы.
— Я хочу оставить свою семью, — произнесла я. — Но сама сделать этого не могу. У меня нет ничего: ни денег, ни настоящей защиты, ни голоса. Я — не мужчина.
Он бросил насмешливый взгляд.
— И при чём здесь я?
— Вы дадите мне титул. А значит — свободу. А я дам вам то, чего вы желаете больше всего. — Я выдержала паузу. — Возможность отомстить моему отцу...
Возможно, чтобы получить его согласие, мне стоит напомнить ему, почему его отношение к нашему роду пропитано ненавистью? Даже если я и сама не знаю её причины.
Его лицо изменилось — не полностью, но тень подозрения стала гуще.
— Вы хотите предать собственного отца? Невероятно.
— Вы и сами знаете, что он давно перестал быть чьим-либо отцом, — прошептала я. — Он лишь титул и яд. Вы знаете это лучше других.
Он вздохнул — не с облегчением, а с усталостью.
— Я не верю ни одному де Вилье, — сказал он жёстко. — Ваш род — змеиное гнездо. Отвернёшься — и уже чувствуешь, как одна обвилась вокруг ноги.
Это был намёк на меня. Я молчала — спорить было бессмысленно. Он прав. Кто, как не я, это знает?
— Вы не убедите меня, маркиза, — продолжил он. — Я не стану вашим орудием.
Я судорожно вдохнула, почувствовав, как шанс уходит. Мой шанс. Моё спасение.
— Тогда позвольте мне доказать, — сказала я тихо, но каждое моё слово звучало острее прежнего. — После возвращения с бала я отправлю вам письмо. С доказательством. Очень важным. Точным. Тем, что изменит ваше решение.
Он склонил голову, разглядывая меня так, будто я только что предложила ему нечто... опасное, но пугающе заманчивое.
— Если ваше доказательство окажется подделкой... — медленно произнёс он.
— Тогда я сама приду в ваш дом и стану вашей пленницей, — ответила я. — Так вы сможете шантажировать моего отца.
Но, в таком случае, я потеряю возможность спасти себя.
Эта мысль обожгла меня.
Моё обещание повисло между нами, как удар грома. Герцог смотрел на меня ещё мгновение. Долгое, тягучее, почти мучительное.
И затем тихо, ровно сказал:
— Пришлите письмо.
И ушёл в темноту.
А я осталась стоять у фонтана, чувствуя, как луна ложится мне на плечи — холодный, молчаливый свидетель нашей опасной сделки.
Я повернулась к воде и опустила взгляд в колышущуюся поверхность. В дрожащем отражении луны я увидела своё лицо — мёд волос, серые глаза, нос, губы — черты, беспощадно повторяющие моего отца. Ни намёка на мать. Ни тени её облика. Лишь он. Отвратительное отражение.
Я отвернулась.
Лёгкий летний ветер коснулся плеч, взметнул волосы. Я невольно поёжилась и обхватила себя руками, будто так можно согреться. Пора было возвращаться.
— Это ещё не провал, — прошептала я, шагая обратно в зал. — У меня есть ещё один козырь... последний.
У дверей меня встретил хмурый Этьен. Ему не нужно было говорить — я уже знала, что случилось.
— Где ты шлялась? — Прошипел он.
Я спокойно вдохнула, стряхнула с платья невидимую пыль и надела свою привычную маску спокойствия.
— Мне нужен был воздух, — холодно ответила я и обошла его.
Отец стоял недалеко — его взгляд тут же вцепился в меня, острый и ледяной, будто пробивающий насквозь.
— Вы искали меня, отец? — Тихо спросила я, хотя в горле стояла тошнота.
— Аурелия, где ты, чёрт возьми, шаталась? — Прошипел он, прикрываясь улыбкой.
Он умел злиться красиво — так, что никто не замечал. Кроме моих братьев, которые знали правду и радостно подставляли меня, лишь бы сохранить собственную шкуру.
— Мне стало душно, — грустно сказала я. — Я чуть не упала в обморок. Вы ведь не хотели бы, чтобы я рухнула перед всеми присутствующими?
Он промолчал, но я увидела, как напряглась его челюсть — этого было достаточно.
Герцога в зале уже не было. Он ушёл раньше. Ему позволено — его светлость может всё. Значит, мне оставалось лишь пригласить другого партнёра на танец.
— Отец, — сказала я ровно, — не потанцуете ли со мной мой последний танец сегодня?
Он довольно хмыкнул:
— Я же говорил, что без меня ты не справишься даже с простым балом. Женщины...
Слизняк, — подумала я, чувствуя, как подступает тошнота, когда его рука коснулась моей.
Музыка вновь наполнила зал. Мы вышли в центр, и взгляды всех остановились на нас. Его рука была холодной, как камень, а движения — резкими. Я танцевала ровно, тихо, улыбаясь, будто мне это нравилось. Для остальных мы выглядели безупречной парой — отец и дочь, благородство и гармония.
Правду знали лишь мы.
Когда музыка стихла, я сделала реверанс. Он — поклон. И сразу отвернулся, будто меня и рядом не было.
Бал стремительно подходил к концу. Люди прощались, выходили, искали свои кареты. А герцога я так и не увидела.
Карета подвезла нас к особняку, и мы вошли в холл. Отец остановился у лестницы, даже не снимая перчаток.
— Завтра ты не завтракаешь, — сказал он ровно, почти буднично. — Это твоё наказание за то, что исчезла без моего разрешения. Запомни.
Мне захотелось ударить его чем-нибудь тяжёлым. Или ударить себя — чтобы перестать чувствовать это кипение внутри. Но я лишь склонила голову.
— Простите, отец. Я признаю свою вину, — сказала я и сделала реверанс.
Только повернувшись к коридору, я почувствовала вкус крови — я слишком сильно прикусила свою губу.
В покои я шла тихо, с прямой спиной и ледяной яростью в груди. Ни слезинки. Только гнев — острый, тихий, обоснованный, растущий во мне каждый день.
Войдя в комнату, освещённую дрожащим светом нескольких свечей, я сняла перчатки и отдала их служанке, что молча ждала моего возвращения. Я даже не помнила её имени. Да и зачем? Мои служанки исчезали так же быстро, как появлялись — стоило отцу лишь поднять бровь.
За годы их сменилось, наверное, уже два десятка. А я давно привыкла к этому.
Она — нынешняя — продержалась почти месяц. Почти рекорд. Работала чётко, молча, аккуратно. Мне это нравилось. Отцу — тем более.
Я села за стол, достала перо, чернила и лист бумаги с мешочком песка. Ведь я обещала написать письмо.
В ящике лежало кое-что ещё — наконечник стрелы. Герцог должен понять, почему я отправляю ему его.
Когда-то я случайно прочитала письмо, адресованное моему отцу. Я тогда вошла в его кабинет лишь за бумагой — она была мне нужна, чтобы дописать сонату. Отца там не было, но на столе лежало открытое письмо, которое сразу привлекло мой взгляд. Я узнала печать — письмо от молодого герцога Дэмиана де Монтреваль.
О нём давно ходили слухи среди молодых девушек и не только их: юный, умный, холодный, словно лёд, и при этом поражающе красивый. Он занял место отца в совсем нежном, молодом возрасте, виртуозно управляет землями, людьми и всем поместьем.
Как-то я слышала, что старший сын покойного герцога погиб на охоте, когда Дэмиану было всего двенадцать, а родители позднее погибли во время шторма, возвращаясь во Францию.
Говорили, что он должен был сопровождать их, но накануне путешествия подвернул ногу — и родители были вынуждены оставить его дома.
Похоже, удача улыбнулась ему... если это вообще можно назвать удачей. Из всей семьи остались лишь он и его младшая сестра — Вивьен, младше его на целых шесть лет. Так что вряд ли это счастливая случайность.
Мой взгляд невольно скользнул по строкам. Там не было ничего, кроме угроз: намёков на разоблачение какого-то мерзкого поступка моего отца и упоминания стрелы с тремя собаками на клейме. Я тогда сразу узнала о какой идет речь — о той самой, что уже давно спрятана у меня.
В том, что отец способен на подлость, я никогда не сомневалась, но даже не представляла, какой именно преступный след может раскрыть обычная стрела.
Я взяла холодный металл в пальцы и внимательно разглядела вырезанные фигуры — любимых псов маркиза де Вилье. У него было много таких же... но однажды он вернулся с охоты и приказал заменить все. А старые — отдать ему.
Одну я тогда оставила себе. Тайно, за его спиной. Это была моя личная память.
В детстве я очень любила отцовских гончих. У него были две суки и один кобель — Фов, Марго и Филио. Они были чудесными. Верными. Добрыми.
Пока он не застрелил всех троих в один день — лишь потому, что одна из них имела неосторожность укусить его за руку, когда они грызлись между собой за кусок мяса, которым он их дразнил.
Я помню, как долго плакала по ним... и как долго молча ненавидела его за это. А он лишь сказал, что они «не были достойны такого хозяина, как он».
Мне стало холодно от этих воспоминаний.
Я написала письмо кратко — ровно настолько, насколько нужно, чтобы понял только тот, кому оно предназначено.
Ваше Сиятельство,
Вы просили вес, способный склонить чашу. Полагаю, я посылаю именно то, что повлияет на Ваше решение...
Я держу свои обещания.
Всегда.
— Маркиза Аурелия де Вилье
Я ещё раз взглянула на металлический наконечник стрелы — не имею ни малейшего понятия, зачем он ему, но если именно он способен убедить его склониться на мою сторону, то у меня нет иного выбора, кроме как отправить его без лишних вопросов.
Я вложила его в письмо, сложила лист и поставила печать нашего дома — волчью.
Позвав служанку, я протянула ей конверт.
— Отнеси это немедленно. Герцогу де Монтреваль. Никто не должен увидеть. И... — я и сама не понимала, откуда взялись эти слова, но тихо прошептала, — будь осторожна.
Я вовсе не была к ней привязана. Я ведь никогда ни к кому не привязывалась. Но что-то во мне заставило произнести именно это. Может, человечность, которую я давно похоронила. А может... какое-то предчувствие.
Она молча кивнула и вышла.
А я осталась в тишине комнаты, где дрожали огоньки свечей. И только теперь почувствовала, насколько сильная усталость нависла надо мной.