Дэмиан
Утро раскололо тишину едва слышным шорохом. Слуга положил на стол письмо, поклонился и незаметно растворился за дверью. Я коснулся конверта — что-то в его весе показалось неправильным. Слишком тяжёлый.
Печать сама подсказала мне имя отправителя — маркиза, конечно же.
Внутри, между тонкими листами бумаги, лежал наконечник стрелы. Холодный. Гладкий. С выгравированными псами. Я знал эту резьбу лучше, чем собственный почерк.
Одного прикосновения к металлу хватило, чтобы давняя картина снова развернулась в моей голове — ясная, будто вчерашний вдох.
Запах хвои. Острый ветер. Смех. Господи, как же они тогда смеялись — взрослые, пьяные от свободы, от дикого полевого азарта.
Низкое утреннее солнце растягивало тени копыт так, будто они были длиннее самих коней.
А он... Анри. Мой старший брат. Свет, воплощённый в человеке. Тот, кому даже ветер уступал дорогу. Он протянул мне арбалет, положил свои сильные тёплые пальцы поверх моих — и я вдруг почувствовал себя кем-то... значительным. Будто и я однажды смогу стать таким, как он. Сильным, храбрым и свободным.
— Держи ровно, Дэмиан, — рассмеялся Анри и весело подмигнул. — И всегда дыши спокойно... даже когда сердце обезумело.
Я улыбался, но в голове уже вынашивал план, как буду проситься на охоту вместе с ним. Я уже видел себя скачущим рядом, преследующим ту же добычу, что и брат, наперегонки — кто первый, тот и победитель.
Анри готовил своего коня спокойно, уверенно, почти непринуждённо, словно родился уже с уздечкой в руках. Утренний свет скользил по его фигуре, ловил каждую серебристую ниточку в золотистой шерсти коня, бликовал на полированном дереве арбалета. Он стянул длинные тёмные волосы лентой, чтобы ни одна прядь не лезла в глаза.
Я стоял чуть в стороне — застряв между желанием подойти ближе и страхом показаться назойливым. Но Анри сам подошёл — словно лёгкий солнечный луч, который всегда появлялся вместе с ним, куда бы он ни пришёл. Он наклонился, потрепал меня по волосам ладонью в своих любимых коричневых кожаных перчатках — от них пахло конём — и уже через мгновение легко, почти птичьим взмахом, взлетел в седло.
Он поправил перчатки. Одним уверенным движением проверил арбалет и закинул его за плечо. Затем обернулся ко мне, улыбнулся — той беззаботной братской дерзкой улыбкой, что разжигает в душе маленькую зависть.
— Поймаю что-нибудь такое, что отец ещё неделю будет говорить только обо мне, — подмигнул он и поправил шляпу.
В его голосе звучала победа, которая ещё не случилась, но он её уже ощущал. Охота была для Анри не просто забавой — она была соревнованием, где он неизменно видел себя первым. И я тоже, всегда, считал его первым во всём. Кто, если не Анри, мог привезти домой трофей больше, лучше, внушительнее, чем у других?
— Останешься здесь и присмотришь за родителями, — бросил он буднично, так, будто я всё ещё мальчишка, которому дают «важное поручение», лишь бы не мешался под ногами. А я ведь надеялся на другое — на место рядом с ним.
— Я тоже хочу на охоту! Ты же учил меня! Я справлюсь, вот увидишь! — Выкрикнул я, едва удерживая бешено колотившееся сердце. — Ты не можешь оставить меня здесь!
— Ещё не время, Дэми, — сказал он. — Ты слишком мал.
Но я тогда уже чувствовал, что давно могу стоять с ним наравне — возможно, поэтому и не удержался от мерзких слов:
— Ты только делаешь вид, что всё знаешь лучше! А на самом деле... ты просто глупец!
Эти слова потом долго жгли мне горло.
Когда взрослые уехали в лес, я сделал вид, что направляюсь к друзьям. На деле же я нашёл первое попавшееся седло, первого свободного коня, что был не привязан, и уже мчал следом. Сердце прыгало быстрее копыт моей лошади.
А потом — резкое движение под кустами. Заяц выскочил прямо под ноги, так внезапно, что конь встал на дыбы и рванул в сторону. Я не удержался — пальцы соскользнули с поводьев, и в следующее мгновение я уже летел вниз. Упал на бок, но весь удар пришёлся на руку. Она сразу откликнулась острой болью — горячей, неприятной, мгновенно пробравшей до самого локтя. Я прижал её к груди, пытаясь подняться, сдерживая слёзы и тонкий, почти детский всхлип, который рвался из горла.
Передо мной тянулся лес — высокий, тёмно-зелёный, чужой до мурашек. Я шёл почти вслепую, потому что в голове стучала лишь одна мысль: найти Анри. Ветви хлестали по плечам, дышать было трудно, рука ныла так, что хотелось сесть и завыть, но я упрямо двигался вперёд.
Я блуждал между деревьями, пока впереди не раздался лай собак. Сердце подпрыгнуло. А затем я услышал голос. Голос моего брата.
Я застыл. Хотелось развернуться и бежать, но ноги сами понесли меня ближе. Я осторожно ступал по сухим листьях, как воришка, который не хочет, чтобы его услышали, и наконец спрятался за большим колючим кустом. Чуть раздвинул ветви, чтобы видеть лучше...
Анри стоял в тени деревьев прямо перед каким-то всадником. Лица я не видел — лишь тёмный силуэт и длинный чёрный плащ, который дёргался на ветру, словно живой. И я вдруг понял: я подслушиваю что-то, куда мне лучше бы не лезть... но отвести взгляд я уже не мог.
— Закройте свой рот, маркиз, — голос брата прозвучал холодно, но под льдом кипела настоящая ярость. — И не играйте с моим терпением. Я не буду вашим союзником.
Всадник напрягся, пальцы на поводьях сжались.
— Ты должен был поддержать меня! — Сорвался он, голос взвился до резкого крика. — Ты — будущий герцог! Весь совет ждёт твоего слова, а ты снова рушишь мои планы, как капризный мальчишка!
Анри даже не дрогнул.
— Я прекрасно знаю, чем вы заняты на самом деле, маркиз, — произнёс он ровно, но с такой холодной властностью, словно сжимал горло этому маркизу одними словами. Напряжение было таким, что холодок пробежал по моей спине. — Так что впредь тщательно подбирайте выражения. Терпение — не то, чем стоит пренебрегать в моём присутствии.
Маркиз что-то рявкнул в ответ. Грубо, резко. Потом ещё. И ещё. Лес будто содрогался.
А затем случилось то, чего я не могу забыть до сих пор.
Свист воздуха.
Стрела.
Глухой удар — тело брата откинуло назад, словно из него выбили душу.
Я хотел закричать. Побежать. Броситься к нему. Но вместо этого рухнул на колени в мягкий мох и зажал рот ладонью. Слёзы текли сами, не слушаясь меня.
Маркиз спрыгнул с коня, сделал несколько шагов. Я увидел его лицо лишь на миг — резкое, тёмное, с хищным, холодно-выверенным взглядом.
Маркиз Гийом де Вилье.
Анри ещё дышал. Я слышал его хрип. Видел едва заметное движение грудной клетки.
Маркиз наклонился так близко, что их тени слились в одну. Он что-то прошептал — тихо, мерзко, будто выплёвывал в ухо яд. А затем... просто провёл клинком по его горлу. Спокойно. Ровно. Так, словно резал не человека, а несчастного зайца в чаще.
Я перестал дышать вместе с братом. Будто мои лёгкие тоже перерезали тем же движением. Тело налилось камнем — я даже не помню, как оказался лицом в холодной земле. Я был живым трупом, боявшимся шевельнуть пальцем, чтобы его не заметили.
Маркиз работал над телом, как мясник. Я слышал каждый звук — как ткань рвётся коротким влажным хрустом... как лезвие входит в плоть, будто в перезревший фрукт... как он сопит от усилия и вполголоса мурлычет какую-то детскую песенку, будто этот процесс доставлял ему удовольствие. От этого пения у меня кожа превращалась в лёд. Я лежал так близко, что чувствовал запах крови — тёплый, металлический, удушливый.
Когда он выдернул из тела стрелу, я услышал, как он вытирает её об одежду моего брата — легко, буднично. Затем — сухой треск, когда он переломил древко и швырнул обломки в кусты. Потом — тишина.
Он задержался ещё на минуту, приводя место в порядок, превращая моего брата в жертву какого-то хищного зверя. В этом было что-то не просто жестокое — неестественное, как будто он писал картину. Будто наслаждался ею.
Когда маркиз наконец ушёл, я долго не мог пошевелиться. Ноги были ватные, руки — ледяные, сердце — маленькая испуганная птица. Лишь когда лес поглотил его шаги, я подтянулся к дереву, ухватился за корни и поднялся.
Я не хотел смотреть. Господи, не хотел. Но посмотрел.
И меня сразу вывернуло. Казалось, что наружу вышло всё нутро. Тело Анри... было изуродовано. Разорвано так, что действительно выглядело, будто на него набросился дикий зверь. Если бы я не видел правды — поверил бы.
Меня нашли ближе к вечеру — на том же месте, сидящего на земле, бледного, как привидение. Я не произнёс ни звука. Решили — шок. И маркизу это понравилось. Он не знал наверняка, что я видел, но весь вечер следил за мной, пока лекарь осматривал руку. Мне было двенадцать. Всего лишь двенадцать...
После этого я молчал почти два года. Вообще не произносил ни слова.
А когда наконец заговорил — было уже слишком поздно... поздно для любых слов. Те, кому я мог бы что-то доказать, кому хотел что-то сказать... уже не могли меня услышать.
Мир, который когда-то был наполнен голосами, смехом, спорами — исчез. И остались только мы двое: я и маленькая Вивьен, которая доверчиво держала меня за пальцы, даже не подозревая, что теперь я — всё, что у неё есть. А она — всё, что осталось у меня.
Я выдохнул, словно сбрасывал с себя старую грязь, и оттолкнул воспоминание назад — в тёмную глубокую шкатулку, которую лучше не открывать. Встряхнул головой, прогоняя шёпоты и другие навязчивые звуки тех мгновений.
Я посмотрел на наконечник в ладони. Потом достал из ящика ещё один — такой же.
Положил рядом.
Идентичные. Как два греха, совершённые одной рукой.
Уголки моих губ медленно поползли вверх в усмешке. Острой. Опасной. Дерзкой.
— Вероятно, маркиза умеет склонять на свою сторону... — бормочу себе. — Титул? Хм. Что ж...
Я подвинул к себе лист, написал маркизе де Вилье ответ — слова ложились легко, будто кто-то диктовал их мне. Сложил письмо, зажёг свечу и наклонил её — воск медленно потёк вниз, тёплый, алый. Я взял отцовскую печать, почувствовал знакомую тяжесть металла и прижал её к письму.
Лев застыл на красном воске — величественный, спокойный, хищный. Символ моего дома. И моей ярости.