Аурелия
Завтрак я и правда пропустила. Но я не жалела: давно у меня не было столько тихих минут, как сегодня. Я провела это время с книгой — той самой, которую Марго, отцовская любимица, много лет назад нашла и принесла мне торжественно, словно трофей, за который ей полагалась похвала.
На самом деле Марго была удивительным созданием: настолько умной, что казалось — заговори она, и у неё был бы тот же саркастический тон, что и у моего брата Этьена; настолько доброй, что мне до сих пор приходится сомневаться в её принадлежности к нашей семье; настолько хитрой, что в детстве мне доводилось устраивать с ней настоящие турниры умов. Я прятала кость — она находила. Я придумывала новую команду — она понимала за секунды.
В подобную игру — в кошки-мышки — я втянула и отца, хоть он и не догадывался о моём участии. Да и я тогда была слишком мала, чтобы понимать, во что именно играю.
Мне было всего восемь, когда Марго откопала книгу в земле на заднем дворе поместья. Это место видно только из окна моей комнаты, поэтому неудивительно, что я заметила и сам тайник, и сам момент, когда собака вдруг начала яростно разгребать землю лапами. У меня тогда сердце перевернулось — оказалось, что и в этом доме может быть тайна.
Я никому не сказала о находке. Ни-ко-му.
Я возвращала книгу в ту же тайную нишу почти каждый день — словно играла с отцом в молчаливую, скрытую игру. Он, конечно, ничего не знал. Ведь прошло почти десять лет, а тайник ни разу не изменился. Совсем. Теперь он просто укутан цветами — благодаря моим стараниям — чтобы он даже не заподозрил, что кто-то прикасался к его сокровенному.
В детстве я любила разглядывать рисунки на страницах книги. Я узнавала его почерк в подписях: названия цветов, каких-то птиц, заметки о свете, тенях, линиях движения. Я думала, он стыдится своего таланта и потому прячет книгу. Но однажды — очень поздней ночью — я увидела кое-что...
Эту картину я помню лучше, чем собственное отражение в зеркале: отец, в чёрном плаще, в полной тишине, со свечой в руке наклоняется к земле, выкапывает книгу и забирает её с собой, словно вор, крадущий что-то у... самого себя. На следующий день в книге появился новый рисунок.
И с того момента наша безмолвная игра продолжилась.
Я медленно перелистывала страницы, почти нежно. Пальцы скользили по чётким линиям глаз — он умел рисовать глаза так правдиво, так остро, что иногда мне хотелось закрыть их ладонью, потому что казалось: они следят за мной.
В последнее время между рисунками стали появляться и надписи. Странные. Нелогичные. Слишком поэтичные для человека, который измеряет мир лишь силой и тишиной.
Если бы твоё имя было запахом, чем бы оно пахло?
Ты когда-нибудь считала свои тени? Сколько их сегодня следует за тобой?
Скажи честно: тебе нравится, когда на тебя смотрят... или когда тебя уже никто не видит?
Это походило на строки человека, теряющего рассудок. Или играющего с чужим.
Я перевернула страницу, взяла с блюдца маленький кусочек сахара, который уже давно лежит у меня «на случай наказания». Эта привычка — держать рядом что-нибудь сладкое — появилась после одного из тех дней, когда отец заставлял меня часами стоять на коленях и запрещал пить и есть.
Возможно, поэтому, зная взрывной характер отца, я ни разу ещё не забыла вернуть книгу на её законное место. Он пришёл бы в неистовую ярость, не найди её однажды там, где привык оставлять. Он вообще сердится, если хоть мелочь лежит не так, как он считает правильным. Его газета, которую ему каждое утро приносит мальчишка с рынка, должна лежать по правую руку от тарелки — он никогда этого не озвучивал, но все давно усвоили.
Хотя мы и не были дружной семьёй, завтрак, обед и ужин почти всегда проходили в полном составе. Исключения бывали только тогда, когда кто-то получал наказание. Как сегодня. В сравнении с другими случаями это было одним из самых лёгких.
Бывали дни, когда он бил меня розгой по пальцам ног — чтобы я научилась ходить тише, «как лебедь», как он говорил, и не мешала ему читать или работать.
Однажды Арман съел его шоколадные конфеты в моей комнате, и тогда наказали не его, а меня. Отец разбудил меня среди ночи, вывел во двор в одной ночной рубашке и велел спать на улице. Тогда я пошла в конюшню. Через три дня я тяжело заболела, и мама ухаживала за мной, чтобы я попросту не покинула этот мир.
Когда мне стало легче, она пошла к отцу и сказала, что я едва жива из-за его жестокого воспитания. Он побил её в тот же день. Я сидела в коридоре и слушала, как она хрипит и тихо всхлипывает. Он остановился лишь тогда, когда она перестала издавать какие-либо звуки. Возможно, испугался, что зашёл слишком далеко.
Крошки сахара упали на платье, я стряхнула их и... услышала стук. Сердце сразу же дрогнуло. Я резко захлопнула книгу, засунула ее под одеяло, пригладила складки на платье и позволила войти пришедшему.
В дверях стоял отец.
Улыбка, реверанс, опущенный взгляд — как всегда. У меня это уже получалось автоматически.
— Я пришёл узнать, — сказал он, — о чём ты говорила вчера с герцогом де Монтревалем.
Мне на секунду показалось, что моё сердце скатилось из груди на пол и покатилось прямиком к его ногам.
Он знает? Неужели знает? Догадывается? Или это ловушка?
Я улыбнулась медленно, так нежно, как улыбается человек, пытающийся скрыть дрожь губ.
— Ничего особенного, папа. Он пригласил меня на танец и... поинтересовался, кто я. Когда узнал, что я де Вилье — сразу отпустил.
— Не встречайся с ним больше и не разговаривай с ним.
— Да, папа́. Но он чудесный мужчина, — добавила я голосом девушки, мечтающей о простом, обычном счастье.
Это был мой единственный шанс увести подозрение в сторону. Его отвращение и ненависть к герцогу — моя защита.
Отец вспыхнул, как спичка:
— Ты глупый ребёнок, Аурелия! Я запрещаю тебе даже смотреть в его сторону!
Я опустила глаза.
— Простите, папа́... я поняла. Может, вам поднимет настроение партия в шахматы?
Мы играли почти час. Его движения были точными, хладнокровными, расчётливыми. Он был в полной ясности ума — значит, те записи... не его безумие.
Он выиграл. Конечно. Как всегда. Он никогда не поддавался, даже мне. Ему нравилось чувствовать власть.
Я осторожно складывала шахматы в небольшую деревянную коробочку, стараясь не издать ни единого лишнего звука, пока отец прихлёбывал свой кофе — тот самый, который недавно привёз из какой-то далёкой страны, название которой он повторял так часто, а я упрямо забывала.
В комнате висела напряжённая тишина, натянутая, словно струна, и каждое моё движение казалось лишним. Мне совсем не хотелось находиться рядом с ним — я вообще не выносила его присутствия, но когда речь заходила о спасении собственной шкуры, приходилось сидеть рядом и играть роль послушной, совершенно безупречной дочери.
— Папа́... — я медленно подвинула коробочку к самому краю стола, и на миг мне показалось, что стоит ему только отказать мне — и я с радостью уронила бы её прямо на его руку. — Могу ли я сегодня покататься верхом? Всего на час. Мой конь уже задыхается без движения.
Он ответил не сразу. Лишь медленно сделал глоток кофе, словно смакуя не напиток, а мою покорность. Потом поднял взгляд.
— Хочешь — езжай, — сухо сказал он. — Но не задерживайся. И вернись такой же... идеальной, какой выйдешь из этого дома.
Эти слова он говорил мне не впервые. Сколько себя помню, для отца моя «идеальность» была почти отдельным требованием, нерушимым правилом, которому я должна была следовать так же послушно, как и всем остальным. Я никогда не понимала, зачем ему это. Хотел ли он попросту похвастаться перед другими аристократами моими манерами, или имел какие-то собственные представления о том, какой должна быть его дочь... Он никогда не говорил со мной ни о моём будущем, ни о причинах своих требований. Я догадывалась всегда сама, и скорее всего, причина была в королевской семье — он жаждал королевского титула, если же не для себя, то для своих детей.
Мне не оставалось ничего, кроме как просто привыкнуть к тому, что идеальность — это норма. Идеальная девочка = хорошее отношение отца.
Я кивнула, стараясь не выдать облегчённого вздоха.
— Благодарю.
— Не благодари. Просто делай всё так, как следует, — добавил он и снова уткнулся в свою чашку, отпуская меня лишь молчанием.
Я поднялась, почти не касаясь стула, и поспешила к двери, прежде чем он передумает.
В конюшне мне украдкой передали письмо. Служанка, испуганно озираясь, сунула его мне в руку — и я тут же спрятала его в рукав.
Уже через несколько минут я была на своём коне, мчалась по аллее и гнала прямо вглубь леса — туда, где меня не найдут ни братья, ни охранник, ни тень отцовского взгляда.
Лес Вилье всегда был моим единственным убежищем.
Я остановилась в своём любимом месте — у озера. Солнце преломлялось в воде так нежно, так сказочно, что поверхность казалась страницей детской книги с волшебными существами.
С дрожью в пальцах я развернула письмо.
Моя драгоценная госпожа,
Ваш вчерашний шаг был неожиданным, но безгранично... очаровательным. Вы склонили весы на свою сторону, и я должен признать: теперь они там окончательно.
Я буду благодарен судьбе, если получу честь увидеть Вас завтра в поместье вашего отца. Не тревожьтесь: повод я найду. А вот Вы... пожалуйста, найдите для меня несколько минут.
Ваша преданность поражает меня больше, чем Вы думаете.
Ваш герцог де Монтреваль,
Едва ли герцогине де Монтреваль.
У меня перехватило дыхание. Сердце ударило так сильно, что мир вокруг словно качнулся.
Получилось. Боже правый... получилось!
Я ещё раз перечитала строки — медленнее, смакуя каждое слово. Пальцы дрожали. Свобода... теперь она была так близко, что я чувствовала её в воздухе.
Я подняла взгляд на озеро — и именно в этот момент за моей спиной что-то хрустнуло.
Я обернулась. И, не думая, бросила письмо в воду.
Этьен.
Он стоял, опершись о дерево, и держал в руке надкусанное яблоко. Его светлые глаза были устремлены на меня — пронзительно, внимательно, слишком внимательно.
— Что ты только что выбросила? Письмо? — Его голос был почти насмешливым. — Ты же знаешь, что отец запрещает тебе переписываться.
Я стиснула зубы и спрятала руки за спину.
— Это обычное письмо от женщины, с которой я познакомилась на балу.
— Неужели? — Он улыбнулся так, что мне захотелось его ударить. — Ты забываешь, сестрёнка... меня не так просто провести.
Я знала это. Он был крысой отца. Его глаза — повсюду. Его слух — безупречен. Меня он умел читать, как открытую книгу.
Но у него была слабость.
Мой вид — испуганный, униженный, беззащитный.
Он любил это. Жил этим. Он рос от мысли, что сильнее меня.
Я опустила плечи, взгляд опустила в землю.
— Ты прав... Это любовное письмо.
— Любовное? Тебе? — Он фыркнул. — А ты ничего не перепутала, Аурелия? Кто бы стал тебе писать?
Я сделала вид, что колеблюсь, и тихо произнесла первое попавшееся имя:
— Барон Эммери Дюплессе.
Тот самый, что был известен своей тщеславием, вони изо рта и животом, который опережал его на шаг.
Этьен снова рассмеялся — так смеются те, кто уверен в своём превосходстве.
— Да-да... теперь всё понятно. Тебе и вправду мог написать разве что тот жирный старик.
— Как ты нашёл это место? — Мой голос был ровным, почти безразличным — тоном человека, который не просит, а совсем наоборот — ведёт допрос.
Внутри всё сжалось в тугой, холодный ком. Будто я только что увидела, как грязными руками прикасаются к тому, что было моим единственным убежищем. Его присутствие взболтало тишину, испортило воздух, который здесь всегда казался чище, чем где бы то ни было в мире.
Я почувствовала резкое, почти горькое раздражение — но спрятала его глубоко, туда, где Этьен никогда его не обнаружит. Потому что он не должен знать, кем я являюсь на самом деле. Не должен видеть, как под этой послушной оболочкой, которой я так старательно управляю, день за днём зреет другая я: та, что мысленно сотни раз выпускает стрелу из своего арбалета прямо ему в голову и смотрит, как он падает на землю.
Он этого не знает. И не должен знать.
А потому мой вопрос прозвучал тихо, почти вежливо — идеально ровно. Как у той, кто внешне спокоен, но внутри сжимает кулак так сильно, что ногти впиваются в ладонь.
— Я его не искал, ты сама привела меня сюда, — спокойно ответил Этьен.
Я закрыла глаза и выругалась про себя.
Прекрасно. Единственная тихая гавань, которая когда-то была только моей, теперь и она открыта, да ещё и по моей вине.
— Отец вспомнил, что не отправил с тобой никого, — добавил он, проглатывая остатки улыбки. — Поэтому я и пришёл.
— Следить за мной? — Бросила я, почти не скрывая раздражения.
— Ну что ты... охранять, — он хитро приподнял бровь. — Кстати, отец велел передать тебе, чтобы ты вернулась до того, как он уедет по своим делам. В противном случае...
— Хорошо, — перебила я. — Я вернусь через полчаса. Можешь не караулить меня: мне всё равно некуда идти, кроме дома.
Этьен швырнул огрызок яблока в кусты и, нагло поклонившись, направился прочь. Лишь тогда я заметила его коня — спрятанного в стороне. Мой брат мог бы стать отличным убийцей, если бы не был так отвратительно глупым и языкатым.
Я села на траву и коснулась груди. Сердце билось быстрее и горячее.
Завтра. Он прибудет завтра.
Я посидела у озера ещё минуту. Достала палкой размокшую бумагу — она расползалась в руках, как последняя надежда. Уже ничего нельзя было прочитать. И к лучшему. Я забрала её с собой — не из-за содержания, а из-за принципа. Так я не оставлю никаких доказательств этой переписки.
Потом я оседлала своего коня. Он нетерпеливо перебирал копытом, словно радовался больше меня. Мы мчались по полю так быстро, что ветер срезал мне дыхание. Такая свобода длилась недолго, но её хватило, чтобы сердце перестало сжиматься.
На обратном пути я спешилась у поляны и набрала несколько полевых цветов — не для кого-то, просто чтобы занять руки. Дом имел свою тяжесть, и она всегда тянула меня вниз.
Когда я вернулась, отец уже стоял у кареты. Этьен держался рядом, как всегда — спокойный, острый и слишком внимательный.
— Успела, — только и произнёс отец, скользнув по мне взглядом. — Поехали.
Арман стоял на пороге — молчаливый и даже немного потерянный. То ли он сам решил остаться, то ли отец оставил его специально — я не знала наверняка, хотя и догадывалась уже.
Для меня это означало лишь одно — никаких тренировок с мечом сегодня.
Чёрт.
Отец с Этьеном уехали, подняв за собой облако пыли, и стало, наконец, тише.
После обеда я достала иглу и ткань. Нужно было закончить новый чехол для арбалета — старый уже едва держался. Руки двигались быстро, почти машинально.
Арман сидел напротив, глотая суп так, будто соревновался сам с собой или со своими мыслями. Наверное, в моё отсутствие что-то случилось на тренировке между ним и Этьеном. Его понурый вид невольно вернул меня к нашим самым первым занятиям.
Отец учил нас троих держать арбалет так, будто это продолжение нашей руки. Помню, в детстве он часто повторял, что человек, не умеющий обращаться хотя бы с одним оружием, — не достоин даже смотреть ему в глаза. Мальчишек он гонял по всему двору: арбалет, нож, меч... иногда казалось, что он воспитывает не детей, а маленькую армию.
Мне же позволяли только арбалет — и ни шага в сторону. Но я всё равно тайком тренировалась с мечом Этьена. Считала, что если уж учиться, то у лучшего из нас. А он и вправду был противоестественно талантлив во всём, к чему прикасалась его рука. Неважно — оружие это было или... женщина.
Арман с арбалетом ладил так себе. Зато в рукопашном бою он был невероятно ловким. Этьен брал силой и весом, а Арман — хитростью и скоростью, а также нечестными приёмами, на которые отец делал вид, что не смотрит. Хотя я всегда думала, что Арман для всех этих драк слишком хрупкий. Ему больше подошла бы тишина отцовской библиотеки, а не грохот металлических мечей.
Что касается меня — я искусно владела только арбалетом, потому что это было единственное, что отец мне позволял.
Для него я всегда была идеальным ребёнком. Жаль только, что я — не сын. Он никогда не забывал напоминать мне об этом. Будто это зависело от меня, когда я формировалась в чреве матери.
Наблюдая, как Арман сидит, весь поникший за столом, я таки поняла в чем причина: наверное, у них с Этьеном снова было какое-то пари. Похоже, как и всегда: кто победит — тот поедет с отцом. Арман остался дома, а значит... Этьен снова победил. И, честно говоря, это не удивило бы никого.
— Как тренировка? — спросила я.
— Нормально.
О да. Я вижу, братик.
— Ты не хочешь со мной поговорить?
— Нет.
Он пытался быть таким же ядовитым, как и Этьен, но пока получалось лишь мрачно и неуклюже.
— Может, пойдём прогуляемся? — Я и так знала, что он откажет — он всегда отказывает. Но всё же спросила, вдруг хоть раз его ответ будет другим.
— Я буду здесь, — буркнул он и уставился в свою тарелку.
Прекрасная компания. Я и самый неудавшийся отпрыск отца.
После обеда я пошла в сад и села в беседке. С собой я принесла книгу о женских романах — сладкую, глупую, почти детскую. Отец о ней не подозревал. Он бы не позволил мне иметь что-то подобное. А мне нравилось, что он не догадывается: так я чувствовала, что хотя бы иногда на шаг впереди него.
Он всегда находил, что нам запретить. Всё, в чём был хоть какой-то намёк на лёгкость или радость, сразу становилось под запретом. В светском мире девушки читали романчики один за другим, а я даже прикоснуться к таким книгам не могла. То же было и с игрушками — даже самыми мелкими и дешевыми. Они раздражали его, потому что казались ему слишком «дурными» для нашего воспитания.
Светлые ленты, розовые или голубые платья и костюмы — об этом тоже можно было забыть. Он говорил, что по «легкомысленным» цветам нас будут судить и относиться без уважения. Тёмные цвета, мол, вызывают страх и уважение. А ему такая реакция нравилась.
На балах мы всегда выглядели так, будто недавно пережили утрату. Люди шептались, а некоторые даже спрашивали у Этьена, не умер ли у нас кто-нибудь. Он тогда страшно злился, жаловался отцу — и потом за это получал наказание.
Мне приходилось учиться быстро, схватывать всё с первого раза, потому что каждый раз, когда мои братья спотыкались, я должна была переступать через них, чтобы быть на шаг впереди. И, наверное, именно поэтому отец выделял меня больше, чем их. Он вслух жалел, что я не родилась мальчиком — тогда наследником была бы я. Он совсем не стеснялся говорить это при моих братьях, и именно это сделало между нами трещину, которая со временем превратилась в пропасть.
Этьен обижал меня и подставлял, Арман делал то же самое, только тише и хитрее. Если старший делал это со злостью, то младший — просто затем, чтобы на моём фоне выглядеть лучше в глазах отца.
Да и мало что изменилось с тех пор. Разве что Арман с годами немного успокоился, а Этьен — нет. Он и сейчас ставит мне подножки так же, как в детстве. Только теперь мне уже не больно падать. Болит потом... потом, когда обо всём узнаёт отец.
Поэтому, когда они с отцом хоть ненадолго покидают поместье, это для меня как глоток свежего воздуха. Миг, когда не нужно держать спину ровнее, чем хочется, говорить так, как ожидают, и дышать так, чтобы не раздражать. Когда их нет — я могу наконец-то быть собой.
Я читала, пока солнечные лучи скользили по страницам книги, и наконец забыла обо всём, погрузившись в сладкую историю.
Но когда вечер стал тяжелее, я встала и направилась на задний двор, где оставила свою корзинку. Я пришла якобы высаживать новые саженцы. Так это должно было выглядеть из окна, если бы кто-то наблюдал за мной, а я уверена, за мной наблюдают почти всё время.
На самом же деле я пришла вернуть ту странную отцовскую книжицу — на её законное место. То самое место, из которого я никогда не должна была ничего брать.
Я осторожно открыла старый дощатый шкафчик, скрытый под землёй, спрятала том между другими запылёнными книгами, прикрыла дверцы и присыпала всё землёй.
Так, будто ничего и никогда не было. Наверное, именно поэтому отец ничего и не заподозрил: он пользовался этим тайником каждый день, и земля здесь всегда была свежевскопанной — такой, какой он привык её видеть.
Небо затянуло, словно сама тьма спустилась с небес и поселилась в моей комнате. Сон не шёл. Я лежала неподвижно, пока наконец не поднялась и, прижимая колени к груди, посмотрела в окно. Тучи тянулись над луной, обвивая её, как чёрные пальцы. То прятали её полностью, то рвались, выпуская холодный свет — обрывистый, хищно-наблюдательный. Казалось, ночь нарочно играет со мной: вот он, месяц... миг — и его уже нет. Ещё миг — и он снова блестит, словно глаз зверя в темноте.
Я тихо поднялась, чтобы налить воды из своего кувшина. Когда сделала глоток, что-то холодное, почти ледяное, скользнуло по телу. Я повернулась к окну — и вдруг почувствовала, как лунный отблеск коснулся меня, нежно, будто гладил мою фигуру с головы до ног.
Я опустила взгляд на задний двор.
И увидела движение.
Сначала едва заметное. Словно тень, которой не должно было быть. Она медленно скользила вдоль стен дома, осторожно, почти по-звериному, словно искала слабое место.
Отец? Нет. Он должен вернуться только завтра. Так кто же это?
Фигура была мужской — но его движения были слишком тихими, слишком неестественно плавными. Из темноты выплыл второй силуэт. Тусклый лунный луч скользнул по его одежде: бедной, потёртой, местами разорванной.
Я всматривалась, затаив дыхание. В воздухе ощущалось напряжение, гуще ночного тумана.
Они не просто что-то искали. Они рылись там, куда ни один посторонний не смеет заходить.
Молча. Хищно.
И тогда один из них застыл. И поднял голову.
Я даже не успела спрятаться.
Его взгляд поймал мой — тёмный, пустой, как яма. Мне показалось, что он смотрит не на меня, а в меня, прямо под кожу. Мгновение — и обе тени растворились.
Больше в ту ночь я не спала. Слушала, как старая древесина стонет от ветра, как что-то царапает по крыше, как шорохи за окном сливаются в чужие, незваные шаги. Даже сова, пронёсшаяся над домом, показалась мне зловещей вестницей.
Я думала только об одном: кто эти люди — и чего они хотят? Бунтовщики? Воры? А может... и чего хуже?
Отца нет. А Арман... Арман первым спрячется за моей спиной, если что-то случится. А может, и толкнёт меня вперёд, чтобы выиграть себе лишнюю секунду. Его трусость чувствуется даже на расстоянии.
Утро встретило меня тусклым светом и тяжёлой головой. Казалось, ночь оставила после себя холодный привкус страха. Я медленно спустилась в столовую, где уже сидел Арман. Он, как всегда, развалился на стуле, лениво намазывал джем на хлеб и выглядел так, будто эту ночь провёл в сладком, беззаботном сне.
Счастливчик, не иначе.
Я села напротив, закутавшись в тёплую накидку, чтобы хоть как-то отогнать ощущение, которое до сих пор дрожало во мне.
— Я видела кого-то на заднем дворе, — сказала я без приветствия. Голос слегка сорвался.
Арман даже бровью не повёл. Словно я сказала что-то привычное, будничное.
— Кого-то? — Переспросил он так спокойно, будто интересовался, свежая ли булка на столе.
— Двоих, — продолжила я, сжимая пальцами чашку. — Один высокий, двигался так, словно знал каждый камень на нашей земле. Другой... похож на бедняка. Одежда на нём была изношенная, потрёпанная. Они рылись возле хозяйственных построек. И один из них смотрел прямо на меня в окно.
Это заставило его слегка замереть. Всего на секунду. Но я видела — он что-то обдумывал. Нащупывал объяснение, которое можно произнести вслух.
— Это отцовский наёмник, — наконец бросил Арман, снова намазывая джем на хлеб. — Он для него новых слуг ищет.
— Ночью? — Я едва не поперхнулась от удивления.
Арман слегка повёл плечами, даже не поднимая взгляда.
— Может, приехали поздно. Мне-то какая разница, — пробормотал он, словно эта тема его утомляла.
Но в его голосе что-то было не так. Маленький, фальшивый металлический привкус, который я слишком хорошо научилась узнавать.
— Ты что-то знаешь, — сказала я тихо, но твёрдо. — Просто не говоришь. Вы с отцом всё время что-то от меня скрываете.
Слова сами сорвались с губ — острые, нетерпеливые. Арман замер второй раз, на этот раз дольше. Его пальцы на мгновение сжали хлеб так, что он смялся под давлением его крепкой руки.
Он поднял взгляд на меня — короткий, резкий, оценивающий. В этом взгляде было что-то опустошённое, что-то тревожное, словно он ненавидел сам факт того, что я вижу больше, чем должна.
Но через миг он опустил глаза, словно ничего не произошло.
— Не выдумывай, — сказал он ровным тоном, в котором ложь пряталась так искусно, что любой другой на моём месте поверил бы. — Ты просто испугалась темноты.
Я открыла рот, чтобы возразить. Но в этот момент что-то в его взгляде мелькнуло — какая-то подсознательная тревога, которую он пытался скрыть, — и я промолчала.
А-а-а. Так он не просто что-то знает. Он боится, что узнаю я.
С каждой минутой что-то тёмное разрасталось во мне, как пламя, пожирающее воздух. В доме что-то происходит — я чувствую это кожей, — а меня упорно держат во тьме. Все ниточки, ведущие к тайне, ускользают из моих рук, рассыпаются сквозь пальцы, как песок, который невозможно удержать.
Мне жизненно необходимо найти хоть какую-нибудь зацепку. Любое доказательство, любое слово, способное стать козырем против маркиза, когда я наконец выпутаюсь из этого проклятого дома. И когда я сделаю это — я больше не позволю отцу снова заковать меня в его позолоченные кандалы — целовать меня словами, которые ранят сильнее ударов. Нет. Я не вернусь в эту клетку. Никогда.
Господи, ну когда же прибудет герцог? Я больше не могу дождаться, чтобы увидеть перекошенное от ярости отцовское лицо. Он ненавидит незваных гостей, а ещё больше — тех, у кого власти больше, чем у него самого.
Арман сидел напротив и жевал свой завтрак с такой тщательностью, словно от этого зависела его жизнь. Ещё одно разочарование. Пока он тонет в собственной жалости, я вынуждена думать за нас обоих. Планировать. Рисковать.
Когда он наконец поднялся и покинул зал, я осталась сидеть. Слушала, как тают его шаги, как затихает шорох двери, как тишина сгущается, становится почти липкой. Дом замер.
Может... сейчас?
Отца нет. Брат занят жалостью к себе. Слуги не спешат появляться без нужды. А отцовский кабинет — всего в двух коридорах отсюда. За тяжёлыми дверями, к которым он запрещает прикасаться даже взглядом. Ждать — глупо. До прибытия месье де Монтреваль я бы успела найти что-нибудь ещё поинтереснее, что помогло бы ему осуществить мой план.
Я медленно поднялась, следя за тем, чтобы стул не скрипнул. Осторожно отодвинула салфетку, словно прятала своё намерение даже от мебели.
Сердце начало биться быстрее, чем я дышала.
Если я хочу узнать правду — придётся нарушить хотя бы один запрет. Пока он далеко, он не сможет следить за каждым моим движением.
Я должна сделать это. Ради себя. Ради мамы. Каков бы ни был риск.
Я шла по коридору к отцовскому кабинету, а старый потёртый ковёр тихо поглощал мои шаги. Проходя мимо комнаты с камином, я невольно взглянула туда. Дверь была приоткрыта — без причины, без объяснения. Хотя они всегда закрыты. Всегда.
И вдруг я перестала слышать стук собственного сердца. Потому что в голове зазвучал другой звук.
Тот, который когда-то давно разбил моё детство на мелкие осколки.
Этот звук — крик моей мамы. Громкий. Хриплый. Затихающий.
Эти воспоминания всегда приходят внезапно — остро и болезненно, словно сама память растворяет время и снова открывает передо мной страшные двери в ту ночь.
Тогда я была совсем маленькой, кажется, мне было пять. Наверное, поэтому я помню только обрывки — как цеплялась маленькими пальцами за дверной косяк, как Арман тихо тянул меня за рукав, просил не слушать и не смотреть, хотя сам не мог отвести глаз.
А началось всё с Этьена.
Этьен никогда не был любимцем отца и, наверное, замечал это — потому и отвёл себе такую роль. Роль крысы.
Этот маленький предатель, с блестящими глазами, бежал к нему с каждой мелочью, лишь бы заслужить похвалу. В тот вечер он тоже прибежал — со словами, которые навсегда изуродовали нашу семью.
Я не знаю, что именно сказала или сделала мама. Скорее всего — ничего страшного. Всё как обычно. Но с ней так было всегда: отца могли разозлить любые мелочи. Новое украшение, которое она купила без разрешения. Улыбка кому-то на балу. Выбор цвета платья, который ему не понравился. А иногда — даже мой плач или восторженный писк.
Но в тот вечер что-то спровоцировало его сильнее обычного.
Это Этьен рассказал ему. Сдал собственную мать.
Вёл её за руку, как преступницу, к тому, кто должен был стать её палачом.
Я помню, как она вошла в комнату. Бледная. Удивлённая. Даже немного виноватая — будто заранее знала, что не сможет оправдаться, что бы ни сказала.
А потом...
Я помню раскалённую, красную кочергу в руках отца. Помню запах горелого дерева и его тяжёлое, хриплое дыхание.
Первый удар — и она падает на пол и кричит нам выйти, я едва переставляю ноги и кричу... кричу от страха. От того, что моей маме больно.
Он бил её с такой силой, с таким наслаждением собственной властью, что каждый удар звучал, как треск молнии. Куда попало — по спине, по рукам, по лицу. Бил — и смеялся. Захлёбывался от злости и удовольствия.
Этьен стоял в углу. И так и не сдвинулся с места.
Не плакал.
Не звал на помощь.
Не делал ничего.
Просто смотрел, как пёс, который не понимает, почему его хозяин кричит, но знает: надо сидеть тихо.
Может, он жалел. Наверное. Но это ничего бы не изменило. Ни тогда, ни сейчас.
Арман сидел рядом со мной, по другую сторону двери. Я видела, как блестят его слёзы. Он прижимал кулаки к губам, но всё равно рыдал беззвучно. Я же сидела, закрыв уши, вздрагивая от каждого удара, от каждого маминого крика, который звучал, словно её разрывали пополам.
Мы боялись.
Я и Арман.
Он был старше меня на четыре года, значит, мог думать о том, как остановить отца. Но он так ничего и не сделал. Войти в ту комнату — означало стать следующей жертвой. Наверное, он это знал, и потому не пошевелился. Да и было бессмысленно звать кого-то — никто бы всё равно не пришёл.
Когда мама перестала реагировать на удары, отец поднял её, начал трясти и кричать на неё, а потом швырнул в камин. Огонь сразу охватил её волосы, они зашипели, как сухая трава. А из комнаты донёсся странный запах гари. Пламя перекинулось на платье, облизывая её тело, и я слышала, как трещит ткань — а может, и не только она.
Отец почти сразу вылетел из комнаты — яростный, задыхающийся, вспотевший. Позвал слуг громовым криком. И уже они, бедные глупцы, пытались потушить огонь, не зная, что он несёт не только смерть, но и преступление, о котором никто никому никогда не расскажет, дабы выжить самому.
С тех пор ту комнату изменили до неузнаваемости.
Новые стены.
Новый пол.
Даже камин — другой.
Но я всё равно не могу даже смотреть на эти двери. Это место смерти.
Место, где я потеряла мать.
Место, где отец показал, на что он способен.
Именно поэтому я ненавижу его, ненавижу Этьена и всю эту мерзкую семью.
Иногда я представляю, как убиваю собственного отца — медленно, хладнокровно, жестоко, заставляя его почувствовать каждый грамм вины. А потом приходит очередь Этьена. Всё ради того, чтобы хотя бы на мгновение услышать, что он раскаивается в содеянном. Чтобы он хоть на секунду почувствовал то, что чувствовала наша мать в тот день.
Воздух в кабинете пах старыми чернилами. На столе остались следы от бокала — он снова пил. Я вдохнула поглубже и сосредоточилась.
Мне нужно сделать это быстро, чтобы успеть до приезда отца.
Я начала рыться, как маленькая мышь в поисках крошек. Осторожно и медленно — чтобы не выдать ни единого лишнего звука. Пересмотрела бумаги на столе — ничего. Верхние ящики — пусто. Ниже — те, что уже пахли пылью: отец, должно быть, открывал их от силы раз в год.
Я уже начала думать, что всё было напрасно... пока не ступила ближе к окну. Доска пола тихо, едва слышно, но резко скрипнула.
Я замерла.
Потом медленно, почти не дыша, снова наступила на неё. Скрип повторился, но теперь я почувствовала ногой, что доска чуть «играет», будто под ней пустота.
Серьезно? Отец... со своей манией секретов — и вот это?
Я невольно криво усмехнулась.
— Мог бы придумать что-нибудь поизящнее, — прошептала я себе под нос. — Хоть раз.
Я присела и поддела доску ногтями. Она поддалась. Под ней оказался маленький тайник — примитивный, но всё же тайник. Я осторожно достала несколько свернутых листов. Пальцы слегка дрожали.
Один документ сразу бросился в глаза — королевская печать. Я начала читать. Сначала вслух, шёпотом, чтобы уловить смысл — я всегда так делала, когда нервничала. Строки медленно складывались в картину, от которой по спине побежал холод.
Вопросы... петиция... отказ...
«он снова отказался...»
«он выискивает против меня...»
«Совет не должен знать...»
А затем фраза, написанная отцовской рукой на полях:
«Устранение препятствия — вопрос времени».
Я перечитала её несколько раз, словно слова не хотели укладываться в голове. А потом стала перечитывать это письмо снова и снова... пока дверь не распахнулась с такой силой, что воздух выбило из моих лёгких.
Я вздрогнула, спрятала лист за спиной и сделала едва заметный шаг, чтобы юбка прикрыла тайник — словно лиса хвостом заметает свои следы.
Арман стоял в дверях — растрёпанный, бледный и разъярённый так, что я впервые в жизни увидела в нём нашего отца.
— Так ты и правда здесь, — выдохнул он, и его голос эхом ударил о шкафы. — Что ты вообще тут делаешь?!
Я не успела ответить — он продолжил сам, уже наполовину шёпотом, наполовину стоном отчаяния:
— Ты хочешь, чтобы мы все сегодня сдохли? Отец уже приехал. Он спрашивал о тебе.
Кровь в одно мгновение отлила от лица. Я сжала документ так, что пальцы побелели.
— Я... искала бумагу, — сказала я и носком туфли подтолкнула доску на место, скрывая своё преступление. — Для сонаты... Моя закончилась.
Арман зажмурился, словно молился всем богам мира, чтобы я хоть раз думала головой.
Потянул меня к выходу.
— Идём. Быстро. И не дыши так громко, ты же знаешь, он это ненавидит, — прошипел он.
Я прошла мимо него и в тот же миг засунула лист в короткий рукав платья. Бумага неприятно скользнула по коже.
Когда мы вышли в коридор, я втянула воздух, чтобы выровнять дыхание, сложила руки на животе, выпрямила спину и улыбнулась. На лестнице уже звучали тяжёлые отцовские шаги.
— Не сдавай меня, — прошептала я Арману, когда мы выровнялись, чтобы приветствовать хозяина дома.
Он не ответил — отец подошёл ближе, и нам пришлось поклониться.
Он был в ярости. Это было видно с первого взгляда: челюсть сжата так, будто он пытался перемолоть собственную злость зубами. Мы с Арманом не знали причины, но я почувствовала, как в груди начало душить нервным жаром.
Неужели он уже знал, где я была? А вдруг у него есть кто-то... кто-то невидимый, тихий, кто следит даже тогда, когда братья и слуги этого не делают? Может, у отца глаза повсюду, даже там, где мне кажется, что я одна?
Шаги раздались на лестнице. Сначала я подумала, что это Этьен, но нет — это был не его лёгкий, почти неслышный шаг. Эти шаги были уверенные, размеренные, чужие. И тогда я увидела герцога де Монтреваля.
Увидев меня, он легко и тепло улыбнулся.
И в тот же миг всё стало на свои места: отец был взбешён не из-за меня, а из-за него. Из-за приезда герцога. Из-за того, что тот появился здесь без предупреждения.
За ним поднялись несколько его слуг с прекрасными подарочными коробками, перевязанными лентами. Они выглядели так ярко и дерзко на фоне тёмного коридора нашего дома, словно несли весну туда, где властвовала холодная зима.
— Это для вас, мадемуазель, — произнёс герцог, слегка поклонившись.
Я заметила, как отец почти покраснел — да, он был способен и на это, хоть и прятался за маской холодного камня. Он даже не смотрел на герцога. Нет. Он смотрел на меня — словно пытался считать, знала ли я об этом приезде, была ли в сговоре, играла ли против него.
О, отец. Ты меня недооценил.
Я была готова. Моя реакция была ровной: лёгкое, сдержанное удивление. Такое, словно мне было приятно, но будто бы я совсем не догадывалась, что герцог может приехать.
И тогда он рявкнул:
— Аурелия, в мой кабинет! Немедленно!
О, Господи, помилуй... я ведь только оттуда...
Но я промолчала, бросила быстрый взгляд на гостя и послушно пошла за отцом.
В кабинете он захлопнул дверь так сильно, что стекла задрожали.
— Что это значит?! — Голос отца был твёрдый. — Ты мне что-то не договорила... Он тебе на что-то намекал на балу? Ты ему что-то обещала? Вела себя неподобающим образом?
— Ничего подобного не было, — уверенно ответила я. — Мы почти не разговаривали.
Он ходил взад-вперёд, как хищник, потерявший ориентиры в собственном логове.
— Мы не обсуждали ничего странного, папа́, — добавила я, слегка наклонив голову. — Я думаю... может, я... понравилась Его Светлости? Может, он... приехал свататься?
Отец резко остановился.
— Даже не думай.
Эти слова он бросил, как приговор. Потом резко указал на дверь.
— Вон.
И я вышла.
Герцога он не звал. Тот вошёл сам — переступив через отцовскую гордость, как через что-то незначительное, недостойное внимания. Словно гордости у него и не было, или ему было всё равно на её существование.
Когда наши взгляды столкнулись, я лишь тихо прошептала:
— Я буду ждать вас в беседке.
Он едва склонил голову и исчез за дверями кабинета.
Разговор тянулся долго. Очень долго. Я успела дойти до беседки в саду. Попросила приготовить чай — для нас обоих. И впервые за весь день почувствовала, как сжатый в груди страх начал понемногу отпускать. Волнение осталось, но оно стало другим — мягким, ожидающим.
Этьен так и не появился. Наверное, отец снова послал его куда-то по делам, как всегда. Или он где-то облизывает очередную женщину.
Я вздохнула.
Ненавижу это место.
Я сидела в беседке, смотрела на сад и, должно быть, задремала. Перед тем наблюдала за сорокой — та перелетала с ветки на ветку, словно играла, убегая от своего навязчивого партнёра, но всё равно возвращалась на то же место. Я следила за ней, пока веки не стали тяжёлыми. А проснулась уже от того, что кто-то нежно коснулся моей руки. Я резко распахнула глаза — и увидела герцога перед собой. Он стоял совсем близко, внимательно смотрел на меня. Я сразу же выпрямилась на стуле.
— Простите...
Он лишь легко отмахнулся, и улыбка озарила его лицо.
— Как прошёл разговор с маркизом? — Спросила я, стараясь держать голос ровным.
— Я получил отказ, — спокойно ответил он, без сожаления, без радости, вообще без каких-либо эмоций.
А я почувствовала, как моё лицо чуть увяло. Хотя я и предвидела возможность отказа — всё же надеялась на маленькое чудо. Но, видимо, у Господа слишком длинный список просьб, и мои совсем не в приоритете.
Герцог сел рядом со мной и непринуждённо налил себе чаю, словно чувствовал себя здесь как дома. Потом налил и мне.
Я чуть улыбнулась: приятно, когда за тобой ухаживают без приказов. Просто — по собственному желанию. Для меня это роскошь. Я всегда делаю всё сама: или прошу служанку. У меня нет друзей, нет доверенных, нет тех, с кем можно разделить хоть крупицу обычной жизни. Отец запрещает мне любые визиты, любые поездки. Он растит меня, как тепличный цветок с перевязанным бутоном — чтобы я расцвела только тогда, когда он решит.
— Я не собираюсь останавливаться, мадемуазель, — произнёс он.
— Надеюсь, Ваше Светлость, — ответила я тихо. — Потому что мы уже ближе к тому, что нас соединяет. Я нашла для вас кое-что... но передать это нужно очень незаметно и...
Я не успела закончить.
Герцог наклонился ближе — настолько, что его тёплое дыхание почти обожгло мою шею. Я застыла.
— Так что же вы для меня нашли? — Нетерпеливо прошептал он.
Я быстро, почти незаметно, достала из рукава лист и передала его ему под столом. Потом резко оттолкнула его руками — чтобы со стороны это выглядело так, будто он позволил себе лишнее, а я это не одобрила. Ведь я не имею права позволять мужчинам быть так близко.
Он убрал лист в карман брюк и улыбнулся уголком губ.
— С вами приятно иметь дело, маркиза, — сказал он, поднимаясь. — Мне пора.
— Что вы будете делать, чтобы заслужить разрешение моего отца? — Спросила я сразу, пользуясь тем, что он всё ещё стоял рядом.
— Ещё не решил. Но у меня есть просьба. Попросите его сами. Думаю, он не откажет своей дочери.
Я сжала губы в тонкую линию.
Никто в этом королевстве не знает, что происходит в семье де Вилье. Отец умеет мастерски скрывать всё — с виду он безупречный, вежливый, заботливый, а дома... Лучше даже не попадаться ему на глаза. А если попался — это уже твои проблемы.
— Я попробую, — ответила я. — Но обещать не могу.
Герцог поднялся. Я — вместе с ним. Он был таким высоким, что мне пришлось задирать голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Его тёмные волосы шевелил ветер, и все те слухи о его красоте вдруг показались удивительно точными.
Действительно красивый мужчина. Жаль, что судьба была к нему жестока.
Он уехал. А я осталась, надеясь, что в следующий раз уеду вместе с ним — лишь бы не возвращаться к тем лицам, которые я ненавидела больше всего на свете.