Кукловод
Я всегда рождался заново по ночам. Я не любил тьму, но она любила меня. Для других тьма — это тишина. Для меня — дом. В ней дышалось легче, мысли становились острее, а тени казались родными.
В одной руке я нёс канделябр с зажжёнными свечами, а в другой сжимал старый, холодный ключ.
Когда металл вошёл в замочную скважину, дверь вздохнула протяжно и хрипло, словно древний старик выпускал последний воздух из своих лёгких.
Холод встретил меня, как объятие. Каменные стены были пропитаны сыростью, воздух дрожал лёгким движением, будто коридор дышал вместе со мной. Запах влаги, старого железа — и чего-то запретного, сладкого, притягательного. Запаха, от которого темнеет разум.
Первый звук — едва уловимый стон. Второй — тихий, надорванный всхлип. Третий — скрежет металла по камню. А потом тишина. Густая. Почти осязаемая.
— Как вы, мои творения? — Произнёс я мягко, словно говорил с детьми.
Тонкий шёпот разорвал воздух:
— Воды... прошу... хоть каплю...
Я не отвечал. Мне нужна была тишина. Канделябр стал на свое привычное место, а я почувствовал, будто пришел не в место пыток, а к себе домой.
— Месье... — сорвался дрожащий старый голос. — Ребёнка... отпустите хотя бы ребёнка...
— Мои цветы должны молчать.
Я улыбнулся.
— Цветы же не говорят. Правда ведь?
Коридор будто вздохнул. Кто-то тихо застонал.
Я подошёл к клетке. Толстые прутья блестели в свечном свете. За ними — сгорбленные силуэты. Женщина. Старик. И маленькая фигура, почти невесомая тень, укутанная в солому. Ребёнок. Девочка или же мальчик? Неважно. Этот бутон расцветёт позже.
— Сегодня твоя очередь, моя лилия, — промурчал я, словно приглашая её на танец.
Женщина задрожала. Лицо побледнело, будто тень слизала с него краски. Она сжала пальцы, словно хотела спрятаться в самой земле.
Я не торопился. Мне нравилась как они все дрожат. Поэтому всегда делал все медленно, с точностью художника, что работал, в своей мастерской.
На стене, в длинный ряд, висели мои инструменты. Для постороннего — ужас. Для меня — продолжение рук. Я медленно провел пальцем в черной кожаной перчатке по металлической рукоятке. Выбрал. И нежно взял его в руки. Женщина сразу всхлипнула.
Я открыл дверцу клетки так легко, словно она весила всего-лишь перо. Стал перед ней на колени — почти благоговейно.
— Посмотри на меня, цветочек,— прошептал я.
Я хотел, чтобы это звучало нежно, словно к ней обратился сам бог. Она сжала веки. Не хотела смотреть.
Почему?
Наверное, она уже успела понять с чего я обычно начинаю. Видела, на что я сразу реагирую... Поэтому сегодня я долго тянуть не буду — резко схватил за волосы и потянул её голову вниз, чтобы она подняла лицо и посмотрела на меня.
И она сделала то, чего я и ожидал.
В её глазах была боль, страх, слезы и то, что я люблю больше всего... Ненависть. Чистая. Голая. Живая. Она заполнила её зрачки, а я не смог уладить с собой и задрожал от удовольствия, от вдохновения, от той тени безумия, которая жила во мне вместо сердца.
— Прекрасно, — прошептал я. — Ты не представляешь, как ты сейчас красива.
Обычно я двигаюсь медленно, словно на самом деле я не человек, а настоящий хищник в лесу, охотящийся на свою маленькую и такую соблазняющую меня добычу.
— Пожалуйста... пожалуйста, отпустите. Я сделаю всё, что вы скажете. — Она начала умолять меня, а я — молча вглядываться в её лицо.
Когда я швырнул её на холодный пол, она судорожно попыталась отползти, стараясь вырваться из-под моей тени. Но мы оба знали: бегства не будет. Именно это осознание, кажется, и заставило её прошептать первые слова молитвы - дрожащие, обреченные.
Моя тень шаталась на стене, словно отдельная тварь, жившая собственной жизнью.
Я провел ладонью по её взлохмаченным волосам — почти нежно. Но в тот же миг она молниеносно схватила меня за руку и вцепилась в неё зубами, из последней, яростной силы. Резкая боль пронзила кожу, как горячий нож, и я едва сдержал вопль, почувствовав, как её челюсти сжимаются все сильнее.
Сегодня обойдемся без вопросов. Просто приступлю к делу...
Первый удар прошелся по её голове. И её зубы наконец-то отпустили мою руку. Я посмотрел на место укуса, оттянув рукавицу.
— Черт. Не стоило этого делать. — Я начинал закипать от ярости. — Придется покончить с тобой быстро.
С каждым моим движением старик вздрагивал, сжимал ребенка крепче к себе, прикрывая ему глаза и уши.
Женщина стонала с каждым моим ударом. А потом наступила тишина. Тишина, отрезавшая мир от этой комнаты. Тишина, всегда приходившая после того, как заходил я. Так сладко... так желательно...
Я вытер лицо рукавом и громко втянул воздух. Потому что наконец-то настал момент, который я люблю больше всего.
Вытащив тело из клетки, я подтянул его поближе к своему рабочему месту. Взял другие свои маленькие инструменты. Те, что я после каждой процедуры очищаю до блеска.
Я хорошо помню почему выбрал именно эту женщину. Я заметил у неё на руке незаконченный шедевр — созвездие родинок. Я намеревался завершить то, что не завершил в своё время Бог. Я бы сделал этот рисунок лучше. Вот поэтому я здесь. И она здесь...
Я разодрал её одежду не для того, чтобы полюбоваться женской красотой... Нет, это слишком обыденно для такого создателя как я. Я искал это созвездие. Я должен был его закончить. Должен был создать нечто божественно прекрасное.
Я медленно вырезал частицу её кожи. Очистил его от крови и приступил к рисованию.
Здесь будет прекрасная Лилия. Родинки – тычинки.
Рисую первый лепесток. Еще одну. И еще одну. Последнюю. А дальше стебель...
Другие так усердно молятся каждую ночь, прежде чем их голова коснется подушки, а я — творю.