Аурелия
Я всегда просыпаюсь первой. Это единственное, что действительно принадлежит мне — крошечный клочок свободы, который почти не подчиняется чужой воле. И иногда этого достаточно, чтобы выдержать остаток дня.
Когда я выхожу во двор, братья уже ждут. Арман опирается на арбалет, переживая, как бы не уронить его перед началом тренировки. Этьен, как всегда, ведёт себя так, будто он здесь главный — разминает руки, усмехается и бросает на меня надменные взгляды, словно может выбить меня из равновесия одним словом.
Дурак.
Я разворачиваю арбалет, словно шёлковую перчатку — плавно, без спешки, ловя пальцами знакомый вес. Чувствую, как дерево поддаётся моей ладони — тёплое, послушное, почти живое. Я люблю это оружие так, как другие любят молитву или тишину.
Становлюсь в позицию. Спину выпрямляю так, как когда-то учил отец — «достоинство начинается с осанки, Аурелия». Вдох удерживаю, выдох становится ровным, холодным. Мир вокруг стихает — есть только цель, только я и стрела между нами.
Выстрел. В яблочко. Как и всегда.
Этьен в очередной раз зашипел сквозь зубы. Арман опустил глаза — сегодня он даже близко не попадёт.
Когда последняя стрела застревает в центре мишени, отец подходит сзади. Его шаги тихие, но я чувствую каждый. Он любит делать вид, что наблюдает не за мной, а за братьями. Но всегда смотрит только на меня.
— Выиграла, — сказал он, скрестив руки. — Проси что хочешь. Награда должна быть.
Я сделала вид, что думаю. Хотя знала ответ ещё до того, как натянула тетиву в первый раз. Поднимаю на него взгляд, мягко улыбаюсь — так, как ему нравится: послушно, и в то же время с оттенком собственной силы.
— У меня есть только одна просьба, отец. — Пауза. — Выслушайте её после обеда.
Он прищурился, словно что-то заподозрил. Но всё же кивнул.
Я снова вдохнула — и снова вся моя сила рассыпалась на трещинки. Потому что я знала: убедить его позволить мне выйти за герцога... Это будет сложнее, чем выиграть любые стрелковые соревнования. Он не отдаёт ничего просто так. И не позволяет никому вырываться из-под его воли. Тем более — мне.
Но ему можно дать то, что он любит больше собственной жизни. Власть.
За обедом Этьен в очередной раз занял моё место — вдали от дверей, где спиной не чувствуешь дыхание опасности. Я не люблю сидеть так, чтобы не видеть, кто входит. Это слабость.
— Встань, — прошипела я.
— Ты можешь сесть где угодно, — ответил он с самодовольной улыбкой.
— Ты же знаешь, что это моё место.
— Твоё? — И он насмешливо поднял бровь. — Откуда такая уверенность?
Я холодно посмотрела на него. В зал как раз вошёл отец, и у Этьена не осталось другого варианта, кроме как пересесть. И я села туда, где должна была сидеть.
Меня никто не учил этой мелочи — выбирать место спиной к стене. Но за долгие годы жизни в такой семье я усвоила: если кто-то желает тебе зла — он всегда приходит сзади. Как тогда, когда Этьен с Арманом вылили на меня кружку воды, чтобы в глазах отца я выглядела жалкой и не смогла поужинать. Или в тот раз, когда отец ударил меня по затылку, чтобы я выпрямила спину. С тех пор я не позволяла этим людям снова унижать меня.
Тишина в зале затягивается на несколько долгих минут.
— Интересно, ты всегда так смотришь на дверь, будто ждёшь, что кто-то ворвётся, — первым нарушает молчание Арман. Его голос звучит неожиданно живо, пальцы отбивают ритм по столу, и сегодня в нём больше запала, чем обычно — наверное, потому, что проиграли они оба с Этьеном, а не только он сам.
— Я просто предпочитаю знать, кто входит в комнату. Это не прихоть, а осторожность, — отвечаю я без задержки, даже не поднимая взгляда, потому что не вижу смысла дарить ему лишнее внимание.
— Люди, которые боятся удара в спину, редко держат фронт, — вмешивается Этьен, едва заметно играя ножом в пальцах, словно демонстрируя свою надменную уверенность.
— Люди, которые не думают об ударе в спину, редко доживают до утра, — произношу я твёрдо и поднимаю на него взгляд. Потом медленно кладу кусочек мяса с вилки себе в рот, будто нарочно подчёркивая собственное хладнокровие.
Отец тихо смеётся — коротко, почти незаметно.
— Она права. Осторожность — это не страх. Это инстинкт тех, кто выживает, — произносит он, и в его голосе слышится редкое одобрение.
Я позволяю себе едва заметно кивнуть, а уголки губ приподнимаются в хитрой, почти неуловимой улыбке — мол, ну что ж, я как всегда права, мальчики.
— Вы оба должны работать усерднее. Ровняйтесь на Аурелию, — продолжает отец, словно констатирует простой факт, а не бросает братьям пощёчину их самолюбию.
Арман едва удерживает кривую улыбку и тут же хватается за возможность оправдаться. Его пальцы ещё быстрее начинают стучать по столу, выдавая раздражение.
— Да она просто целыми днями только и делает, что тренируется. Неудивительно, что у неё получается лучше, чем у большинства наших солдат.
Я поднимаю бровь, чувствуя, как внутри поднимается тёплая, острая волна дерзкой уверенности.
— Тебя просто бесит, что я стреляю лучше тебя.
Над столом зависает короткая, жёсткая пауза. Этьен снова находит, что вставить от себя, и всё ещё не выпускает нож из рук.
— Самоуверенность тебе не к лицу.
Я медленно поворачиваю к нему голову, прищуривая глаза так, чтобы он точно понял: сейчас будет удар, и он будет точно по нему.
— Правда? А что же мне к лицу?
Пауза. Я наклоняю голову чуть ближе.
— Может, тоже начать бегать за мужчинами, как ты — за каждой женской юбкой?
Его лицо дёргается. Это не обидело — это попало. Прямо в рёбра.
— Чёрт бы тебя... — успевает только выдавить он, и уже в следующую секунду нож вылетает из его руки.
Я резко отшатываюсь, инстинктивно, стул слегка скрипит от моего движения. Нож свистит мимо моей щеки и со стуком втыкается в стену позади меня. Сердце бьётся так быстро, что я слышу его в ушах. Руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Ещё немного — и я бы ответила.
Голос отца разрезает воздух — холодный и острый.
— Довольно.
Всё замирает. Никто будто и не дышит. Я встаю первой. Ровно, красиво — гордость не позволяет мне показать, насколько меня трясёт.
— Простите, отец. Могу ли я покинуть стол первой?
Он даже не смотрит на меня, просто делает короткий, небрежный жест рукой в сторону двери — знак, что я могу идти.
Я отворачиваюсь и шагаю, но на миг останавливаюсь, переводя взгляд на своё место. В стене, там, где только что была моя голова, глубоко сидит лезвие ножа. Пальцы на правой руке едва дрожат. Хотелось бы перерезать ему глотку прямо сейчас. Но я глотаю эту ярость и выхожу.
Не сейчас. Не здесь. Я ещё дождусь своего часа.
Я сразу направляюсь к конюшне. Хотя знаю — вырваться отсюда не смогу. Нужно разрешение отца, так что не остаётся ничего, кроме как остаться.
В конюшне пахнет сеном и теплом. Баярд ждал меня, как всегда, — гордый и безмолвный. Чёрный, как ворон, с гривой и хвостом, спадавшими волнами, словно их собственноручно нарисовала ночь, он казался живой тенью среди тепла стойла.
Я протянула ладонь, коснулась кончиками пальцев его носа — осторожно, словно обращалась к чему-то святому. Баярд громко выдохнул, фыркнул, легко задев мою кожу тёплым влажным дыханием.
— Привет, красавчик, — прошептала я, проводя рукой снизу вверх вдоль его морды.
Он наклонил голову, позволяя мне почесать его за ушком, слегка щурясь от удовольствия. Я почувствовала, как напряжение медленно утекает с моих плеч.
Надев свои рабочие перчатки — те, которые не жалко запачкать, — я взяла щётку, открыла дверцу и вошла внутрь. Сено тихо зашелестело под ногами.
Я начала расчёсывать его корпус длинными плавными движениями, вычёсывая пыль, которую он успел собрать за день. Баярд время от времени покачивал головой, то вдыхал, то тихо сопел, будто комментируя процесс. Потом я медленно перешла к гриве — густой, тяжёлой, тёмной, как беззвёздный горизонт. Я наслаждалась каждой секундой: мягкостью волос, спокойствием в его взгляде, ритмом собственного дыхания.
— На, — я протянула ему морковь, одну из тех, что всегда лежали наготове. Баярд осторожно взял её с моих пальцев, хрустнул раз, второй — и удовлетворённо выдохнул.
В конюшне стояли ещё восемнадцать лошадей. Большинство использовали для упряжки в карету. Но у каждого члена нашей странной семьи была своя особенная лошадь.
Отцовский жеребец — высокий, кремово-вороной, с холодными глазами, словно сам хозяин. Твёрдый характер, точные и резкие движения. Его почти никто не объезжал: он больше стоял, чем двигался. Слуги лишь изредка выводили его по окрестностям поместья. Было жаль это гордое создание... но я держалась от него подальше. Сходство с отцом чувствовалось слишком остро.
Конь Этьена — Красавец — тёмно-гнедой, мускулистый, стройный, со взглядом, в котором гуляют бури. Дикий, как ветер, выносливый, сильный, неукротимый. Он был создан не для нежности, а для боя. Я никогда не подходила к нему близко: Красавец не терпел мягкости и мог прикусить руку. Он очень напоминал своего хозяина — во всём.
А вот кобылка Армана, Лю́н, — полная противоположность Красавцу. Лёгкая, как облако, мягкая, ласковая. Её масть — цвета утреннего тумана, светлая и нежная. Она всегда тихо тянулась ко мне мордочкой, когда я проходила мимо. Арман появлялся здесь редко, так что почти весь уход за ней незаметно лёг на меня. И я никогда не возражала.
Я продолжала расчёсывать гриву Баярду, когда услышала чужие шаги. Ровные, уверенные, слегка расслабленные — я узнала бы их где угодно. Кто-то опёрся на дверцу стойла. Дерево тихо скрипнуло. Я подняла взгляд.
Конечно, Этьен. Кто же ещё. Надоел уже тем, что ходит за мной, как собачий хвост.
Он стоял так, будто имел полное право наблюдать за мной. Улыбка — едва заметная, самоуверенная.
Я закатила глаза и снова повернулась к Баярду.
— Ты пришёл закончить то, что начал за столом?
Взяла прядь его гривы, провела пальцами, разделила на три части и медленно начала заплетать косу — старательно, ровно, спокойно. Будто Этьена рядом и вовсе не было. Хотя каждый его вдох чувствовался в воздухе.
— Нет, — ответил он загадочно, выдержал паузу, а потом добавил: — Но согласись, было близко...
— Близко к тому, чтобы получить кулаком в рожу, Этьен.
— Он хочет продать его, — продолжил он, игнорируя мои слова.
— Врёшь. — Хотя я и сказала это, сердце чуть болезненно дрогнуло — брат никогда не лгал.
— Не вру. Лошадь стоит, только жрать и умеет. Бесполезный. Отец говорит, что от него больше затрат, чем пользы.
Я вдохнула. Глубоко. Больно. И выдохнула — пытаясь его игнорировать.
Отцовский конь стоит здесь дольше, чем мой, но он не пытается избавиться от него... Он просто хочет отнять у меня всё, что я люблю.
Но даже в этой ситуации Этьен хуже: Арман хотя бы молчит. А этот... всегда находит способ воткнуть иглу туда, где больнее всего. А у меня таких мест — всего одно. Сердце.
Баярд был единственным другом, который не предавал. Единственным, кто не смотрел на меня с презрением или жадностью. Может... может, и правда к лучшему, что его продадут. Я всё равно не смогла бы забрать его с собой, когда стану герцогиней.
Он найдёт новый дом. Свою безопасную гавань. Ту, которую я никогда не могла ему дать.
Баярд доверяет мне, но его жизнь — не моя собственность. Ни одно существо не должно жить под властью кого-то вечно. Это отец любит контролировать всё: людей, решения, даже судьбы. А я... я не хочу быть его отражением.
Так что если он думает, что может распоряжаться...
И вдруг я поняла. Я поняла, как можно убедить отца в его решении насчёт моего замужества.
Я сразу сняла перчатки, бросила их возле ведра — и протянула коню последний кусочек моркови, и вышла, толкнув дверью Этьена. Он приподнял бровь.
— Куда это ты собралась? — Спросил он сразу, даже не успев сделать шаг следом.
— К отцу, — ответила я спокойно, будто это самая очевидная вещь в мире.
Этьен тихо, почти презрительно рассмеялся.
— Он не изменит своего решения.
— Я знаю, — бросила я через плечо.
Это был не смех поддержки — это был смех того, кто уверен в своей правоте. И тем прекраснее было то, что он не пошёл за мной.
Отлично. Ему незачем присутствовать при этом разговоре. Это — между мной и отцом.
Отца я нахожу именно в той комнате, которой боюсь больше всего. В ней всё дышит прошлым, холодом и криком матери, который снова зазвучал у меня в голове.
Я сразу закрываю свои глаза.
— Заходи, — говорит он, не поднимая взгляда от газеты.
Я стою в дверях. Ноги не двигаются. Моя храбрость куда-то исчезла. Я и подумать не могла, что какая-то комната может выбить землю из-под ног. Ногти впились в ладони, когда я сжала кулаки.
Я не могу ослушаться его, не могу развернуться и уйти, когда уже пришла сюда. И поэтому делаю шаг. Один. Второй. И вот я в центре комнаты.
Больно. Но эта боль нужна. За болью приходит гнев. А гнев приносит уверенность.
Я открываю глаза, чувствуя странное чувство, будто, переступив порог этой комнаты, я сразу стала другой.
— На тренировке вы сказали, что готовы выслушать одну мою просьбу, папа́, — начинаю я спокойно, а затем складываю руки на животе и выпрямляю спину.
Он поднимает взгляд.
— И?
— Вам будет выгодно позволить мне выйти замуж за герцога. И я могу это доказать.
— Аурелия... — он едва успевает произнести моё имя.
— Герцог — высший титул после короля. Его имя может поставить на колени полкоролевства. А я... я смогу дать ему наследника. Мы станем теми, кто держит нити короны в своих руках, — перебиваю его я. — Я пойду на это не из-за любви. Я не влюблена в его светлость. Я думаю только о том, что будет выгодно для меня. Для моей семьи. И для вас. Думаю о власти, которую мы можем получить. Так используйте меня для этого.
Я вижу, как его брови сходятся к переносице. Он анализирует. Взвешивает. Обдумывает так, как не умеет никто другой.
Молчание тянется. Я не моргаю, не дышу слишком глубоко. Я сейчас такая же холодная, как он.
И тогда на его губах появляется медленная, опасная улыбка.
— Ты такая же, как я, — хрипло произносит он. — Мне приятно это видеть. Ты... права. Очень права. Почему я раньше не подумал об этом? Я дам ответ герцогу де Монтреваль — ты выйдешь за него.
Я поднимаю подбородок.
— И поставлю его на колени перед вами.
— И поставишь его на колени передо мной, — повторил он, смакуя каждое слово, как вино. — Хорошая девочка.
Как жаль. Но я — не маленькая послушная девочка. Я — правосудие, кара, которая скоро придёт за тобой, отец.
Я сделала реверанс — точный, выверенный, как всегда, — и медленно направилась к двери. Как только замок щёлкнул, в коридор скользнула служанка с подносом. Она на ходу поклонилась, попыталась ускорить шаг... и задела носком порог.
Пустая чашка слетела с подноса и разбилась о пол звонко, как выстрел в тишине.
Я замерла на мгновение. Повернула голову назад, бросив взгляд в приоткрытую дверь комнаты. Сжала пальцами виски — лёгкий, почти незаметный жест раздражения. И всё же сделала шаг дальше.
За моей спиной взорвался голос отца. Резкий, горячий, такой знакомый. Служанка всхлипывала, лихорадочно извиняясь, но её слова тонули в его криках.
Но я не остановилась.
Я только что добилась того, что мне было нужно. Сейчас вмешаться — значило бы поставить под сомнение собственную победу. Отец даже не догадывался, как ловко я обвела его вокруг пальца, и так должно было остаться. Он так спокойно позволяет вести себя в мою ловушку, что мне едва удаётся сдержать желание рассмеяться.
Крики за моей спиной не имели ко мне никакого отношения. Сегодня — нет.
Поэтому я просто продолжала идти в свою комнату, держа спину ровно, а шаг — безупречно спокойным.
Как бы невыносимо было это признавать, но герцог был прав в своём суждении — отец действительно не отказал своей дочери в её просьбе.
***
Отец почти до самого ужина прятался в своём кабинете, словно в тёмной раковине, и не выходил оттуда, даже когда окна уже поблёкли, и воздух пах уходящим днём. Впрочем, меня это не удивляло — он часто надевал тишину как плащ, и никто не имел права стягивать её с его плеч.
Этьен вернулся к самому звонку на ужин. Вернулся... ну, как всегда: грязный, потный, с ногами, больше похожими на два комка высохшей глины, чем на сапоги наследника маркиза де Вилье. Честно — пахло так, будто он валялся в лесной жиже вместе с дикими кабанами.
Ах да. Я забыла. Ему позволено быть собой. Потому что он — наследник. А наследникам, кажется, дозволено всё. Даже вонять с достоинством.
Он влетел в кабинет отца так, словно за его спиной горел мир. Там они пробыли недолго. Я ловила обрывки голосов — они спорили, и звуки бились о стены, как разъярённые воробьи. А через мгновение двери распахнулись — и Этьен вылетел, сжимая в руке конверт так, словно это был кусок чего-то, от чего ему отчаянно хотелось избавиться.
Я сделала вид, что просто поднимаюсь по лестнице. Медленно. Ни капли любопытства. Ага, конечно.
Но когда он проходил мимо — резко схватил меня за руку. Не коснулся — сжал так, что в глазах заплясали золотые мушки. Он дёрнул меня ближе к себе, его дыхание было горячим, злым, обжигающим.
Я стиснула зубы. Во-первых, от боли. Во-вторых, чтобы не укусить его прямо сейчас.
— Я знаю, что ты что-то затеваешь, — прошипел он. — Не думай, что у тебя получится.
— Отпусти меня! И о чём ты вообще?! — Выплюнула я.
— Не притворяйся, что не понимаешь.
Он поднял руку и покрутил письмом прямо у меня перед носом.
Ох... Я не удержала улыбки.
— Так это письмо герцогу? — Протянула я тихо, почти нараспев. — Неужели ты думал, что я никогда не выйду замуж? Или рассчитывал, что я навсегда останусь в этом доме?
...секунда... ещё одна...
До меня дошло.
— Нет... Нет! Это из-за тебя я уже второй год не могу найти себе партию?! Ты что-то говорил обо мне на балах, да?!
Он пропустил это мимо ушей.
— Отец так просто тебя не отпустит. Ты же знаешь.
— Судя по тому, что ты держишь в руке, — отец уже отпускает меня, — прошипела я тихо, как кошка перед прыжком. — Не знаю, чего ты так испугался, но я не дам тебе ни капли радости. Я уеду отсюда — хочешь ты этого или нет. И отпусти меня. Немедленно! Иначе я расскажу отцу, почему я получила прозвище «старой девы»... и какую роль сыграл в этом ты.
Его пальцы наконец разжались. А рука уже ныла. Мне даже не нужно было смотреть — я знала: завтра расцветёт синяк, как фиолетовая роза.
Идиот. Как посмел вообще...
***
Мы сидели, как всегда, за длинным столом, под люстрой, что тихо шелестела хрусталём, будто дождём. Этьен — на удивление тихий. Даже не пытался провернуть свои любимые трюки вроде «отнять у сестры место и посмеяться».
Фантастика. Можно даже расслабить плечи.
— Аурелия, — голос отца полоснул, как нож по фарфору.
Я застыла. Мои пальцы напряглись на столовых приборах. Его взгляд поднялся на меня — тёмный, злой.
Да что вообще сегодня происходит?
— Неужели ты не знаешь, — сказал он медленно, — что я запрещаю заходить в мой кабинет без разрешения?
Волна страха поднялась во мне, но я тут же проглотила её, как делала это сотни раз.
Я положила приборы. Бросила взгляд на Армана.
Он едва заметно покачал головой: «Это не я».
Холод.
Кто? Этьена не было. Кто-то из слуг?
— Простите мою дерзость, — тихо сказала я, — я всего лишь искала бумагу, чтобы закончить свою сонату...
Дверь скрипнула — и вошла служанка с вином. Та самая. Которую отец сегодня унижал за «небрежность». Она всё ещё здесь. Она не исчезла. Вот и первый шпион. А передо мной сидят ещё двое.
Отец махнул пальцем — несколько слуг подошли, как тени.
— Осмотрите её комнату, — бросил он холодно.
Я не сказала ни слова. Там ничего не найдут. Ничего, чего он не одобрил бы... или чего я не спрятала глубже, чем его воображение.
Тишина... высушенная, болезненная... тянулась минутами.
И вдруг Этьен поднял на меня взгляд — и направил свой нож прямо в мою сторону, играясь им, как кот с мышью.
Пахнет бедой.
И вот слуги вернулись. Один — с моей книгой любовного романа. Второй — с моей коробкой. Такой красивой, такой надёжной... и такой предательски найденной.
Печенье. Сахар. Мои тайные деньги. И отцовская печать.
Я медленно выдохнула. Посмотрела на Этьена. Едва заметно кивнула: за это ты заплатишь.
Сегодняшнюю битву я действительно проиграла. Но войну — нет.
Отец поднял руку — тот самый жест, от которого в детстве бледнели все слуги. А за ними — и мы.
— Начиная с этого момента, — произнёс он ледяным голосом, — ты больше не имеешь права покидать пределы поместья. Никаких балов. Никаких встреч. Никакой музыки. Ты проведёшь месяц в своей комнате, без инструментов, без книг, без прогулок. Подумаешь о своей непокорности.
Меня сковало так, будто стены сошлись ближе.
Лишить меня музыки... Это всё равно что вырвать часть сердца и оставить дыру.
— Вставай, — бросил он.
Я поднялась медленно, словно поднималась на виселицу. Вилка всё ещё лежала в моей руке — тонкая, холодная. Я вонзила её в кусок мяса передо мной. Резко. Глубоко. Так, будто это была не телятина, а сам мой брат. И всё это время я не отводила взгляда от Этьена. Он смотрел в ответ — нагло, с той мерзкой самоуверенностью, от которой хочется сорвать скатерть со стола и задушить его ею. Его улыбка... о, как же я мечтала стереть её с лица земли.
Но я лишь улыбнулась в ответ. Тонко. Медленно. Почти нежно.
Его улыбка на мгновение дрогнула. Он ждал моих слёз — но он их не получит. Никогда.
Отец никогда не вмешивался в нашу войну. Иногда мне даже казалось, что ему доставляет удовольствие наблюдать, как мы режем друг друга до крови, доказывая, кто из нас сильнее. Для него это — развлечение. Его маленький дворцовый театр, где мы — его марионетки.
— Я понимаю всю свою вину, — сказала я, опуская глаза ровно настолько, чтобы не казаться дерзкой. — Но осмелюсь... попросить у вас лишь об одном.
Отец приподнял бровь. Я сказала это так, словно стояла перед жертвенником.
— Позвольте Его светлости приезжать в наше поместье. Хотя бы иногда. Не слишком часто, но... достаточно, чтобы люди начали говорить о моей помолвке с ним.
После этих слов наступила тишина, в которой было слышно, как пыль падает в противоположном конце зала.
Отец медленно перевёл взгляд на коробку, которую слуги положили перед ним. Он словно взвешивал каждый предмет внутри: монеты, сахар, печенье. Его печать. Мою вину, которую Этьен так мастерски толкнул ему под нос.
Потом его глаза скользнули ко мне. Короткий кивок. И он вернулся к своей тарелке, словно между нами ничего не произошло.
Я приняла этот жест за милость, хотя по сути это звучало как приговор: делай, что хочешь — но теперь ты под микроскопом.
Я вышла из зала, и лишь оказавшись в тёмном коридоре, позволила себе вдохнуть глубже. В животе ощущалась тяжесть — мне почти ничего не удалось съесть, я лишь ловко глотала собственную тревогу.
Хорошо, что они не нашли другой тайник. Мой настоящий. Безопасный.
Но одно не давало покоя: как Этьен узнал об этом? Неужели... моя служанка? Может, она спит с ним? Делится со мной улыбками — а с ним моими тайнами?
Я коснулась двери своей комнаты, и холод дерева обжёг мои пальцы, словно напоминание:
Здесь никому нельзя доверять. Нужно держать голову холодной. Каждый день. Каждую минуту. Всегда.