Дэмиан
Сегодня меня разбудил холод. Честный, утренний холод камня, который стекает со стен, когда ещё темно, а рассвет только касается края неба. Я люблю этот миг. Он напоминает мне, что день ещё не успел солгать — всё чистое, простое и острое, как блеск не затупившейся стали.
Я сидел в своей комнате — камин, несмотря на старания слуг, всё ещё тлел вяло, словно и у него ко мне были претензии.
Ночь прошла быстро — я снова потратил слишком много времени, перечитывая письма в поисках хотя бы одной подсказки, которую мог упустить. То, что дала мне маркиза, лежало сверху. Я всегда кладу важное ближе к себе.
Я бросил взгляд на открытую шкатулку, в которой прятал все письма, и протянул руку, коснувшись верхнего.
Маркиз де Вилье и король Филипп VI.
Два имени, вплетённые в одну нить. Нить, тянущуюся к моему брату. Я не знаю, был ли маркиз всего лишь орудием в руках короля — или партнёром. Но знаю одно: это письмо, найденное Аурелией, — не просто компромат. Это трещина. А трещины всегда расширяются.
Я глубоко вдохнул, сосредоточился, отодвинул шкатулку. Сегодня не было места ни боли, ни мести. Сегодня я должен был быть герцогом.
Когда я вышел во двор, туман ещё не рассеялся. Он лежал так густо, что деревья казались великанами, вырезанными из молочной ткани. А посреди этого призрачного утра стоял Бертран д'Аркур — спокойный, как всегда. Его чёрный плащ был переброшен через плечо, а рука лежала на рукояти меча, будто это была часть его тела.
— Наконец-то ты пришёл, — произнёс он низко. — Я уже подумал, что ты решил дать мне фору.
— Если бы я хотел дать тебе фору, я бы предупредил. Хотя зачем? Это бы тебе не помогло, — ответил я, и мы обменялись короткой улыбкой.
Последовал длинный железный звук, когда клинки выходят из ножен, — это музыка, которая не нуждается в инструментах.
Мы встали друг напротив друга. Земля под ногами была ещё влажной от ночной росы, и я почувствовал, как она сжимается под моим весом. Бертран наклонил голову и сделал первый шаг.
А дальше всё стало простым. Сталь говорит честнее, чем люди. Она не обманывает, не льстит, не притворяется. Она либо режет, либо нет.
Бертран атаковал первым — быстро, резко, как гром, падающий без предупреждения. Я отбил удар, и звон мечей прокатился по двору, будто ударили в огромный металлический колокол. Даже кони в конюшне заржали, взбудораженные этим. Мы кружили по площадке, как две тени, пытающиеся перехитрить друг друга.
— Ты сегодня слишком потерянный, — бросил Бертран. — Это из-за писем?
Я не сразу ответил. Но удар меча отбил. Ещё один — ушёл в сторону.
— Из-за всего, — сказал я наконец. — Мир слишком тихий. Это значит, что буря уже в пути.
— Тогда бей сильнее, герцог, — это моя победа дышит тебе в затылок!
Я усмехнулся — и подчинился.
Наши мечи снова столкнулись с таким грохотом, что эхо докатилось до башни. Я чувствовал каждое движение: как напрягаются мышцы, как воздух режет лёгкие, как мир сужается до двух лезвий.
И в конце концов я выбил меч из руки Бертрана. Он упал в мокрый песок, а Бертран рассмеялся:
— Хорошо. Очень хорошо. Для человека, который не спал всю ночь.
— Я спал. Просто не лёжа, — ответил я.
Мы оба засмеялись.
После тренировки я подошёл к колодцу. Холодный камень был шершавым, мокрым. Я обмотал руки верёвкой, потянул — тяжёлое ведро поднялось с гулким скрежетом. Вода была ледяной. Идеальной. Я вылил её себе на лицо, чувствуя, как жизнь входит в кожу.
В этот момент из-за угла выбежал Аргос.
Мой огромный пёс — с массивной грудью, густой шерстью пепельного цвета и глазами, спокойными, как у старого воина. Он подошёл ко мне с серьёзным видом.
— Доброе утро, старый философ, — буркнул я.
Аргос гавкнул один раз — одобрительно. И ткнулся носом мне в руку.
— А где ты шлялся всю ночь? — Пробормотал я, наклоняясь к нему. — Зайцев гонял? Или, может, опять охмурял соседскую борзую?
Аргос вздохнул так драматично, словно ему приходилось терпеть меня, а не наоборот. Я зачерпнул ладонью холодной воды и брызнул ему прямо в наглую морду.
— Не притворяйся обиженным, ты это заслужил.
Он встрепенулся, фыркнул, и в его глазах появилась та искра, которую я узнаю лучше собственного отражения. Я поднял с травы первую попавшуюся палку — кривую, с характером — и зашвырнул её так далеко, что даже мне стало интересно, куда она упадёт.
— Ну давай, догоняй, маленький охотник, — бросил я ему вслед.
Аргос рванул с места так, будто за палкой скрывался весь смысл его жизни. Хвост — флаг, лапы — буря, и через секунду он уже растворился между деревьями.
А я развернулся к дому. Ни одно утро не может долго принадлежать только мне. Дела висят над головой, как невидимая корона: её не снять, не переложить, она не ждёт, пока я высплюсь. Поэтому я направился в кабинет.
Когда я вошёл в ярко залитую солнечным светом комнату, письмо уже ждало меня на столе. Запечатанное. И эту печать я уже видел однажды. Тогда, когда маркиза де Вилье отправила мне письмо сразу после бала.
Пергамент был белый — слишком белый. А чернила — слишком чёрной злобой написаны. Я сломал печать и развернул его. Тон был... гадко любезный. Слишком ровный для союзника. Слишком холодный для друга. Слишком высокомерный для будущего тестя.
В каждой строке читалась его ясная позиция — я для него враг:
«Ты мне не нравишься, герцог. Но у меня есть определённая политическая выгода в том, чтобы позволить случиться тому, чего ты желаешь вместе с моей дочерью. Так что этому быть».
Ни тепла. Ни радости за собственную дочь. Лишь сдержанная угроза:
«Но помни своё место».
Я уловил это сразу.
И вдруг подумал об Аурелии. Слышит ли она такой же тон каждый день? Привыкла ли настолько, что уже не замечает? Устала ли? Сражается ли? Хотя... зачем ей об этом думать — она же его дочь, должно быть, к наследникам своей крови он относится иначе.
Я вызвал старшего управляющего — Реньо.
— Передай слугам: снять покрывала в восточном крыле. Полностью очистить и проветрить комнату, выходящую в сад. И перенести туда мебель из моего личного склада.
Реньо поднял брови.
— Ваша светлость... вы желаете, чтобы... будущая герцогиня имела отдельные покои?
— Да. И прикажи повару разработать новое... какое-нибудь особое меню.
Реньо низко кивнул и поспешил выполнять приказ.
Потом пришли гонцы из королевской канцелярии. Бумаги, собрания, налоги, распределение земель. Решения об усилении на границе. Я подписывал документы, выслушивал просьбы, отправлял людей в дорогу. Но мысли... мысли постоянно возвращались к маркизу. К Его величеству. К брату. И к тому, как спокойно оба этих мужчины живут со своими тенями прошлого.
***
Свечи на столе потрескивали, разливая тёплый свет по мраморным стенам столовой. Я сидел напротив Вивьен и ловил себя на мысли, что переговоры с тремя герцогствами подряд требуют куда меньшей внутренней храбрости, чем один ужин с моей младшей сестрой.
Вивьен нанизала вилкой кусок рыбы с такой яростью, будто та призналась в государственной измене.
— Учитель испанского сказал, — начал я осторожно, будто касался натянутого провода, — что ты уже читаешь короткие рассказы на языке. Это правда?
Она бросила на меня взгляд из серии «когда ты уже оставишь меня в покое?».
— Это были не рассказы. Это были отрывки. Очень короткие. И я некоторые слова даже не знала.
— Но читала же, — я улыбнулся, решив добавить немного тепла. — Кажется, в твоём возрасте я максимум мог сказать hola и плохо нарисовать корриду.
Она фыркнула, но в уголках губ мелькнул едва заметный огонёк гордости.
— Как твои подруги? — Спросил я, пытаясь поддержать разговор. — Эм... Лилиана, кажется, приходила на прошлой неделе?
Вивьен даже подпрыгнула.
— Её зовут ЛилиЕТТА! — Выпалила она со смертельной обидой, словно я только что перепутал принца с конюхом. — Я же десять раз говорила!
— Прости... Лилиетта, — пробормотал я, хотя ощущение было такое, что мне и не за что извиняться. — Они... очень похожи, в любом случае.
— Ничего не похожи! — Вивьен скрестила руки на груди, демонстрируя свой любимый номер: «ты взрослый, но я права». — Ты просто не слушаешь. Ты всегда занят. У тебя либо войска, либо совещания, либо лошадей меряют, либо... — она сделала паузу и закатила глаза. — Либо просто делаешь вид, что занят.
Я набрал воздуха, как перед холодной купелью.
— Я не делаю вид, я и правда занят, — тихо ответил я. — Но это не значит, что ты мне безразлична.
Вивьен опустила взгляд в тарелку. Мгновение тишины. Такой тонкой, что даже пламя свечи, казалось, перестало дышать.
— Я знаю, — буркнула она. — Просто... иногда хочется, чтобы ты слушал меня, даже когда я просто говорю имя своей лучшей подруги. Это важно для меня.
Я улыбнулся краем губ.
— Тогда, может быть, ты приведёшь её ещё раз? Обещаю, в этот раз не перепутаю.
Она подняла глаза и вдруг очень быстро, по-подростковому неохотно, но искренне улыбнулась.
— Хорошо. Но если ещё раз назовёшь её Лилианой — я скажу всем в поместье, что ты разговариваешь во сне.
— Я?! — Я чуть не подавился вином. — Нет, нет, это уже шантаж.
— Это правда, — невинно сообщила она. — Ты бормотал «где мои карты» три ночи назад.
Я устало провёл ладонью по лицу. И именно в этот момент я понял: поле боя и то проще.
— Прошу прощения, — спросил я, слегка повышая голос, — а что ты делала в моих покоях, Вивьен?
Она смутилась, но взгляда не опустила — гордая, как маленькая королева, которой вдруг пришлось объяснять, почему она украла трон на час раньше положенного времени.
— Мне... мне просто приснился плохой сон, — сказала она тише обычного, и вилка в её руке больше не выглядела оружием, а скорее щитом.
Я медленно откинулся на спинку стула, смягчаясь.
— Какой?
Вивьен сглотнула, словно воздух мог стереть с лица тень страха.
— Ты... исчез. И больше не вернулся. Никто не знал, где ты. Даже Аргос тебя не нашёл.
Моё сердце сжалось — так, словно её сон холодными пальцами коснулся реальности.
— Я никогда не исчезну, — ответил я ровно, той тишиной, что сильнее крика. — Никуда от тебя. Слышишь?
Она молча кивнула, но было видно: страх всё ещё сидит у неё под рёбрами.
Я решил добавить немного света — решение, как потом выяснилось, неудачное.
— И всё же... теперь в доме буду не только я. Тебе будет с кем поговорить в моё отсутствие.
Вивьен резко подняла голову, как от удара кнута.
— Тётя с дядей приезжают?
— Нет, — я задержал дыхание на одно единственное мгновение. — Я... женюсь.
Это произошло сразу: её брови взлетели, глаза расширились, губы сложились в обиженную линию.
— Зачем? — Бросила она остро. — Нам и вдвоём хорошо!
— Вивьен, — я старался говорить спокойно, хотя собственный голос казался мне чужим, — решение уже принято. И... к сожалению, это необходимый шаг.
— Не правда! — Сорвалась она. — Ты просто хочешь, чтобы тут появился ещё кто-то! Кто-то, кто заберёт твоё внимание!
Она резко толкнула стул, приборы звякнули о тарелку, и в следующую секунду Вивьен уже мчалась к дверям, как вихрь.
— Вивьен! — Крикнул я ей вслед.
Она даже не оглянулась. Дверь захлопнулась с громким треском. А я... я лишь схватился за голову, прижав большие пальцы к вискам, и тяжело выдохнул. Так тяжело, словно из меня вытянули не воздух — а уверенность.
С женщинами я чувствовал себя так, будто ступаю в туман: шаг делаю я, а всё равно блуждаю. А теперь в моём доме их будет две. И теперь понятия не имею, выживу ли я вообще.
После ужина я сел за письменный стол. Долго смотрел на чистый пергамент, словно он был зеркалом.
Потом наконец взял перо.
Моя маркиза Аурелия,
Я получил весть от вашего отца. Она... прямая, как стрела, которую выпускают не для приветствий. На следующей неделе я прибуду с официальным визитом. Я намерен ускорить нашу помолвку. Есть вещи, которые выигрывают от времени, и есть те, которые время лишь искажает. Мы не должны ждать.
Надеюсь, вы чувствуете себя хорошо.
Ваш — Дэмиан де Монтреваль
Я поставил печать. Передал письмо гонцу. И когда сел в своё большое кожаное кресло, Аргос положил голову мне на колени. Моя рука нежно скользнула по его шерсти, и одна неудержимая мысль влетела мне в голову:
На следующей неделе всё изменится. Для меня. Для неё. И для нашего королевства.
Пламя вздыхает, танцует, а я смотрю в него так, словно оно может показать моё будущее. Или прошлое... то, что никогда уже не вернётся.
Как всё было бы, если бы они были живы? Как бы они отреагировали, если бы всё было иначе?
Кажется, я знаю, как всё было бы...
Если бы брат был жив — он занял бы своё место. Герцогом был бы он: солнечный, спокойный, созданный для титула, как лебедь для воды.
А я... я мог бы позволить себе роскошь — выбрать жену сердцем. Совсем другую девушку, которая мило смеялась бы при встрече со мной. Или даже маркизу — но совсем не ту, что сейчас. Другую маркизу — ту, которую можно было бы выбрать ради союза, ради мира, ради общей силы — а не ради мести.
Мать — всхлипнула бы от счастья и крепко обняла, как она всегда это делала:
«Только люби её, хорошо?»
Отец — проверил бы родословную, титул, земельные владения, а потом коротко кивнул бы:
«Достойный выбор».
А брат...
Брат поднял бы меня за ворот, прижал к себе и прошептал сквозь смех:
«Ну всё, теперь ты точно никуда не сбежишь. Будешь сидеть под юбкой, ага?»
И тогда они сели бы вместе за свадебный стол — без теней, без мёртвых, без кровавых замыслов. В доме звенел бы смех, а не едва слышные призраки. И семья... семья была бы полной. И все были бы счастливы.
А что теперь?
Теперь я должен стоять один перед будущей невестой, которую выбрал не сердцем, а мечом. И это даже не свадьба — это холодная игра. Никто не будет смеяться. Никто не станет возражать. И никто из них не придёт...
Простили бы они меня за то, что я собираюсь сделать? Поняли бы меня?
Пламя качнулось, будто хотело ответить, но тишина так и не рассыпалась ни единым звуком.