Кукловод
Я только что закончил.
Тепло тела еще не успело выветриться, а воздух в комнате держал в себе густой запах свежей смерти — как тяжелую музыку, проглоченную стенами. Старик был терпелив сегодня... насколько терпеливы могут быть те, чья плоть расцвела под моими пальцами.
Я подписал его Паслен Черноглазый — черная ягода на черных корнях, яд, почти не оставляющий послевкусия. Да, паслен подходил ему. Тихому, высохшему, со взглядом, где давно не теплился ни смысл, ни надежда.
Я осторожно вынул его глаза — еще теплые, дрожащие, словно пытаясь что-то сказать. Положил их перед собой и стал переносить каждый излом света, каждую мертвую тень в свою книгу. Линия за линией — и страница оживала, словно дышала его последним вздохом.
Когда я завершил, на мгновение застыл, любуясь новым образом, и едва сдержал смех – таким совершенным он получился.
Я посмотрел на старика и тихо поблагодарил его. Без него этого прекрасного штриха в моей коллекции не было бы.
А ребенок... будто маленькое животное... тянулся к каждому движению моих рук, словно привык к тому, что хозяин кормит его только мертвым. Хотя так и было... Так что я отдал ему глаза старика и он проглотил их, но похоже ему этого было мало.
Так что я бросил этой девочке или мальчику еще и маленький сухой кусок хлеба, который принес с собой. Детям нужно хоть что-то есть, чтобы они не погибли раньше, чем я приду что-то творить из них.
В прошлый раз я уже получил урок. Прошлый маленький цветок умер за день до того, как я пришел за ним.
Ребенок схватил кусок хлеба и в нем будто что-то первобытное проснулось, он начал обсасывать его так старательно, будто в мире больше не существовало ничего лучше этой пищи. Я вытер руки белой тряпкой, которая мгновенно стала розовой, и только тогда развернул письмо. Отправленный герцогом де Монтреваль моей Аурелии.
Письмо было аккуратным. О, как же оно было аккуратно, это маленькое проявление самоуверенного дурака.
Я развернул его и прочел вслух, кривляя каждое слово так, что даже лампа сверкнула от моей карикатуры:
— «Есть вещи, которые выигрывают от времени...»
Я выгнул губы.
— Ох, как поэтично... скучно.
— «...и есть те, которые только искажает время...»
— А ты, мой милый герцог, — смех вырвался из меня как-то резко, — из какой категории? Ты выигрываешь?.. Искажаешься?..
— «Мы не должны ждать.»
— Нет, конечно! Ты такой нетерпеливый, такой вежливый, такой правильный...
— «Надеюсь, вы чувствуете себя хорошо».
Я театрально приложил руку к груди.
— Боже упаси, я просто сияю от счастья. Спасибо, что спрашиваешь...
Я вернулся к ребенку, который уже вылизывал пальцы, как кошка после вкусного обеда, и осмотрел место, где она временно жила.
Что-то здесь пустовато стало...
— Тибо! Люсьен!
Двое мужчин вошли. Как всегда, как тени. Тибо, больше, с тяжелыми плечами, несшими на себе больше грехов, чем хлеба. Люсьен худой, как ветер, но с руками, которые никогда не дрожали. Они взяли за ноги тело старика и потащили его к двери, не сказав ни слова.
И как всегда, я не спрашивал, куда они унесут его. Ибо зачем? Тела исчезали. Я платил. Больше нас ничего не объединяло.
Но сегодня... сегодня мне захотелось посмотреть.
— Я поеду с вами, — сказал я.
Тибо едва взглянул на меня, Люсьен даже не поднял головы. Но они согласились молча — их «да» всегда жило в абсолютном молчании.
Карета катилась по ночной улице так тихо, что казалось — мы скользим по темноте, как по воде. Я сидел в глубине, слушая, как сердце города изменяет ритм. Богатые кварталы бились ровно и спокойно, как уверенная женщина в дорогом платье. Но дальше... дальше биение становилось прерывистым, задушенным, больным.
Когда мы остановились, запах ударил меня в лицо так резко, что я зажал рукавом нос.
— Фу... — я выдохнул. — Здесь что, люди гниют живьем?
Тибо ничего не ответил. Люсьен только приоткрыл дверь и спрыгнул вниз. Мы очутились среди бедноты: сломанные, истощенные тела лежали везде, словно брошенные на землю тени. Кто-то тихо грезил. Кто-то стонал. Кто-то, кажется, уже давно был мертв, но никто этого не замечал.
Я взял керосиновую лампу, протянутую мне Люсьеном и вошел в заболоченный переулок. Грязь чавкала под ботинками. Темнота была густая, как кисель.
И вдруг – порывистое движение. Чья-то рука схватила меня за ногу.
— Месье... месье... — прохрипел голос, — хоть копейку... хоть крошку хлеба... хоть что-нибудь...
Я опустил лампу ниже. Передо мной лежал человек — усталый, засаленный, лицо словно сложенное из костей и синяков. Глаза – две полупотухшие свечи.
— Хм... какая интересная находка, – прошептал я.
— Месье... я сделаю все, что скажете... только не позвольте мне умереть...
О, это даже лучше.
Я присел на корточки и разглядел его, как товар на рынке.
— Как тебя зовут?
— Тома... месье...
— Семья есть?
— Н-нет... давно нет... я сам... я буду служить вам, как собака... только скажите...
Я улыбнулся. Мне даже не нужно было принуждать его. Он отдался сам.
Я наклонился еще ближе, так что свет лампы коснулся его зрачков.
— О да, Тома... — прошептал я почти нежно. — Ты действительно сделаешь все, что я тебя попрошу.
Тьма проглотила наши голоса, как голодный зверь. Как же я обожаю эту тьму.