Аурелия
Никогда бы не подумала, что дни могут быть похожи на пустоту. Словно кто-то выскоблил из них все краски, оставив лишь оттенки безнадёжной серости.
После наказания отца — сурового, беспощадного, до боли закономерного — я живу будто внутри стеклянного шара. Сияющего снаружи, но разбитого изнутри так глубоко, что осколки царапают каждое движение.
Он отнял всё.
Всё, что могло хоть каплей радости напоить мою иссушенную душу.
Книги, музыкальные инструменты, сладости, мои любимые ленты, даже маленький футляр с марципановыми фигурками — словно они представляли угрозу государственной безопасности.
А я... я осталась с пустыми полками, пустыми руками и полной головой догадок. И главной из них — кто меня выдал.
Служанка. Моя тихая, бледная, как вода без дна.
Я вижу, как она вздрагивает каждый раз, когда встречает мой взгляд — и пусть это грех, но я начала... играть её страхом. Легко. Холодно. Невидимыми иглами.
— Как тебе спалось, милая? — спрашиваю я с такой сладкой улыбкой, что сводит зубы. — Совесть не будила?
Она замирает. И этого мне достаточно, чтобы убедиться: это именно она передала Этьену ту шкатулку. А он — отцу. Цепочка предательств, пахнущая дешёвым мылом и ещё более дешёвыми оправданиями.
Пусть знает, каково это — когда на тебя смотрят и больше не доверяют.
Но сегодня, когда я тайком отодвинула старый кирпич в камине и достала то, что скрывала в нём... сердце подпрыгнуло. Книга.
Моя единственная утеха, прибитая пылью и тенями. Но внутри — новые рисунки. Отец прикасался к ней прошлой ночью.
А рисунок... Боже. Эти глаза. Чёрные. Глубокие. Таинственные — словно кто-то заглянул мне в душу и вырезал её, чтобы запечатлеть на этой странице. И название: «Паслён Черноглазый».
Только теперь я поняла: названия — не случайные прихоти. Они соответствуют рисункам. Каждая страница — чей-то образ, чьи-то глаза, чьё-то очертание, пойманное рукой отца с таким мастерством, в которое я никогда бы не поверила.
Я перелистывала страницу за страницей — и мурашки бежали по спине: что-то в этих рисунках было слишком живым. Слишком настоящим. Слишком... странным.
Я даже задумалась, чьи лица могли носить такие глаза... среди моих знакомых не было подобных. Единственные, кто всплывали в памяти, — глаза герцога: тёмные, глубокие, но лишённые той скорбной тени, что застыла на рисунке. Впрочем, не мог же отец писать с него — они ненавидят друг друга так яростно, что, казалось, даже огонь в камине их боится.
Перед тем, как братья и отец вернулись с бала, где мне не нашлось места (предателям, разумеется, не танцуют), я поспешно спрятала книгу обратно в её тайное гнездо.
И именно тогда я услышала это.
Звонкий, резкий, металлический лязг у оружейной. Словно кто-то бил саблей о щит.
Кто это?
Я подошла ближе к стене, скользя пальцами по шероховатому камню, чтобы не выдать ни единого звука.
Ночь стояла густая, почти маслянистая, и дом в этой темноте казался живым существом, которое дышит ровным, равнодушным дыханием.
В этом дыхании всегда что-то прячется. Но в этот раз — там прятались тени. Две. Тёмные, как провалы под корнями старого дуба. Высокие, острые силуэты, словно высеченные из самой ночи. И такие знакомые...
Холод ударил мне вдоль позвоночника. Я уже видела эти силуэты. Те же плечи, тот же резкий контур фигур...
Я застыла, глотая воздух так тихо, словно боялась обидеть темноту. Сердце рванулось вверх, как ворон, сражённый выстрелом.
В доме я одна — не потому, что мало прислуги, а потому, что они все научились меня не замечать. Отсутствие отца делает меня невидимкой — удобной, как ковёр, о который вытирают ноги. И если со мной что-то случится — никто не придёт на помощь.
Я знаю это, потому что это уже случалось.
Я помню ту ночь, когда упала с лошади: локоть пульсировал огненной болью, лицо было в пыли, а голос — сорван криком, растворившимся в равнодушном воздухе. Никто не вышел. Ни один лакей не сдвинулся с места. Ни одно окно не распахнулось, чтобы хотя бы взглянуть, что со мной. Братья не сошли с лестницы — хотя я кричала так, что могла бы разбудить даже призраков этого поместья.
Я добралась до дверей сама. Хромая, в крови, в пыли... и в унижении, которое с того дня стало моим постоянным украшением — тем, что я ношу лишь затем, чтобы помнить: как тогда, так и сейчас — ничего не изменилось.
Поэтому я сделала то, чему научилась давно: медленно отступила, придержала подол, чтобы не зацепиться за корни, пробивавшиеся из земли, и тихо... почти неслышно... сбежала обратно в свои покои.
Тени так и остались стоять за углом, во тьме у оружейной. А металлический лязг — глухой, настойчивый, как предупреждение — ещё долго не смолкал. А потом стих — так же резко, как и появился.
Утром отец ворвался так резко, будто дверь толкнула сама ладонь ветра.
— Это от герцога, — бросил он мне письмо. Печать, разумеется, была вскрыта. Тут и гадать не нужно.
— Когда он приедет? — спросила я, стараясь говорить ровно.
Отец отрицательно качнул головой.
— На этой неделе. Готовься. Впечатляй.
О да, отец... я уже полностью готова впечатлять. Осталось только сбежать отсюда.
— А точная дата? — не унималась я.
Он лишь хмыкнул и вышел — мол, ещё и точную дату ей подавай. Слишком много себе позволяет, барышня.
Я развернула письмо уже тогда, когда служанка тихо застилала мою постель, стараясь не шуметь.
Слова герцога были ровными, сдержанными, в чём-то даже насмешливыми. Мне было приятно, что он смеётся над моим отцом — теперь я знала, что у нас есть нечто общее, кроме желания его убить.
Я ловила смысл его слов, как серебряных рыб между пальцами, и думала только об одном:
Когда я наконец уеду из этого дома?
Из дома, где даже те, кто застилает твою постель, расчёсывает твои волосы, одевает тебя и носит твои письма — предатели. Где каждый шёпот — ловушка, каждый взгляд — подозрение, каждый шаг — по минному полю.
Даже если самая большая мина — это я сама.
— Принеси воды, — бросила я своей предательнице.
Служанка опустила взгляд и сделала реверанс — слишком быстрый, но недостаточно низкий, с той скрытой дерзостью, за которой всегда таится презрение. Она молча махнула в сторону кувшина, даже не сдвинувшись с места, словно этого было достаточно, чтобы я поняла: сама. Сделай сама.
Просто указала. Словно я — не хозяйка, а какая-то нищенка.
Но ведь я — Аурелия де Вилье. Хозяйка дома. Дочь маркиза. А она — всего лишь служанка, которая по ночам греет постель Этьена и уже вообразила, что одной ногой ступила в высший свет.
Я медленно подняла на неё глаза. Она смотрела на меня свысока, тихо и нагло. Тонкое лицо, острый подбородок, рыжие волосы с чёрными лентами, дерзкая — красивая, но вульгарная. Глаза — самоуверенные, слишком тёмные для её положения.
— Похоже, ты забыла, кто здесь кому служит, — сказала я спокойно.
Она сжала губы. Какая ошибка.
Я взяла со стола своё сложенное веер и резко взмахнула им. Деревянный кончик с точной беспощадностью ударил служанку по щеке. Не до крови — но так, чтобы остался красный след, болезненный и унизительный.
— Мадемуазель!.. — её голос задрожал.
— Тише, — сказала я мягко, почти ласково. — Это всего лишь предупреждение. В следующий раз я прицелюсь и попаду прямо в глаз.
Её глаза стали большими, круглыми, как у загнанного зайца.
Я поднялась и подошла к ней медленно. Она отступила на полшага — слишком мало, чтобы выглядеть смелой, но достаточно, чтобы выдать страх.
— Ты, должно быть, решила, что если забираешься в постель наследника, то уже обладаешь властью.
Я наклонилась к её уху.
— Но ты не жена Этьена. Ты даже не его выбор. Ты — его ночная подошва. Мягкая, покорная и... заменимая.
Она резко втянула воздух. Мне понравилось, как побледнели её щёки.
— И знаешь что? — я смотрела ей прямо в глаза. — Он никогда на тебе не женится. Ни один дворянин не берёт в жёны ту, кого использует для развлечения.
Я сняла украшение из волос — серебряную шпильку с рубиновой головкой — и приколола её к её корсету, прямо у ключицы. Нежно. Почти заботливо.
— Но если ты будешь служить мне, — сказала я тихо, — ты никогда не останешься ни с чем. Я отблагодарю. Я подниму тебя. Я не боюсь интриг. Я их создаю.
Я взяла её за запястье и подвела к зеркалу.
— Посмотри на себя.
В зеркале стояла испуганная девушка с рыжими кудрями, выбившимися из косы. Глаза блестели слезами. Кожа — бледной, губы — дрожали. А на груди — моё украшение, которое вдруг сделало её... важнее. В её собственных глазах. Потому что я так захотела.
Я встала позади неё и легко коснулась её плеча — почти нежный жест, но от моей улыбки даже зеркало, казалось, отвело взгляд.
— Ты выглядишь лучше, когда помнишь своё место, дорогая.
Я улыбнулась — мягко, но с лезвием в сердцевине.
— И когда служишь мне, а не моему брату.
Она проглотила слёзы и прошептала:
— Да, мадемуазель...
— Хорошая девочка, — прошептала я, заметив, как сильно она дрожит. — А теперь налей мне воды. Своими руками.
И вот наконец она бросилась исполнять. Так быстро, что споткнулась о собственное платье.
А я повернулась к своему письму, ощущая, как в комнате медленно возвращается правильный порядок вещей.
Из приоткрытого окна доносились резкие удары металла — Этьен с Арманом тренировались на мечах вместе с несколькими нашими стражами. Клинки сходились так звонко и яростно, что в груди будто вновь ожил звук прошлой ночи — та самая холодная нота страха, от которой не убежать.
Я попыталась отвлечься вышивкой — глупостью, которую делают, чтобы успокоить руки. Но нить упрямо выскальзывала из пальцев, цеплялась за кожу, путалась в узлы, словно это были мои собственные нервы, завязанные в тугой клубок.
Тогда я взяла щётку. Расчёсывать волосы — тоже всегда ритуал, возвращающий к рассудку. Но и они сегодня бунтовали: тянулись, рвались, цеплялись за щетину так яростно, будто я дёргала не локоны, а собственные мысли, разбежавшиеся в разные стороны.
Руки плохо слушались из-за нарастающей тревоги.
И, вероятно, принесли её мне не ночные звуки — а то, что я увидела позже. Те тени... две мужские фигуры у оружейной. То, что они так часто появлялись возле усадьбы, пугало до холода в костях. Казалось, в следующий раз они придут уже за мной.
Я ещё пыталась взяться хоть за что-нибудь — за письма, за кожаный футляр с иглами, — но всё выскальзывало из рук, падало и раздражало. Будто сам дом отвергал мои попытки вернуть себе спокойствие. Я закрыла футляр, но пальцы дрожали так, что он снова едва не упал на пол.
Что за глупость... Я ведь не девчонка, перепуганная мышью.
Но тревога, упрямая, липкая, сидела под грудью, не отпуская.
Звуки за окном давно стихли. Значит, тренировка закончилась. А вместе с тишиной пришло и понимание: нужно пойти и посмотреть.
То место, где я вчера видела этих мужчин... Они ведь пришли туда не просто так.
Кража? Поиск чего-то спрятанного? Передача чего-то запретного? У этого должна быть причина. Люди не появляются ночью под окнами знатного дома просто так.
Я вздохнула, отодвинула стул и поднялась. Сидеть и дрожать здесь — занятие глупое и опасное. Оно только быстрее съедает меня.
Когда я проходила мимо оружейной, сердце оборвалось: на дверях висел тяжёлый засов. Новый. Металл ещё пах ковкой. Раньше его там точно не было.
А во дворе — две борозды на сырой земле. Следы. Так тянут что-то тяжёлое...
Я даже не успела понять, что это может значить, как из-за угла появился Этьен. В руках — меч. Мой недавний страх вдруг свернулся внутри, словно поджал лапы.
Он заметил мой взгляд и удивлённо приподнял брови:
— Что-то не так?
Я сглотнула:
— Скажи... а давно здесь этот засов?
— Засов? — Он криво усмехнулся, но глаза оставались тёмными. — А, этот. Тут постоянно лазят крысы. Отец решил повесить.
— Вот как... — прошептала я. — Понятно.
Хотя нет, не понятно было ровным счётом ничего.
Не знаю, что укололо меня сильнее: то ли то, что я не нашла ничего — ни одной зацепки, которая прояснила бы ночную суету, — то ли мысль, что больше не смогу тренироваться с мечом Этьена. Теперь, когда на оружейной висит засов, мне придётся просить ключ у отца. А он даст его только тогда, когда я возьмусь за арбалет.
Минус ещё одна радость этого дома.
Когда я оглянулась, он уже закрывал оружейную. Я не хотела бы быть рядом. В его компании сегодня вообще не хотелось быть. Поэтому я пошла по аллее и уже у беседки остановилась — как вкопанная.
На мраморном выступе лежала одна-единственная роза. Тёмно-красная, сухая на кончиках лепестков, словно долго ждала меня. А на стебле с шипами висел маленький клочок бумаги. Руки дрогнули, когда я развернула его.
Будьте осторожны. В вашем доме что-то происходит.
Без подписи. Без объяснений. Только эти слова — как тонкий нож под рёбра. И неизвестность, которая сдавливала горло хуже любого страха.
Я сложила бумажку, спрятала её в корсет и направилась в зал для занятий — а там меня уже ждала мадам Валуа, моя учительница танцев. Тонкая, словно натянутая тетива, со спиной, прямой, как шпага, и взглядом, заставляющим даже воздух держать равновесие.
Мы начали с менуэта... Я ступала легко, будто подошва вовсе не касалась паркета. Каждый жест — отточенный, точный, медленный, но в то же время наполненный внутренним огнём. Руки двигались плавно — по траектории, которую она когда-то заставляла меня учить часами. Плечи — раскрытые. Шея — гордая. Затем повороты — словно я разматывала невидимую ленту.
Мадам Валуа время от времени цокала языком и недовольно прищуривалась, но я ловила её взгляд в зеркале и видела в нём то, что она никогда бы не произнесла вслух: она мной довольна.
— Чуть плавнее, мадемуазель, — произнесла она с тем же хищным спокойствием, которое было её визитной карточкой. — Вы умеете летать. Не заставляйте себя ходить.
— Я лишь выполняю ваши указания, мадам.
— И делаете это так хорошо, что мне даже обидно, — пробормотала она, отстранённо поправляя свою узкую манжету. — Но всё равно недостаточно.
После танца пришло время манер. На столе появилась одна тарелка, один бокал, один набор приборов — и я, против которой мадам Валуа выставляла свои методы.
Она стояла рядом, как цапля с длинным клювом, стерегущая движения мыши, готовая клюнуть за малейший неверный жест.
— Локти ближе.
— Запястья мягче.
— Нож держите не как оружие, мадемуазель. Вы на уроке этикета, а не на дуэли.
Я отвечала совершенством.
Отец когда-то требовал этого от меня каждый день. Он ковал во мне ангела — такого, каким можно было бы украсить чей-то двор, чью-то корону, чью-то политическую выгоду. И я действительно была почти безупречной.
Сегодня мадам Валуа просто не к чему было придраться.
— Прекрасно, — наконец выдохнула она. — Иногда я думаю, что если бы вы захотели, вы могли бы и королеву усадить за стол и научить её, как следует держать ложку.
— Я лишь делаю то, чему меня учили, — ровно ответила я.
Но правда была горче.
После того как принц выбрал себе невесту из Пруссии, отец вдруг потерял пыл. Его мечта вывести меня к вершинам двора рассыпалась, как пепел. Его жажда — та, что горела в нём годами — погасла.
Он, если бы мог, уже владел бы всем миром. Но, благодарю небеса, он не может этого сделать.
За обедом, когда серебро тихо звенело о фарфор, а тишина между нами была густой, как холодный туман, я наконец собралась с мыслями:
— Отец, насчёт письма Его светлости... я хотела бы...
— Ты будешь говорить с ним только в моём присутствии, — оборвал он меня холодно, словно острым лезвием.
— Почему? — Я едва не захлебнулась. — Что происходит?
— Потому что так будет правильно.
Его ответ был сдержанным. Но в глазах мелькнуло напряжение — тревожное, слитое в одну тень с невысказанным страхом. Ложку он держал так, будто это был не столовый прибор, а оружие. Была бы здесь мадам Валуа — сделала бы ему замечание.
Я медленно перевела взгляд на братьев.
Этьен опёрся о стол и бросил на меня спокойный взгляд. А потом выгнул бровь — так, как делал каждый раз, когда не понимал, какую претензию я имею к нему на сей раз.
Арман глотнул воды, не отрывая взгляда от тарелки, но я уловила короткий обмен взглядами между ними. Не равнодушный — скорее настороженный. Как у тех, кто знает больше, чем говорит... но не хочет вмешиваться.
Надоели. Они всегда знают больше, чем я. Я чувствую себя лишней.
Я знаю, что им всегда было безразлично всё, что касалось меня, но я чувствовала: что-то всё-таки изменилось. Словно после письма герцога в нашем доме сдвинулся какой-то скрытый механизм.
Возможно, ответ Его Светлости был слишком резким — и оскорбил отца. Или его слова о желании ускорить нашу помолвку заставили отца насторожиться — так остро, будто в этих словах он распознал скрытый умысел.
Я снова встретилась взглядом с Этьеном. Тот слегка пожал плечами, мол: меня это не касается. И всё же его рука едва заметно дрогнула, но я не поняла — это было похоже на... тревогу? Или раздражение?
В течение дня я замечала странное: отец чаще запирал свой кабинет — и ключ теперь носил при себе; приказал вынести целую гору запылённых документов — слуга едва не уронил их на лестнице; пригласил двух крепких людей осматривать окна и двери, хотя в этих местах покой царил годами.
Ему есть что скрывать.
Я видела, как он стоит в стороне, с руками за спиной, лицо собранное и напряжённое, как перед выступлением в суде. Иногда он даже останавливался посреди коридора, прислушиваясь к шагам или к шороху за окном.
Чего он боится? А может... кого? Не имеют ли к этому отношения те двое незнакомцев, что уже дважды попадались мне на глаза? Или же он боится герцога?
Страх медленно разматывался и во мне, как тонкая верёвка, ведущая в темноту. И каждый шаг по ней лишь сильнее подтверждал мою догадку: в нашем доме действительно происходит что-то странное.
Ночью я снова проснулась от тех же звуков. На этот раз они были чётче. Ритмичнее. Глухие, но не случайные. Словно кто-то хотел, чтобы его услышали.
А потом — тишина. Внезапная, наглая, та, что заставляет дышать медленнее.
Я уже хотела перевернуться на бок, но услышала шаги в коридоре. Тяжёлые. Осторожные. Они шли медленно — слишком медленно для слуги. И вдруг... остановились у моих дверей.
Я затаила дыхание. От внезапно нахлынувшего на меня страха — я даже не смогла определить кто это был, отец, Этьен или же Арман.
Но кто-то стоял там. Прислушивался. Дышал рядом, отделённый от меня лишь деревом и тонкой щелью.
Сердце колотилось так громко, что я боялась — он услышит.
Через несколько секунд — или минут — шаги удалились. Спокойно, мерно. Словно кто-то просто проверил, сплю ли я. А затем — снова тишина.
И я поняла лишь одно: теперь мне страшно спать в этом доме. Страшно даже просто дышать в этих стенах. Будто сама тьма уже знает моё имя... и лишь ждёт подходящего момента, чтобы проглотить меня.
***
Я проснулась от мягкого, едва слышного шелеста — та самая рыжая служанка пыталась раздвинуть шторы так тихо, словно боялась выдать сам факт своего существования. Солнечные лучи, только что освобождённые из тяжёлых тканевых башен, прорезали полумрак моего покоя ровными золотыми полосами.
— Доброе утро, мадемуазель, — прошептала она, и в её голосе не слышалось ни намёка на вчерашнюю дерзость. Научительный урок пошёл ей на пользу.
Она подала мне поднос с холодной водой, и я опустила в неё пальцы, позволяя прохладе окончательно отделить меня от ночных дум. Служанка осторожно придерживала мои волосы, пока я умывалась; теперь — необычайно старательно, словно боялась не только моего недовольства, но и самой мысли снова оказаться недостаточно усердной.
— Платье? — робко спросила она.
— Тёмно-зелёное, — ответила я, отодвинув полог над кроватью и ступив босыми ногами на холодный пол. — Сегодня... хочется чего-нибудь поярче.
Она быстро помогла мне втиснуться в корсет, затягивая ленты с такой бережностью, что я даже невольно удивилась. Тёмно-зелёное платье мягко облегло мою фигуру.
Девушка взяла гребень, и пока она умело укладывала мои волосы водопадом — так, словно каждое прядь имело значение, — я снова перечитывала письмо от герцога.
Я всматривалась в каждую фразу, в каждую точку, выискивая хоть малейший намёк на день его прибытия. Но герцог — настоящий мастер недосказанности. Сдержанный. Вежливый. Безжалостно точный в словах... и в то же время удивительно умелый в том, чтобы не сказать почти ничего.
Мужчины...
Служанка закрепила последнюю шпильку как раз в тот момент, когда я в десятый раз перечитала одну и ту же строчку письма и так и не нашла ответа. Поэтому недовольно бросила его на стол.
За завтраком царила холодная уравновешенность — такая, что бывает лишь тогда, когда отец уже давно всё решил и настало время сообщить об этом остальным.
— Я намерен продать твоего коня, — сказал он, не поднимая взгляда от тарелки.
Я перестала резать омлет. Остановилась. Но не вздрогнула, не вздохнула, не выдала ни единого звука — того самого, что свойственен людям менее воспитанным, менее натренированным в этой странной игре под названием «быть дочерью маркиза».
— Понимаю, — тихо произнесла я, придвинув тарелку чуть ближе. — При переезде в герцогство у меня не будет ни времени, ни возможности забрать его с собой. Это... логичное решение.
Однако сердце кольнуло. Неожиданно и больно. Этьен действительно был прав: отец не упустит шанса отнять ещё одну вещь, которая приносит мне хоть каплю радости, и при этом сэкономить.
Этьен сидел напротив, и я видела, как он едва не подавился воздухом. Он посмотрел на меня — так, будто я только что сорвалась с цепи, но вместо того чтобы броситься на всех вокруг, неожиданно решила со всеми подружиться.
Да, братик, я тоже иногда могу тебя удивить.
— Отец... — подал голос Арман, который всё это время сидел смирно, словно щенок, боящийся лизнуть слишком дорогие хозяину сапоги. — Можно мне сегодня пойти в город? Месье Бриан и Огюст пригласили меня... э-э... в фехтовальный зал. Они там каждую неделю встречаются и тренируются.
— А ещё хвастаются своими «синяками», — пробурчал Этьен себе под нос и — как всегда — рассмеялся собственному шедевру юмора.
Ни одна мышца у меня и у Армана даже не дрогнула. Отец тоже не оценил. Арман лишь покраснел, как спелый томат, и начал нервно мять салфетку.
— Можешь пойти, — сказал отец Арману, а затем, совершенно естественно, без малейшего перехода, продолжил: — К слову, о будущей маркизе де Вилье...
Я почувствовала, как Этьен застыл.
— Тебе уже следует присматриваться к кандидаткам, сын. На балу было немало достойных девушек. Скажи, кто-нибудь тебе приглянулся?
Я перестала есть. Аккуратно поставила вилку, опёрлась локтем о стол — за что меня неоднократно отчитывали, — и ладонью коснулась подбородка. Наклонила голову чуть в сторону и едва улыбнулась, наблюдая за выражением лица Этьена.
Ах, это зрелище достойно отдельного рисунка.
Он сжал губы. Глаза сузились — сдержанный гнев, неприкрытое отвращение к самой теме разговора. Он всегда говорил, что предпочёл бы переспать с половиной королевства, чем позволить кому-то назвать себя чьей-то собственностью.
— Нет, отец, — наконец пробормотал он. — Я не намерен... выбирать кого-то в ближайшее время.
Я спрятала смех в чашке с чаем.
Ах, день обещал быть интересным.
Отец медленно отложил нож.
— Твоё пренебрежительное отношение к семейным обязанностям, Этьен, начинает меня раздражать, — произнёс он едва сдержанно.
Этьен нахмурился, но промолчал.
— Ты — мой наследник, — продолжил отец. — И твоё дело — обеспечить будущее нашего рода. А не играть в легкомысленные романы и не прятаться за своими «я ещё не определился».
Этьен сжал пальцы в кулак и, казалось, даже чуть отодвинулся, будто этот разговор был холодной водой, льющейся ему за ворот.
— Аурелия... — неожиданно обратился ко мне отец.
Я мгновенно выпрямилась, убрав локоть со стола так быстро, словно и не думала его туда класть.
Отец сузил взгляд, но, кажется, остался доволен моей реакцией.
— У тебя хороший вкус, — сказал он. — И ты способна оценить не только красоту, но и положение семьи, её репутацию, влияние. Как только твоё наказание закончится... и если ты снова не совершишь глупости... — его взгляд выразительно остановился на мне. — Ты начнёшь сопровождать своего брата. Подбирать ему подходящую партию.
Моя улыбка стала мягче, а взгляд — спокойнее.
— Разумеется, папа́, — ответила я безукоризненно вежливо.
А затем перевела взгляд на Этьена.
О, как же медленно я прикусила нижнюю губку — едва заметно, но этого было достаточно. Достаточно, чтобы он понял: я подберу тебе самую «подходящую» невесту. Ту, на которую ты никогда бы даже не взглянул. И ты ничего с этим не сделаешь, милый братик.
Этьен дёрнул плечом, будто пытаясь стряхнуть с себя воображаемый груз этого разговора, нависший над ним, — но тот упрямо не исчезал. Если бы у него была шерсть — она бы сейчас стояла дыбом.
— Это... совсем не обязательно, — попытался он вернуть себе контроль, но его голос предательски дрогнул. — Я вполне справлюсь сам.
— Сомневаюсь, — отец даже не поднял на него глаз. — Отныне Аурелия будет помогать тебе.
Я лишь чуть наклонила голову, как примерная воспитанница, и снова подарила Этьену ту самую почти невинную, почти ангельскую улыбку.
***
После обеда дом медленно погрузился в привычную тишину. Отец заперся в своём кабинете, Арман всё-таки уехал «фехтовать» со своими друзьями, а Этьен, даже не скрывая, отправился к очередной из своих... забав.
Я смотрела в окно и понимала: если сейчас не вырвусь хотя бы на час, то вновь останусь запертой в собственных мыслях, словно в золотой клетке.
— Эй, ты, — позвала я служанку, проходившую мимо.
— Да, мадемуазель? — Она остановилась, сложив руки перед собой.
— Ты пойдёшь со мной в город.
Она едва вздрогнула — как от внезапного удара.
— Это... запрещено.
— Я знаю, — холодно ответила я. — Но ты пойдёшь. Иначе я возьму другую. И тогда она получит то, что должно было достаться тебе.
Я вынула из кармана маленькую жемчужину на серебряной подвеске — одну из тех, что давно прятала в шкатулке под камином. Служанкам украшения носить не позволялось, зато их легко было обменять на деньги. А деньги — это свобода.
Её взгляд мгновенно изменился: тревога смешалась с жадностью.
— Я... да, мадемуазель.
— Хорошо. Возьми мою накидку. И не смей никому рассказывать.
Наши отношения стали сугубо выгодными. Она делала вид, что служит преданно. Я делала вид, что доверяю. Нас объединяло только то, что мы были полезны друг другу.
Мы вышли через задние ворота, когда солнце уже потеряло полуденную резкость, но ещё не коснулось горизонта. Воздух был густым, тёплым, насыщенным шумом города, который жил своей жизнью — совсем не такой, как отцовский особняк.
Я шла быстро и старалась не оглядываться. Сердце билось чаще, чем подобало девушке моего происхождения.
— Вы уверены, что это хорошая идея? — прошептала служанка.
— Нет, — честно ответила я. — Но это моя идея. И сегодня этого достаточно.
Город встретил нас запахом свежего хлеба, смехом торговцев, шорохом тканей и звоном монет. Мне казалось, что я попала в совершенно иной мир — шумный, яркий, живой.
На одном из прилавков я увидела то, что тут же привлекло моё внимание: маленькая серебряная брошь в виде миниатюрной короны, с тонкими заострёнными зубцами, украшенными гравировкой. Я коснулась её пальцами — холодная, гладкая, и в то же время тёплая от рук мастера.
Не знаю почему, но первая мысль была: он поймёт этот символ. Герцог.
Семья де Монтреваль всегда использовала изображение льва. А всем известно — лев царствует над зверями.
— Беру, — сказала я лавочнику.
Служанка осторожно оглянулась. Я знала, что она боится — не за меня. Скорее уж за себя.
Но жемчужина в моём кармане весила больше её страха.
И именно в тот момент, когда я отвернулась, чтобы положить брошь в карман, чьи-то пальцы крепко схватили меня за локоть. Резко. Уверенно. Без разрешения.
Я рванулась, инстинктивно выхватывая клинок — тонкий, опасный, когда-то украденный мной у Армана. Я никогда не пользовалась им, но сейчас он сам прыгнул мне в руку.
— Аурелия? — Знакомый голос был одновременно поражён и облегчён.
Я едва не вонзила клинок Его Светлости прямо в шею.
И даже не успела отступить, когда страж герцога выхватил меч — молниеносно, как вспышка. Сталь блеснула перед глазами, и я уже готовилась... ну, по крайней мере выглядеть достойно перед смертью, — но голос Его Светлости прозвучал спокойно и чётко:
— Бертран, опусти. Всё в порядке. Я знаю эту женщину. Это маркиза де Вилье.
Меч отскочил в сторону, будто обиделся, что его лишили возможности блеснуть.
Я выпрямила спину, переплела пальцы на животе, слегка касаясь шёлка платья, и подняла подбородок ровно настолько, чтобы выглядеть не дерзко, а достойно.
— Где ваша охрана? — Герцог приподнял бровь так, будто я только что призналась, что хожу гулять с волками.
— Я пришла сюда тайно, Ваша Светлость, — ответила я спокойно, хотя дыхание всё ещё дрожало после вспышки клинка. — И была бы вам признательна, если бы вы не упоминали об этом на встрече этой недели... в поместье моего отца.
Он чуть наклонил голову. Мне показалось — ещё миг, и смех рванётся из его груди.
— А почему вы... — я сделала короткую паузу, будто взвешивая, стоит ли рисковать, но, Господи милосердный, любопытство — моя вторая кожа, — ...почему вы не сообщили, когда намерены прибыть?
Герцог посмотрел на меня так, словно впервые услышал от меня что-то похожее на женскую претензию. Уголок его рта дрогнул — почти в улыбке.
— Не думал, что меня кто-то... ждёт, — произнёс он с иронией.
Я улыбнулась в ответ — легко, почти небрежно:
— О, поверьте, Ваша Светлость, даже отец начал запирать свой кабинет и носить ключ с собой.
Он тихо хмыкнул, будто я подарила ему лучшую новость за неделю.
Бертран же... Бедняга всё это время смотрел на меня так, словно я — то загадка, то опасность, то видение, которое ему запрещено даже осмыслить. Его взгляд скользил по моему платью, будто он пытался понять, почему маркиза выглядит так, будто сбежала из дома через окно.
Сначала это раздражало меня. А потом — нет. В какой-то момент я просто позволила ему... смотреть.
Но когда мы пошли с герцогом вдвоём, его взгляд уже не имел значения. Потому что впервые за долгое время я дышала свободой.
Мы гуляли по рынку, смешиваясь с толпой, и мне казалось, что я просто живая, а не чья-то дочь, не чья-то будущая жена, не титул, не обязанность. Я говорила. Он слушал. Мы останавливались у прилавков, где пахло пряным хлебом и смолой от свежих корзин.
Я касалась шёлков, а он — продолжал молча смотреть, будто зверушку вывел на прогулку.
— А что вы делали здесь, среди простых людей?
Он ответил коротко, чуть прищурившись:
— У меня была здесь встреча.
Я едва удержала свой смешок.
— Искали кондитера для изготовления свадебного торта?
Он бросил взгляд, в котором мелькнула усталая ирония.
— Боюсь, всё оказалось куда прозаичнее, — произнёс он ровно. — Встреча, которую я предпочёл бы не отменять.
— Ах, разумеется, — отозвалась я невинно. — Выбор бутоньерки. О, по-настоящему важное дело.
Он усмехнулся — легко, почти незаметно.
— Судя по всему, вы пришли сюда за тем же.
Что ж, поскольку он не сказал мне свою причину прибытия сюда, то ведь и я не обязана.
— Естественно, — я вскинула бровь. — Только не за бутоньеркой, что вы... Я пришла за тортом. Таким большим, чтобы он впечатлил даже короля.
— Для того чтобы впечатлить нашего короля, — заметил герцог с ленивой насмешкой, — торт должен быть не только большим. Он должен изображать его самого.
Я рассмеялась, но ничего не ответила. Намёк был слишком очевиден, чтобы его проговаривать вслух: Его Величество был достаточно самолюбив, и чтобы завладеть его вниманием, порой хватало одной лишь лести.
Я больше не расспрашивала герцога о том, какие дела привели его сюда. Я не сомневалась — они так или иначе касались моего отца и Его Величества.
Мы шли дальше по рынку, и лишь когда я в очередной раз заметила любопытные взгляды людей, я остро ощутила контраст: его дорогой, безупречно скроенный камзол, осанка человека, привыкшего к взглядам и поклонным кивкам — и рядом я, в простом платье, без охраны, без титула на виду, почти неотличимая от горожанок. А впереди — помолвка, о которой пока ещё не говорили вслух, но которая совсем скоро станет известна всем. И тогда любая случайная прогулка с какой-нибудь женщиной наедине, но только не со мной, может обернуться шёпотом за спиной. Возможно, не скандалом — но достаточно заметным пятном, чтобы его не удалось стереть, ни мне, ни Его Светлости.
Люди оборачивались. Кто-то узнавал его сразу, кто-то — лишь начинал догадываться. Когда чей-то взгляд слишком долго задерживался на мне, я инстинктивно подтягивала капюшон плаща ниже, скрывая лицо в тени, делая вид, будто мне нет никакого дела до происходящего.
Он, напротив, не делал ни малейшей попытки укрыться — шёл спокойно, уверенно, словно сам был причиной этого внимания и вполне ею доволен.Я покосилась на него и, понизив голос, произнесла:
— Неужели, вы хотите, чтобы всё королевство начало сплетничать?
Он помолчал, словно искренне не улавливал причины моего раздражения. Но когда один из прохожих снова скользнул по мне любопытным взглядом, понимание, кажется, всё-таки настигло его — и он ответил без малейшей тени раскаяния, почти весело:
— Да. Я люблю впечатлять людей.
— О да, с этим у вас проблем нет, — я сразу же колко ответила. — Однако я бы предпочла найти более уединенное место, без лишнего внимания.
Поэтому он привёл меня в маленькую летнюю чайную.
Она называлась «Серебряная бухта» и пряталась в узком переулке, где камень пах теплом, а окна — сливками. Внутри царил полумрак, разрезанный мягкими золотыми одуванчиками света, рассыпавшимися по столикам от маленьких абажуров.
Мы с герцогом вошли первыми после полудня: атмосферу ещё не успели взорвать смех горожан и шёпот торговых сплетен. Я села напротив него, чуть в стороне — чтобы не утонуть в том внимательном, почти аналитическом взгляде, которым он любил рассматривать людей, словно карты, разложенные перед ним. В точности, как мой отец.
Герцог молчал ровно столько, сколько длится пауза между двумя вдохами. Затем положил атласную перчатку на стол — и только после этого спросил:
— Почему вас не было на балу графини де Мортелье?
Я замерла. Сахарная ложечка тоже застыла над чашкой.
— Я видел, что ваша семья там присутствовала. А вы... нет. Вы были нездоровы?
Бал графини де Мортелье... Она нечасто устраивала приёмы, но если уж бралась — это всегда становилось настоящим произведением искусства: живые цветы, ниспадавшие каскадами, павлины под мраморными арками, лёгкие бабочки в свете сотен свечей. Но на этот раз меня там не было — и он это заметил. Значит ли это, что он ожидал меня увидеть?
Я на миг прикрыла глаза, словно прикидывая, стоит ли он правды. Не обернётся ли так, что правда вспыхнет — и шрам останется на мне, а не на нём. В чайной стояла мягкая тишина.
Я положила ложечку на салфетку. Улыбнулась.
Не весело — скорее так, как улыбаются люди, взявшие в ладони тлеющий уголёк и делающие вид, будто это цветок.
— Нет. Вы ещё долго не увидите меня на подобных мероприятиях.
— Почему же? — Сразу спросил он.
Я пожала плечами, будто речь шла о самой простой вещи на свете.
— Такова воля моего отца, — сказала я и улыбнулась шире, потому что эта правда была настолько абсурдной, что смех оставался единственным щитом от неё.
Он долго смотрел на меня. Не то чтобы с жалостью — нет. Думаю, герцог не относился к тем, кто умеет жалеть своего врага. Но его взгляд был настолько внимательным, словно он мысленно делал заметки. И больше подобных вопросов мне не задавал.
После чая он взял у Бертрана его плащ и предложил прогуляться — просто, как если бы мы были обычными людьми, а не титулованными пешками королевства. Так мы оказались у мастерской стеклодува.
Внутри всё сияло. Настоящий огненный улей. В воздухе стоял запах раскалённого песка и сладковатого дыма. На полках переливались прозрачные зверушки, вазы, шары и странные существа, наверняка придуманные ночью, когда мастер слишком долго всматривался в огонь.
Печь дышала таким жаром, что мои ладони мгновенно вспотели. Я украдкой вытерла их о платье — легко, будто случайным движением, чтобы никто не заметил.
Мы ходили между полок, и я, как ребёнок, касалась застывших дыханий стекла, принявших форму. Герцог шёл рядом — ровный, холодный, но внимательно следил за моей реакцией.
Я же забылась. И когда обожглась о горячую трубку, рефлекторно отшатнулась и споткнулась о подол платья. Герцог даже не подал руки.
И именно в эту короткую паузу вклинился блеск металла — рука его рыцаря. Тёплая. Сильная. Уверенная.
— Осторожнее, мадемуазель, — тихо сказал он. Голос глубокий, с лёгкой хрипотцой.
Я подняла взгляд. Бертран — тот самый, что в начале нашего знакомства скорее предпочёл бы меня убить, теперь же был удивительно внимателен. И в этот миг я увидела его иначе.
Передо мной стоял мужчина с лицом, словно выточенным из тени и огня. Высокий, жилистый, с той сдержанной силой, которая не требует демонстрации. Длинные тёмные волосы свободно спадали на плечи, обрамляя лицо — суровое, сосредоточенное, лишённое суеты. Кожа была тёплого, загоревшего оттенка, будто солнце и пыль дорог оставили на нём свой неизгладимый след.
Взгляд — тяжёлый, прямой, почти пронизывающий. Глаза холодные, внимательные, такие, что, казалось, видят не только лицо, но и намерения. Щетина подчёркивала жёсткую линию челюсти, а над бровью тянулся тонкий шрам — не украшение и не изъян, а немой знак прожитого. След чьего-то клинка.
— Спасибо, — прошептала я.
Он отступил — осторожно, как человек, привыкший не привлекать внимания.
Его Светлость, казалось, и вовсе не заметил случившегося — то ли забыл, что даме принято подавать руку, то ли просто не предполагал, что такая безупречная женщина, как я, тоже умеет падать...
— На будущее... Ваша Светлость, — произнесла я спокойно, — будьте первым, кто подаст мне руку. Иначе до помолвки дело может и не дойти.
— Это угроза, моя маркиза?
— Нет. Лишь предупреждение. Мой отец замечает всё, что вы можете совершить даже по неосторожности. Одно подозрение — и наш план рухнет, как карточный домик.
— Я приму ваши слова к сведению.
Последним местом стал фонтан. Солнце уже почти садилось, но всё ещё разливало по воде оранжевый свет длинными мерцающими полосами, словно кто-то расчёсывал волны золотым гребнем.
И я поймала себя на мысли: когда всё так хорошо — это всегда опасно.
— Мадемуазель, уже слишком поздно, — раздался за моей спиной голос служанки.
Она умудрилась убить такой приятный момент — так же легко, как ребенок давит ногой жуков. Я метнула в неё взгляд, от которого придворные обычно внезапно вспоминают о срочных делах и исчезают из комнаты, но она даже бровью не повела.
Она была права. Я позволила себе увлечься и забыла о времени. Мне нельзя забывать, кто мой враг и что я лишь в начале своего пути. Впереди ещё слишком многое предстоит сделать, прежде чем я смогу хоть на миг ослабить бдительность.
Я поднялась. Легким, почти ленивым жестом стряхнула с юбки несуществующую пылинку и подняла взгляд к небу: солнце и вправду уже клонилось к горизонту, словно укладываясь на ночь. Это означало, что у меня осталось не так уж много времени, чтобы успеть вернуться к ужину.
Герцог тоже встал.
— Позвольте проводить вас домой.
— Не стоит, — я улыбнулась с капризной ноткой, спрятанной лишь в уголках губ. — Я сама справлюсь.
И уже сделала шаг, но вспомнила о маленьком секрете в сумке. Достала брошь — ту самую, серебряную, с резной короной.
— Это вам. И не спорьте, Ваша Светлость, — сказала я быстро, вложила украшение ему в руку и развернулась так стремительно, что он не успел ничего ответить.
Я вернулась домой вовремя. А войдя в свою комнату, резко обернулась к служанке, сунула ей жемчужину и прошептала:
— Если хоть слово кому-нибудь скажешь — сразу же лишишься своего языка. Запомни это.
Она побледнела и кивнула так усердно, что я даже на миг испугалась за её шею.
После ужина я едва доползла до своей комнаты. Но впервые за долгое время страх не ждал меня за дверью.
Я легла в постель, закрыла глаза — и единственное, что принесло мне покой, было не тепло одеяла и не тишина комнаты... а воспоминания о сегодняшней встрече с Его Светлостью, о приятной прогулке и о свободе, которую я едва ощутимо чувствовала на кончиках своих пальцев.
***
Этот день начинался, как и все остальные. Слишком обыденно, даже подозрительно.
Братья были натянуты, как струны, почти до предела. Отец — ещё хуже: молчаливый, резкий в движениях, с тем самым взглядом, который означал лишь одно — они что-то знают. Снова. А я — нет.
Я к этому привыкла. Почти. И всё же иногда эта ситуация царапала меня изнутри, словно тонкое стекло под кожей. Будто я — лишняя фигура в этой семье. Та, которой необязательно что-то объяснять. Та, что должна молчать, ждать и не задавать вопросов.
Поэтому спрашивать — бесполезно. Возможно, я узнаю позже. Всегда это «позже».
После завтрака я вернулась в свою комнату. Легла на кровать, закинув ногу на холодную деревянную спинку, ела яблоко — сочное, кисло-сладкое, — и складывала украшения в маленькую шкатулку. Моё сокровище. Всё, что принадлежало мне по-настоящему. Не родовое, не подаренное из чувства долга, не обязанность — моё.
Ветер влетал в окно и нежно касался моего лица. День был невыносимо жарким. Такая жара всегда будила во мне воспоминания — о том, как мы с братьями тайком сбегали к озеру. Как весело купались там, забывая о вражде и о том, что позже нас накажут за мокрые волосы. И у этого воспоминания был вкус. Сладкий, едва ощутимый на языке — и с горечью позже.
Вдруг я услышала стук копыт. Камень отозвался глухо и торжественно. А следом — скрип колёс кареты.
Первая мысль вспыхнула мгновенно, почти рефлекторно: герцог.
Я вскочила с кровати и подбежала к окну. Перегнулась через подоконник — без всякой осторожности — и увидела знамя с гербом.
Мои глаза округлились так, что, должно быть, стали размером с мои брошки.
Нет. Это был не герцог. Прибыл сам король. Его Величество Филипп VI.
Сердце ударилось о рёбра, словно птица, запертая в клетке. Король никогда не приезжает просто так. Тем более — сюда. Обычно отец сам отправляется к нему.
Значит, сведения были настолько ценными, что их нельзя было доверить даже стенам дворца.
Я быстро доела яблоко и, не раздумывая, швырнула огрызок в сад. Подошла к зеркалу — проверила причёску, платье, собственное лицо. Пшикнула духами. Совсем немного. И направилась вниз, во двор, встречать гостей.
Я пришла первой. Это сразу меня порадовало. Но уже через мгновение — разочаровало. Потому что вместе с королём прибыл и его сын.
Ричи. Ричард. Мой друг детства. Тот, кто обещал помочь. И тот, кто женился на испанской принцессе.
Предатель.
Я даже радовалась тому, что месяцами не видела его на балах — из-за его показной «заботы» о молодой супруге. А теперь он стоял здесь. В моём доме. И у меня не было ни малейшей возможности избежать этой встречи.
Отец и братья появились позже, выстроившись рядом. Опоздали — хотя знали о прибытии. Не слишком то вежливо. Но король лишь улыбнулся.
Филипп VI выглядел именно так, как и должен выглядеть монарх: высокий, с прямой осанкой, в тёмно-синем камзоле, расшитом золотыми лилиями. Ткань была тяжёлой, дорогой — как и его власть. Через плечо — лента ордена, на груди — сверкающий знак, ловящий свет и отбрасывающий его обратно, будто само солнце служило ему зеркалом. Седина не делала его старым — напротив, придавала вес каждому движению, каждому взгляду. Это был человек, привыкший к тому, что мир замирает, когда он делает шаг вперёд.
Он шёл медленно, без спешки, окинул двор взглядом так, словно владел им уже по праву рождения, а затем улыбнулся. Сдержанно. По-королевски.
— Да воссияет, как солнце, король Филипп Шестой! — Провозгласил отец.
Братья и отец поклонились глубоко и синхронно, словно хорошо обученные фигуры на шахматной доске.
А я присела в реверансе — плавно, без лишних движений, опустив взгляд ровно настолько, сколько требовал этикет.
Король подошёл ближе. Его голос был низким, уверенным, с той лёгкой усталостью человека, который ежедневно держит на плечах целое государство.
— Маркиз де Вилье, — произнёс он, пожимая отцу руку. — Рад видеть вас в добром здравии.
После он кивнул моим братьям — каждому отдельно, не путая имён и не обесценивая их присутствия.
А затем его взгляд остановился на мне, и он задержался стоя передо мной.
— Аурелия де Вилье, — сказал Его Величество, внимательно глядя на меня. — Вы стали ещё прекраснее.
— Вы слишком добры, Ваше Величество, — ровно ответила я.
— Жаль, — добавил он с лёгкой улыбкой, — что обстоятельства вынудили нас женить Ричарда на испанке. Вы могли бы стать украшением нашего двора.
Я воспитанно улыбнулась. А внутри сжала желание скривиться от отвращения.
Почти сразу король и отец отошли — обсуждать ту самую причину, ради которой он сюда прибыл.
Этьен и Арман исчезли без следа.
А я осталась с Его Высочеством.
— Привет, Элли, — сказал он, улыбаясь, как лис.
— Приветствую вас, Ваше Высочество.
— Почему так официально? — Выпалил он сразу, и его улыбка куда-то исчезла. — Ты всё ещё держишь на меня обиду?
— А разве похоже? О, нет. Ричард. Простите, если я ввела вас в заблуждение. Вы ведь не помогли мне и женились на другой — это же сущие пустяки. Я всё понимаю.
— Элли... — выдохнул он. — У меня не было выбора.
— О, неужели?
Я пылала, как спичка. Хотя знала — на людей нельзя рассчитывать. Но я рассчитывала. Верила. Слушала его обещания, когда была ещё наивной и юной. С тех пор я усвоила одно: слова мужчин не стоят ни грамма без поступков.
— Что я могу сделать, чтобы вернуть нашу дружбу?
— У нас никогда не было дружбы. Если ты называешь это так — у меня для тебя плохие новости. Ты ужасный друг.
— А ты изменилась.
— Хочешь узнать, благодаря кому?
— Ты правда думаешь, что это моя вина?
— Если ты до сих пор ничего не понял — нам больше не о чем говорить. Сияйте, как солнце, Ваше Высочество.
Я ушла в сад. И была уверена, что задела его настолько, что он не пойдёт следом. Но я ошиблась.
Когда я попыталась спрятаться за деревом, почувствовала, как кто-то схватил меня за руку и резко развернул. Горячие губы впились в мои — жадно, липко, отвратительно. Его руки скользнули по юбке. Я вырывалась, пыталась закричать, но напрасно. И тогда у меня не осталось ничего, кроме как укусить его. И я сделала это так сильно, что ощутила вкус его крови.
Он отшатнулся, вскрикнул, затем вытер губу. На ладони осталось красное пятно. А в его глазах вспыхнул гнев.
— Ты чуть не откусила мне губу, дура!
— Ты хотел меня использовать! Ты... ты отвратителен!
Он метался туда-сюда, как зверь в клетке, пинал носком камень, выплёскивая злость каждым движением.
— Я отвратителен... — повторил он. — Я хотел на тебе жениться!
— И кто стал твоей женой? Испанская шлюха?
— Следи за словами. Она — будущая королева.
Он тяжело выдохнул и сел у дерева. А я невольно вспомнила, как мы когда-то прятались от дождя — под таким же деревом, в саду его отца.
Ричард попросил меня сесть рядом. Спокойно, почти ласково. Так, словно между нами всё ещё существовало право на эту близость.
Но я не села. Я осталась стоять, упрямо удерживая себя на ногах, потому что ещё одно прикосновение — и я снова почувствую предательство своего тела. Я ведь думала, что отпустила. Что смирилась. Что боль больше не знает ко мне дороги. Но нет — она просто осела где-то глубоко, в тайном уголке памяти, терпеливо дожидаясь подходящего момента, чтобы ударить снова.
Ричард заговорил. И я сразу поняла: он не осознаёт, что делает. Его слова были спокойными, даже мягкими. Он говорил о прошлом — о нас, о детстве, будто это было чем-то безопасным.
А я вовсе не хотела этого вспоминать. Для меня это было опасно. Точнее — для моих похороненных чувств...
Но воспоминания не спрашивают разрешения. Они приходят тихо, как сумерки, медленно заползающие в комнату, где ещё недавно было светло.
Нам тогда было по десять. Или по одиннадцать. В детстве годы не имеют веса — они просто существуют.
Я снова увидела ту ветку старой груши за конюшнями. Шершавую кору, царапавшую колени. Липкий сок на пальцах. Солнце, бившее прямо в глаза. Он сидел рядом, сжимая в руках деревянную рогатку, и клялся, что однажды заменит её мечом и будет защищать меня от всего мира. А я смеялась — громко, бездумно, так, что нас могли услышать даже во дворце. Мне было всё равно. Потому что рядом был он.
Его голос потянул за собой другое воспоминание.
Поле после дождя. Мокрая трава. Тяжёлое платье. Грязная обувь. Падение. Жжение в ладони. Кровь на губе.
Он тогда испугался больше меня. Присел на корточки, дул на рану, пальцы дрожали. Говорил, что шрамы — это красиво. Что у настоящих рыцарей тоже есть шрамы.
«Ты будешь самой смелой женщиной из всех», — сказал он.
Я запомнила эти слова лучше любой молитвы. Потому что их сказал мне любимый человек.
Зима. Ночь. Кухня. Сахар, орехи, сухофрукты.
Холодный пол под босыми ногами. Мы прятались под столом и ели, прикрывая рты ладонями, чтобы не рассмеяться вслух.
Он всегда отдавал мне больше. Всегда. Возможно, потому что знал, как отец время от времени морит меня голодом, и почему я так сильно худею...
— Тебе нужно, — шептал он.
И я верила. Потому что если это говорил он — значит, так и есть.
А потом всё изменилось.
Похоже, он помнил лишь обрывки. Лишь я — всё.
Тот вечер был холодным. Слишком тихим. Меня позвали в покои отца, когда мы снова прибыли во дворец короля. Я уже тогда знала — будет больно, хотя ещё не умела называть всё своими словами.
Я стояла прямо. Не плакала.
А потом... я совершила ошибку и убежала... не смогла больше терпеть побои.
Я бежала по коридору, задыхаясь, не видя ничего перед собой. Платье липло к ногам. Горло сжималось так, что не было голоса — лишь хрип.
Я спряталась там, где и всегда. В королевском саду. Под тем самым деревом.
И именно тогда появился он. Ричард.
Он ничего не спрашивал. Просто сел рядом — осторожно, словно боялся напугать меня ещё больше. Я свернулась клубком и вцепилась в его рукав, как в спасительную верёвку. А потом разрыдалась. Так, как плачут только дети — без стыда, без сдержанности, со всей силы.
— Я старалась... — всхлипывала я. — Я всё делала правильно...
Его пальцы пахли деревом и солнцем. Он гладил меня по волосам — медленно, ровно.
— Я знаю, — шептал он. — Ты лучшая. Ты ничего плохого не сделала. Это не твоя вина. Слышишь? Не твоя. Придёт время — и я заберу тебя от него. Осталось совсем недолго.
Он повторял это снова и снова, пока мой плач не стих. Пока дыхание не выровнялось. Пока мир не собрался воедино. Он не знал, что мне придётся вернуться и получить ещё больше наказаний, но он вернул мне надежду и силы, чтобы я снова смогла войти в ту комнату. Снова принять наказание. Ради себя. Ради нас. Ради нашего будущего. Ведь он скоро заберёт меня.
Тогда я решила одну простую вещь: если в этом мире и есть место, где мне безопасно — оно рядом с ним.
Он стал мне родным. И эта близость была настолько глубокой, что её невозможно было выразить словами. Единственный человек, которому я открывала то, что не смела назвать даже самой себе. Единственный, кто видел меня слабой — и не отвернулся.
Именно поэтому теперь боль была сильнее. Потому что он предал не мои надежды. Он предал ту маленькую девочку под деревом. Ту, что верила его шёпоту. Ту, что считала его своим домом. И эту обиду я знала наверняка: я не отпущу никогда.
— Он всё ещё так делает? — Тихо спросил Ричард.
Я отвернулась. И наконец села рядом. Прислонилась затылком к стволу дерева и посмотрела в небо. Мы молчали. Я больше не хотела открывать ему что-то о своей жизни — в этом больше не было смысла. Теперь не было. Зато я бы предпочла послушать о его.
— Какая она?
— Кто?
— Испанская принцесса. Она весёлая? Умеет держать себя в руках? Делает тебя счастливым?
Ричард коротко хмыкнул.
— Она... очень практичная. Два порта, золото на пять лет вперёд и минус одна война на границе.
— Счастливым меня можешь сделать только ты, — добавил он и замолчал, глядя на меня слишком внимательно. — В браках всё переменчиво. Особенно в тех, что заключены из политики... болезни, слабое здоровье, южный климат — жизнь порой очень хрупка. Всегда полезно иметь рядом того, кто действительно понимает. Того, кто мог бы... быть ближе, чем позволяет протокол.
— Я не стану твоей фавориткой, — чётко ответила я, прекрасно понимая, к чему он клонит. — Я не опущусь так низко.
— Ты уже пала. Твой брат сделал твоё имя удобной пищей для сплетен. Из-за них у тебя до сих пор нет достойной партии — и ты надолго застряла в...
— Старых девах, — сразу перебила я его, заканчивая фразу, которую он никогда бы не произнёс сам. — Я знаю.
— Значит, ты знаешь — и всё равно отказываешь мне? Я мог бы тебя защитить.
— Я помолвлена, — наконец выдохнула я, ставя точку между нами. Это было нужно не ему — скорее мне.
— Что? С кем?
— С герцогом де Монтреваль.
Его лицо окаменело, и я посмотрела на него, наслаждаясь этой реакцией.
— Не так уж низко я пала, правда? Я упивалась его болью. Это была справедливая месть.
— И ты... влюблена?
— А как иначе? И он — в меня. Если бы этого не было, как бы мы вообще обручились?
Я поднялась. Разговор исчерпал себя, и у меня не было ни малейшего желания тратить на него время — то самое время, которое могло бы принести мне куда больше пользы, будь оно отдано чему-то действительно важному. Например, тому, что именно замышляют король и маркиз.
— Зачем вы приехали?
— Пустяки, — отмахнулся он. — Земли. Политика.
Понятно. Он ничего не знает. Придётся всё делать самой. Ха-а-а... И пора заканчивать этот разговор — он стал раздражающе навязчивым.
Ричард вскочил на ноги и с силой сжал кулаки. Он преградил мне дорогу, пытаясь не дать уйти — ни от разговора, ни от него самого.
Ну правда, как мальчишка.
— Ты всерьёз думаешь, что сможешь полюбить такого человека, как он? — Громко начал Ричард. — О нём ведь говорят... разное. Будто он собственноручно избавился от старшего брата. Будто за ним тянется шлейф неудач и смерти — именно поэтому погибли его родители. Говорят, он не приносит с собой ничего, кроме холода. Что в нём больше от чудовища, чем от человека.
Я медленно улыбнулась.
— Разве не такой мужчина способен спасти меня от моего отца?
И обошла его, направляясь к дому.
Я вошла в здание осторожно, почти бесшумно прикрыв за собой дверь. Прохлада коридоров сразу легла на кожу — камень всегда умел хранить тайны лучше людей. Я остановилась, прислушиваясь. Ни шагов. Ни шорохов. Лишь далёкое тиканье часов — ровное, почти издевательское.
Я двинулась дальше, медленно, держась тени. Голоса доносились сбоку — не из большого зала и не из кабинета отца. Это была одна из меньших комнат, та, что обычно служила для частных бесед, когда не хотели, чтобы стены слышали слишком много.
Я уже собиралась подойти ближе, как вдруг замерла. В углу, почти слившись со стеной, стоял Этьен. Он опирался спиной о холодный камень, скрестив руки на груди и чуть наклонив голову, вслушиваясь с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела его жизнь. Он был настолько поглощён, что не заметил меня.
Я едва не улыбнулась. Ох уж эта семейная черта.
Я отступила на шаг и спряталась за выступом колонны, оказавшись в тени. Теперь я могла слышать всё — и оставаться невидимой.
— ...вы слишком хорошо понимаете, почему я не хотел обсуждать это во дворце, — голос короля был спокойным, но в нём звучала усталость человека, утомлённого собственными интригами. — Слишком много ушей. Слишком много языков.
— Безусловно, Ваше Величество, — ровно ответил отец. — Здесь вы можете говорить откровенно.
— Речь идёт о графе де Рошель, — продолжил король без паузы, будто это имя давно вертелось у него на языке. — Граф слишком... настойчив. Он забыл, кто именно ему обязан.
Я почувствовала, как холод медленно ползёт вдоль позвоночника.
— Он одолжил короне значительную сумму, — продолжил король, не называя цифр. — В трудный период. Тогда это казалось целесообразным. Временным.
— А теперь он требует вернуть долг, — сухо подвёл итог отец.
— С процентами, — добавил король. — И с чрезмерно громкими напоминаниями. Он позволяет себе лишнее. Слишком много уверенности для человека с таким... хрупким положением.
Я едва сдержала дыхание.
Граф де Рошель — не самый высокий титул, но достаточно старый и влиятельный, чтобы его падение не осталось незамеченным.
— Хрупким — если правильно подсветить, — произнёс отец. — Его имения держатся на честном слове и поддельных отчётах. Если копнуть глубже — найдётся достаточно, чтобы поставить его не в роль кредитора, а в роль преступника.
— Меня это устроит, — король сделал паузу. — Если его уличат в мошенничестве, корона не только избавится от долга. Она выйдет чистой.
— А он — разорится, — почти с удовольствием сказал отец. — Как и положено тем, кто забывает своё место. Что насчет моей доли?
Его голос звучал так спокойно, будто речь шла о закупке вина.
— Вы получите десять процентов его земель, — деловито ответил король. — За риск. И за молчание.
— Как всегда, — произнёс отец с той особой интонацией, которую я слышала не раз. Будто это была рутина. Обычная работа. — Вы можете на меня рассчитывать.
Я на мгновение закрыла глаза. Меня едва не стошнило.
Так вот зачем он приехал. Не из-за войны. Не из-за заговоров. Из-за денег. Земель. Король — должник. Отец — палач. А граф де Рошель — всего лишь удобная жертва, которую назовут виновной.
Я сделала едва заметный шаг назад... и замерла. Потому что почувствовала шаги. Лёгкие. Осторожные. И дыхание — слишком близко.
Я позволила ему подойти. Ровно настолько, чтобы убедиться, что это он. И ни на шаг больше.
А потом резко повернула голову. Мой взгляд блеснул, как лезвие.
Молчи.
Ричард остановился. Его брови едва приподнялись. Но он понял. Он всегда понимал такие мои взгляды.
Мы стояли рядом. Не касаясь друг друга. Но слишком близко, чтобы я не чувствовала его дыхание на своём затылке. Я снова повернулась к стене, к голосам. Он — остался. Не потому, что хотел подслушивать. А потому, что здесь была я.
— Итак, какие у вас новости, маркиз? — Спросил король уже почти буднично. — Кроме погоды и урожая, разумеется.
Наступила пауза. Не та привычная, когда подбирают вежливый ответ.
Другая. Тягучая. Осторожная.
Я знала: отец молчал только тогда, когда решал — сказать правду или выгодную версию. Его напряжение ощущалось даже сквозь стены.
— Есть одна, — наконец произнёс он.
Я затаила дыхание.
— Моя дочь помолвлена, — ровно сказал отец, а затем его голос стал ниже. — С герцогом де Монтреваль.
Воздух будто остановился.
Молчание между ними было таким вязким, что мне показалось — они знают. Знают, что здесь стоят не только стены. Или же знают нечто такое, из-за чего эта помолвка не радует ни одного из них.
Первым заговорил король.
— Вы доверяете своей дочери?
Вопрос был задан спокойным, но низким тоном.
— Я никому не доверяю, — без колебаний ответил отец. — Но я хорошо её воспитал. Аурелия умеет видеть выгоду. И использует её.
В тот же миг пальцы Ричарда сжали мою руку. Резко. Он не дал мне ни секунды. Потянул за собой — назад, к свету, ко двору, к лестнице. Я успела заметить, как в углу шевельнулся Этьен. Наши взгляды пересеклись лишь на миг.
Он нас заметил. Это плохо.
Когда камень ступеней коснулся подошвы Ричарда — только тогда он взорвался.
— Ты сказала, что любишь его! — Прошипел он. — А твой отец только что заявил, что тебя интересует лишь выгода!
Я вырвала руку.
— Я не могу иметь и то, и другое? — Холодно уточнила я. — Или тебя волнует лишь то, что я не стала твоей вещью? Что я готова спасать своё будущее сама. Без твоей помощи.
Он замолчал.
— Мне надоели эти разговоры, Ричард, — тихо сказала я. — Прошлое осталось в прошлом. Забудь его. Думай о своём будущем. А я подумаю о своём.
Я хотела уйти. Но он коснулся моей руки. Не так, как несколько минут назад. Не так, как тогда, когда целовал жадно и грубо. Нет — это было нежно. Так, как раньше. Когда мы сбежали из дворца. Когда забрались в конюшню, спрятались возле тёплого бока лошади и целовались часами, смеясь, не думая ни о гневе родителей, ни о наказании. Тогда я была уверена: за этим мужчиной — я как за каменной стеной. Он защитит. Он не предаст. Мы любим друг друга одинаково.
От этих воспоминаний по телу пробежали мурашки.
Я сразу отдернула руку. И посмотрела на него уже иначе — не с яростью, а с усталой, глубокой обидой, которую время не исцелило, а лишь утяжелило.
— Ричард, — сказала я медленно. — Я не буду с тобой. Я больше не люблю тебя.
Мне нужно было произнести эти слова. Для себя — чтобы окончательно убедиться, что детская любовь осталась там, где ей и место. И для него — чтобы он больше никогда не искал надежды для наших отношений.
И вот теперь, наконец, между нами была поставлена точка.
Я ушла в свою комнату, не оглядываясь. Закрыв за собой дверь, я прислонилась к ней спиной, словно это могло остановить весь мир и те люди наконец оставят меня в покое. Но напрасно.
В дверь тихо постучали, и я отступила, позволяя войти служанке. Накануне я специально попросила её: когда она придёт в следующий раз, пусть не просто постучит, а сделает три быстрых удара, паузу и один последний — чтобы я точно могла определить, что это она. Именно эти удары я сейчас и услышала.
Служанка вошла тихо, почти скользнув по полу, и замерла у двери, словно не решаясь нарушить покой. Лицо её было усталым, взгляд — потускневшим, будто за одну ночь она прожила несколько дней.
— Их Величества... король и принц остаются в поместье, — произнесла она ровным, но надломленным голосом. — На обед и ужин. И... ночевать. Выезжать во дворец они собираются лишь завтра утром.
Я заметила, как она едва заметно сжала пальцы — подготовка к приёму монарха была тяжелейшим испытанием даже для опытных, а впереди ещё обеденный стол, затем ужин и покои, которые должны сиять безупречностью. На мгновение мне стало её жаль — искренне и неожиданно для самой себя. Но я тут же оттолкнула это чувство, как ненужную слабость. Сочувствие редко приносит пользу.
Отец, разумеется, не упустит случая продемонстрировать свою собственность: залы, конюшни, поля, а если позволит погода — и лес, обширные угодья, которыми он так гордился, словно вырастил их сам, а не получил в наследство вместе с властью над всеми, кто здесь дышит.
Обед был долгим и показным. Серебро блестело слишком ярко, блюда сменяли друг друга с демонстративной щедростью, а разговоры — с фальшивой лёгкостью. Я сидела прямо, послушно, с тем выражением лица, которое так нравилось отцу: вежливым и пустым.
Я почувствовала взгляд ещё до того, как встретилась с ним глазами. Этьен едва заметно улыбался — хитро, почти довольно. Так улыбаются те, кто знает лишнее, но молчат не из милосердия, а из расчёта. Я знала: он не скажет о том, что видел. Если скажет — предаст и себя, выдаст, что был там, где не должен был быть. Но эта улыбка настораживала.
Я отвела взгляд. Нарочно, демонстративно. И посмотрела на другого брата.
Арман сидел напротив. Где он был сегодня — загадка, но, по правде говоря, мне было всё равно. Он всегда вёл себя одинаково: вежливо, отстранённо, словно всё происходящее не имело к нему никакого отношения.
— Кстати, я видел одну любопытную сцену, — вдруг подал голос Этьен, слишком уж невинно. — Нашу дорогую сестру, державшуюся за руки с женатым мужчиной. Наедине.
Я едва не подавилась. Глаза сами собой округлились — искренне, без игры. Я медленно поставила бокал и посмотрела на отца.
— Этьен лжёт, — спокойно сказала я. — Это невозможно. Я не выхожу за пределы дома. И веду себя послушно.
Последнее слово я произнесла с особым ударением — не для отца. Для Этьена.
— О, это было не за пределами дома, — загадочно ответил Этьен. — Это было здесь.
В тот же миг я поняла, о какой сцене он говорил. И потому сразу посмотрела на Ричарда.
Он ещё не осознал, о чём была речь, но уже явно заинтересовался: с кем же это Аурелия могла держаться за руки. Лишь когда я бросила на него злой, почти режущий взгляд, до него наконец дошло. Но было уже поздно.
Отец сложил руки в замок и медленно, с холодным недовольством, произнёс моё имя:
— Аурелия... Ты позоришь нашу семью. При гостях. Особенно при Его Величестве.
Я уже знала, что будет дальше. Наказание. Крики и обвинения в том, что я распутница и позорю весь род своими необдуманными поступками. Что я его разочаровала. А затем — вопросы, на которые не существует правильных ответов. Оправдываться — бесполезно. Полагаться на Ричарда — тем более. Он идиот.
— Это был я, — вдруг сказал Ричард.
Тишина опустилась мгновенно.
— Я забылся и нарушил правила приличия. Взял Аурелию за руки, потому что в детстве мы были близкими друзьями. Воспоминания... — он неуверенно улыбнулся. — Я искренне прошу прощения. Прошу не обвинять её. Она вела себя достойно. В отличие от принца этой страны.
Король прочистил горло.
— Кхм-кхм... Ричард. Тебе следует научиться сдерживать свои мальчишеские эмоции. Ты уже взрослый мужчина. Подобными поступками ты можешь поставить своих подданных в крайне неловкое положение.
— Я понимаю, — быстро ответил Ричард. — И впредь буду стараться быть достойным, чтобы однажды стать хорошим монархом. Таким же, как вы, отец.
Король улыбнулся. Отец — тоже. Их искренне радовало, когда дети равнялись на своих отцов. Особенно — вслух.
Эта сцена выглядела почти идиллической: одобрительные взгляды, сдержанные жесты, спокойствие, за которым пряталась уверенность людей, привыкших к власти и послушанию. Разговоры потекли дальше — о дороге, о погоде, о пустяках, которыми обычно заполняют паузы. И именно в этот обманчиво ровный момент всё изменилось.
Прибыл тот, кого сегодня не ждали ни при каких обстоятельствах. А именно — герцог.
Дом, казалось, трещал по швам. Стольких гостей он не видел слишком давно. Отец был весь на взводе — он не рассчитывал принимать Дэмиана именно сегодня. Слишком много глаз. Слишком много рисков.
А я... я и впрямь обрадовалась. Потому и вышла первой, чтобы встретить его, и сразу заметила брошь на его груди, справа. Ту самую. Ту, что я подарила ему вчера. Он принял её. И надел. Это согрело сильнее, чем следовало бы.
Он подал мне локоть, и я ухватилась за него, позволив себе лёгкую улыбку.
— Ваша Светлость, вы о-о-очень вовремя прибыли.
— Я всегда умею выбирать момент, — сухо ответил он.
Я наклонилась ближе и прошептала:
— У нас гостят король с сыном.
Его брови даже не дрогнули.
Я слегка разочаровалась.
— О... так вы знали? Поэтому и приехали?
— Именно поэтому, — кивнул он. — Мне доложили о визите Его Величества к маркизу де Вилье. Я решил не медлить.
— М-м-м... самое важное я уже выяснила, — в моём голосе прозвучала лёгкая обида. — Вы могли бы и не спешить.
— Вы не рады меня видеть?
— Напротив. Я рада. Так я буду чувствовать, что в этой войне я не одна. Но я не думала, что вы станете ждать «удачного» момента для объявления нашей помолвки. Мне она нужна как можно скорее, а вы ищете лишь выгоду, месье.
— Как и вы, мадемуазель. Разве не так?
Он был прав. Спорить не было смысла. Это шахматы, и каждый из нас ждёт своего хода.
— И что же вы узнали? — Тихо поинтересовался он.
— Да. Но после ужина.
Я посмотрела на многочисленные коробки и нахмурилась.
— Вы к нам не на один день?
— Это подарки. Мужчина не приходит с пустыми руками к женщине, на которой намерен жениться.
— Вот как, — только и ответила я.
Он не знал, что отец оставит из всего этого лишь то, что можно запереть в сейфе: украшения, драгоценные камни, серебряные сервизы... Остальное исчезнет так, будто его никогда и не было.
— Впрочем, один подарок я хотел бы вручить сейчас, — сказал Дэмиан.
Он достал небольшую тёмную коробочку и открыл её.
Внутри лежала шпилька. Тонкая, длинная, изящная, в форме розы. Её шипы были гладкими, не острыми, но сама форма не оставляла сомнений: это цветок, который знает, что такое кровь. В сердцевине мерцали крошечные камни — глубокого оттенка, точно в цвет моих глаз.
— Вы любите клинки, — медленно произнес он. — Я подумал... что вам понравится. Ведь даже оружие может быть прекрасным.
Я осторожно взяла шпильку.
И вдруг почувствовала, как что-то во мне тихо тает: он почти не знает меня, но уже протягивает руку не из вежливости, а с искренним уважением — будто я и впрямь имею значение.