Дэмиан
Аурелия приятно меня потрясла.
Не внешностью — хотя сегодня она выглядела особенно изящно, — а тем, как держалась рядом со мной. Свободнее. Спокойнее. Словно между нами уже существовало соглашение — молчаливое, но понятное нам обоим. Её рука, обхватившая мой локоть, была лёгкой, но уверенной. Когда она наклонялась, чтобы прошептать что-то почти тайное, я ловил себя на мысли, что позволяю этой близости больше, чем следовало бы.
Она пахла нежно — цветочно, мягко, так, что аромат щекотал грудь и заставлял хотеть вдохнуть ещё, глубже, больше, и задержать его внутри, будто это могло продлить мгновение. Я не ожидал от себя подобного. Ещё вчера я видел в ней скорее союзницу по необходимости. Сегодня же — человека, которому начинаю доверять. Впускать в узкий круг тех, кому позволено быть ближе остальных.
Маркиз де Вилье разрушил это состояние одним лишь взглядом, когда я вошёл в его кабинет.
Он был недоволен. Это читалось в каждой черте — в напряжённой линии рта, в холодном блеске глаз, в том, как он говорил со мной, не поднимая головы от бумаг.
— Не думал, что вы прибудете именно сегодня, Ваша Светлость, — сухо произнёс он. — Поместье переполнено.
— Я не привык ждать, когда решение уже принято, — ровно ответил я.
— Моя дочь... — он сделал паузу, словно само слово требовало усилий. — Я согласился лишь ради неё.
Я кивнул. Как и все отцы, он, вероятно, считал, что поступает правильно.
— Я ценю ваше согласие, маркиз.
— Цените и впредь, — отрезал он.
Я коснулся броши на груди, выравнивая её и скрывая этим движением краткое чувство неловкости.
— Что касается приданого, — начал я ровно. — Я знаю, что вы готовы предложить: земли на юге, денежную часть и родовые драгоценности.
Маркиз кивнул.
— Она не войдёт в этот брак с пустыми руками.
— И я не возьму её без гарантий, — спокойно ответил я. — Я подпишу брачный контракт. За ней будет закреплено поместье и ежегодная рента. В случае моей смерти она не станет зависимой от моих родственников.
Маркиз внимательно посмотрел на меня.
— Вы щедры.
— Я осторожен, — холодно поправил его я. — Титулованная женщина не может позволить себе слабую позицию. И я не позволю, чтобы моя жена её имела.
— Тогда, — наконец произнёс маркиз, и в его голосе появилась новая, внимательная нотка, — я вижу не просто условия брака. Я вижу позицию мужчины, с которым можно породниться.
Он на мгновение умолк, словно принимая внутреннее решение.
— При таких условиях я готов не только отдать вам дочь, но и принести вам своё уважение, Ваша Светлость.
Я поднял взгляд.
— Именно этого я и ожидал. Можете не беспокоиться, я позабочусь о вашей дочери.
Между нами повисло напряжение. Я переступил через собственную гордость и первым протянул руку. Он посмотрел на неё с холодной задержкой, а затем всё-таки пожал.
Его ладонь была сухой и неприятной.
Когда он вновь уткнулся в бумаги, я незаметно вытер руку платком с вышитыми инициалами. Как бы то ни было, мы почти породнились, но он и дальше будет оставаться убийцей моего брата.
Едва слышный стук в дверь.
— Ваша Милость, — произнёс слуга, — Его Величество желает видеть герцога де Монтреваль.
Маркиз коротко кивнул, отпуская меня. И я последовал за слугой, уже обдумывая причину вызова. Мы не могли не пересечься, находясь сегодня в одном и том же поместье. И впервые за много лет мне предстояло оказаться так близко к ещё одному человеку, чья рука также была причастна к смерти Арни.
Покои, отведённые королю, были роскошными и холодными одновременно. Я поклонился, как велит этикет.
— Да сияет, словно солнце, король Филипп Шестой.
— Подойдите, герцог, — отозвался он. — Я слышал новость. Говорят, вы обручаетесь с Аурелией де Вилье.
Вопрос был прост. Намерение — нет.
— Это правда, Ваше Величество.
— Любопытно, — протянул король. — Вы долго избегали брака. А теперь — дочь вашего... скажем так, непростого соседа.
Я понял, чего он добивается. Убедиться. Почувствовать. Удостовериться, что прошлое не имеет ничего общего с настоящим.
— Я служу своему королю, — спокойно сказал я. — И мои намерения не связаны со старыми историями.
— А с чем же тогда?
Я позволил себе улыбку. Почти юношескую.
— Я влюблён в маркизу. В противном случае я бы никогда не женился. Но она... иная.
И я заговорил, чтоб пояснить свои слова.
— Она умна, Ваше Величество. Не из тех, кто выставляет это напоказ, а из тех, чей ум ощущается в каждой паузе. Она слушает внимательно и делает выводы быстрее, чем другие успевают заговорить. Её красота сдержанна — без крика, без тщеславия. Именно поэтому она запоминается. К ней не привыкают — к ней возвращаются взглядом. Она смотрит так, словно видит больше, чем позволяет себе сказать, и в этом взгляде нет ни страха, ни покорности. А её голос... он не повышается даже в гневе. Ей не нужен крик, чтобы её услышали.
— С такой женщиной, — добавил я уже тише, — не ищут страсти. Она входит в комнату вместе с ней.
Король рассмеялся — громко, довольным смехом — и потёр бороду.
— Молодость, — сказал он. — Что ж, герцог, примите моё благословение.
Я вышел и лишь тогда позволил себе выдохнуть. Эта игра будет долгой. И опасной. Но она того стоит.
В коридоре я столкнулся с принцем Ричардом. И сразу же поклонился.
— Да сияет, словно солнце, Его Высочество Ричард.
Он ответил сдержанно. Его взгляд был мрачным, неприветливым. В нём читалось презрение. Он мне не понравился. Я ему тоже. Между нами проскользнул холодный разряд, но мы разошлись молча.
Я лишь отметил, что в его руках был букет свежих цветов, и он шёл вглубь жилого крыла. Этого было достаточно, чтобы понять, к кому именно он направляется. И это настораживало. Возможно, я слишком рано начал ей доверять. Возможно, она играет на два фронта. Её следовало проверить. И обозначить границы.
Я вышел в сад. К беседке.
И увидел её там.
— Его Высочество ищет вас, — сказал я, остановившись у неё за спиной.
Она держала в руках шпильку, которую я подарил ей. Крутила её и медленно разглядывала. Интересно, заметила ли она вырезанное на одном из лепестков её имя?
— Я прячусь от него, — спокойно ответила она. — Надеюсь, когда вы снова с ним пересечётесь, не скажете, где я.
— Между вами всё ещё есть какие-то отношения?
— Что вы... нет. Мы были помолвлены всего лишь в детстве. Это прошлое. Вам не о чем беспокоиться.
— Что ж, надеюсь.
— Может, прогуляемся до ужина?
— С радостью.
Сад был тихим. Дорожка из мелкого светлого камня вела между густыми кустами роз, склонивших тяжёлые головы, словно прислушиваясь к каждому шагу. Лепестки были разными — от молочно-белых до глубоких винных, и воздух между ними дрожал от ароматов — тонких и одновременно насыщенных.
Похожий аромат был и у Аурелии. Возможно, именно поэтому она ассоциировалась у меня с розой.
Деревья стояли плотно, но не тесно, создавая естественное равновесие между светом и тенью. Липы и каштаны шелестели листвой так мягко, будто перешёптывались между собой. Где-то в глубине сада цвели жасмин и сирень, наполняя пространство сладким ароматом, задерживавшимся в лёгких.
Всё здесь было ухожено с любовью, а не из долга. Клумбы не кричали яркостью — они говорили сдержанно и гармонично. Цветы росли так, словно кто-то точно знал, где каждой из них будет уютно. В этой продуманной небрежности ощущалась женская рука — внимательная, терпеливая, умеющая видеть прекрасное.
Это было странно, но этот сад поразительно напоминал Аурелию. Снаружи — уравновешенный и благородный. Внутри — наполненный жизнью, памятью и тихим сопротивлением.
Я шёл рядом с ней, глядя сверху вниз, и думал о том, как изощрённо умеет обманывать память.
Сегодня Аурелия была в дорогом наряде — безупречная, сдержанная, именно такая, какой её хотел видеть этот мир. Шёлк мягко скользил, украшения ловили свет, и всё в ней кричало о высоком происхождении.
Но я видел другую.
Ту, что вчера вечером шла рядом со мной по узким французским улочкам. В простом платье служанки. Без защиты титула, без драгоценностей, без права на ошибку. Контраст был разительным. И всё же это была та же самая женщина. Та же походка. Тот же взгляд, в котором всегда было чуть больше, чем она позволяла разглядеть.
Наверное, именно тогда во мне и поселился этот вопрос.
Что могла делать женщина в таком наряде в том месте?
— Мадемуазель, скажите, почему вы были на рынке в платье служанки?
Она вздохнула.
Я не знал, что именно вызвало этот вздох — сознательное желание оттянуть ответ или то, что ей действительно было что скрывать. Но в конце концов она всё же ответила.
— Отец наказал меня. В течение месяца мне запрещено покидать пределы имения. Поэтому вы и не видели меня на балу. И ещё какое-то время не увидите. А в тот день я... узнала одну неприятную новость...
Она замолчала. Я заметил, как тяжело даются ей воспоминания: во взгляде появилась тень, а слова утратили прежнюю лёгкость. И именно тогда меня накрыло сожаление — напрасно я вновь коснулся этой темы. Не стоило затрагивать личное, тем более что она никогда не позволяла себе касаться моего.
— Отец продаёт моего коня. Поэтому я хотела немного развеяться за пределами отчего дома.
— Он много для вас значит? Конь...
— Он принадлежал моей матери. После... после её смерти я ухаживала за ним. Это единственное, что осталось от неё.
Я посмотрел на неё и кое-что понял: у этой женщины больше шрамов, чем она показывает. И, возможно, именно поэтому она так опасна. И так притягательна.
— Он часто вас так наказывает? — Похоже, в этом разговоре меня интересовало лишь одно: действительно ли этой женщине нужна помощь, о которой она так долго просит меня, а я так упорно игнорирую.
— Не часто. Только когда я совершаю ошибки. В последнее время я совершаю их чаще, чем следовало бы...
Мои руки сжались в крепкие кулаки. Я понял, что ошибался. Во многом. И больше всего — в маркизе.
Я всегда считал его просто холодным отцом по отношению к своим детям. Сдержанным. Черствым. Как и большинство аристократов. Но теперь я вижу — это не просто холод. Это система. В их семье наказание — не эмоция, а метод. Воспитание через боль. Через страх. Через точное, выверенное ломание.
И оказывается... Аурелия не идеальна. Не странная. Не капризна. И не сложная.
Она просто обучена. Обучена прятать свои истинные чувства глубже, чем любая женщина, которую я знал. Обучена надевать маску так плотно, что порой, я уверен, и сама забывает, где заканчивается она настоящая и где начинается та, какой её хочет видеть отец.
Вчера на рынке... теперь всё вставало на свои места. Её сдержанность, эта отстранённость, внезапные вспышки живости, которые она тут же гасила. Она не позволяла себе желать. Не позволяла чувствовать. Потому что за это всегда приходилось платить.
Я хотел спросить её ещё. Многое. Слишком многое. О её детстве. О первой ошибке. О том, как выглядит наказание, когда оно «не часто».
Но она сменила тему.
— Пожалуй, нам уже пора возвращаться, — ровно сказала она. — Я ещё могу показать вам конюшню, если вы, разумеется, не против.
Я был не против.
Баярд оказался настоящим украшением имения. Чёрный, как ночь без луны, он стоял спокойно, но в этой неподвижности чувствовалась сила.
— Невероятно красивая порода, — сказал я вслух.
Она повернулась ко мне с лёгким недоверием.
— Вы узнали его породу, лишь взглянув на него?
— Да. Разве это так удивляет вас?
— Я не знаю, какой он породы. В нашей семье лошадьми не интересуются, месье.
Я едва заметно улыбнулся.
— Это фризская лошадь. Её легко узнать по блестящему чёрному окрасу, массивной груди и длинной волнистой гриве. У них высокая поступь — словно они танцуют, даже когда просто идут. Если такого коня продадут и выведут на рынок, его ни с кем не спутают: он движется гордо, держит голову высоко и всегда притягивает взгляды. Фризов используют для парадной езды, выездки, иногда — для карет королевских дворов. Это конь, созданный не для покорности, а для красоты и силы одновременно.
Похоже, она слушала меня внимательно. Даже слишком. Её взгляд скользил за моей рукой, когда я касался Баярда, медленно проводя ладонью по его шее. И конь вовсе не отпрянул. Напротив — принял прикосновение.
— Не хотите прокатиться верхом после ужина? — Спросил я как бы между прочим.
— Мне нельзя, — раздражённо бросила она. Так, словно повторяла это уже сотни раз какому-то особенно тупому собеседнику.
— Я знаю.
Я сделал паузу.
— Но разве Его Величество откажет? — И хитро улыбнулся.
Её глаза округлились. Она занервничала — я видел это отчётливо. И вместе с тревогой в её взгляде вспыхнул огонёк. Маленький. Живой. Настоящий.
Было приятно делать для неё что-то — и видеть эту реакцию. В этот миг она напоминала маленького спаниеля: наивного, искреннего, с глазами, в которых мир отражается живым, новым и счастливым.
— Я буду вам очень благодарна, — сказала она тише и грустно улыбнулась, глядя на своего коня.
***
За ужином меня усадили рядом с Аурелией.
Король пребывал в превосходном настроении. Он смеялся громко, искренне — так, что серебряные приборы звенели в ответ. Шутки сыпались легко, почти лениво, но каждая из них имела точный адрес — маркиз.
— Мой дорогой де Вилье, — произнёс король, поднимая бокал, — у вас сегодня удивительно тихо. Я уже начинаю подозревать, что вы экономите слова столь же усердно, как и эмоции.
Маркиз даже не шелохнулся.
— Я ценю порядок в доме, Ваше Величество, — сухо ответил он.
— О, несомненно, — король рассмеялся ещё громче. — У вас такой образцовый порядок, что, кажется, даже стены боятся скрипнуть без разрешения.
На этот раз Этьен не удержался и тихо хихикнул. Маркиз повёл плечом, словно стряхивая с себя невидимую пылинку.
Король наклонился к нему и заговорил нарочито заговорщическим тоном:
— Знаете, я всегда восхищался вашей способностью держать всё под контролем. Детей, слуг, гостей... — он сделал паузу, скользнув взглядом по столу. — Даже тишина у вас сидит ровно и не перебивает.
Аурелия опустила глаза. Я заметил, как её пальцы едва заметно сжали салфетку.
— Дисциплина — залог стабильности, — ответил маркиз, глядя прямо перед собой.
— Разумеется, — кивнул король. — Хотя, признаюсь, иногда я скучаю по небольшому хаосу. Он так бодрит кровь. Вы не находите?
— Хаос — это роскошь, которую могут себе позволить лишь те, кому нечего терять, — отрезал маркиз.
Король театрально прижал руку к груди.
— Я тронут! Выходит, я слишком роскошный правитель.
— К слову, — продолжил он как бы между прочим, — у вас необычайно воспитанные дети. Такие сдержанные. Такие... серьёзные. Порой я даже думаю: не слишком ли?
Он посмотрел на Ричарда, затем оценивающе — на Аурелию.
— В моём возрасте, — добавил он, — я бы с удовольствием позволил им чуть больше свободы. Молодость без неё — как вино без хмеля. Формально напиток, а радости никакой.
Челюсть маркиза едва заметно напряглась.
— Свобода портит характер, Ваше Величество.
— А её отсутствие, — легко парировал король, — портит настроение. А сегодня я настроен чрезвычайно хорошо.
Он подмигнул ей и снова рассмеялся.
Я сидел молча, наблюдая. Это было не просто застолье — это был спектакль. И король играл главную роль, прекрасно зная, что маркиз не может покинуть сцену.
Аурелия рядом со мной была тихой. Слишком тихой — я не привык видеть её такой, и эта её сторона настораживала. Почему-то мне показалось, что именно такой она бывает в этом поместье всегда. Словно птицу, привыкшую к свободе, посадили в клетку.
Ричард, к слову, тоже вёл себя странно. Его лицо было зеркалом маркиза — такое же холодное, закрытое, отстранённое. Казалось, он не сын короля, весело хохотавшего рядом, а истинный наследник маркизовой тьмы.
Старший брат Аурелии заставил меня насторожиться. Его взгляд — подлый, липкий, точь-в-точь как у де Вилье. А когда он начал крутить между пальцами столовый нож, я невольно нахмурился. Движения были нервными. Опасными. Словно он и впрямь мог в любой момент броситься вперёд.
Арман... Арман был словно тень. Молчаливый. Незаметный. Но именно в таких людях обычно и водятся черти. Просто они умеют прятать их лучше других.
Когда подали основное блюдо, я обратился к маркизу:
— Месье де Вилье, я хотел бы попросить разрешения. После ужина я хотел бы вывести Аурелию и своих слуг на верховую прогулку по лесу.
Он даже не задумался.
— Нет.
Ответ был коротким. Резким. И окончательным.
Король приподнял брови, а затем рассмеялся.
— О, да полно вам, маркиз. Молодым голубкам полезно провести время наедине. Им, без сомнения, есть о чём поговорить — и явно не всё из этого стоит обсуждать за столом в кругу семьи. А мы с вами тем временем прогуляемся по вашему саду. Я давно хотел осмотреть ваши владения.
Маркиз сжал губы. Я видел, как ему это не нравится. Но против короля он не пойдёт. Мы все это знали.
— Как пожелает Его Величество, — наконец произнёс он.
Я опустил взгляд влево.
Аурелия скрывала улыбку. Едва заметную. Почти невинную. Потом подняла на меня глаза — и улыбка исчезла мгновенно, словно её и не было. Взгляд тут же ускользнул к тарелке. Маска вернулась на своё место.
Мы поднялись первыми.
Я отодвинул стул и, не отводя от неё взгляда, подал Аурелии руку. Она на мгновение замешкалась — совсем незаметно для остальных, — а затем вложила свою ладонь в мою. Её пальцы были тёплыми, тонкими, и я почувствовал, как по ним пробежал едва ощутимый ток, будто она и сама удивилась этому прикосновению.
— Осторожно, — тихо сказал я, помогая ей подняться.
Король откинулся на спинку кресла, разглядывая нас с явным удовольствием, которое даже не пытался скрыть.
— Вы прекрасно смотритесь вместе, — произнёс он, поднимая бокал. — Красивая пара. А из красивых пар, как известно, получаются... красивые дети.
Маркиз едва заметно усмехнулся уголком губ, братья Аурелии обменялись быстрыми взглядами, и лишь Его Высочество Ричард продолжал сидеть с мрачным лицом. Подозреваю, что именно он меньше всех, присутствующих здесь желал бы, чтобы Аурелия вышла замуж. Она же, в свою очередь, лишь слегка опустила глаза, но я почувствовал, как её рука крепче сжала мой локоть.
— Его Величество всегда щедр на комплименты, — ответил я с должным поклоном. — Мы не смеем их игнорировать.
Я не отпустил её руки. Напротив — позволил ей держаться за меня, когда мы направились к выходу. Она шла быстро, слишком быстро для дамы в платье, и я едва сдерживал шаг, чтобы не выдать, насколько мне приятна эта поспешность.
— Вам понадобятся перчатки? — Спросил я, когда мы оказались в коридоре.
— У меня есть пара в конюшне, так что не беспокойтесь. А вам?
— Благодарю за заботу, мадемуазель, — улыбнулся я. — Не нужны.
Она кивнула, но взгляд её уже был где-то далеко.
— Похоже, король сегодня в приподнятом настроении.
— Согласен. Пожалуй, он единственный, кого радует мысль о родстве двух весьма древних семейств, — сказал я.
— Пожалуй, — коротко ответила она.
В конюшню Аурелия почти бежала. То ли из желания вырваться из этого поместья, то ли потребность в последний раз почувствовать под собой Баярда вела её — а может и всё сразу...
Она двигалась уверенно, без суеты, словно каждый шаг здесь был для неё родным.
Когда она села в седло, я понял, что это будет вовсе не спокойная прогулка.
Она не села «по-женски». Вовсе нет. Платье лишь чудом не мешало ей, когда она устроилась так, как садятся мужчины — те, кто знают лошадь и не боятся скорости. В этом было что-то дерзкое и откровенно прекрасное. И тогда она рванула. Слишком быстро. Мне приходилось постоянно подгонять своего коня, чтобы хотя бы догнать круп её Баярда. Ветер бил в лицо, земля летела под копытами, а она смеялась — громко, искренне, без малейшей сдержанности.
Её волосы распустились, и на фоне заходящего солнца длинные медовые пряди сияли так, словно были сотканы из чистого золота. От одного этого виду у меня перехватило дыхание.
— Догоняйте! — Крикнула она мне, оборачиваясь.
И в этот миг мы действительно стали обычными людьми. Не герцогом и не дочерью маркиза. Не будущими союзниками и не заложниками слухов и договорённостей. Просто двое, соревнующиеся с ветром. Словно между нами и не существовало ничего тёмного и тайного.
Мне захотелось раствориться в этом мгновении целиком — так, как это сделала она. Я пришпорил коня и наконец обогнал её.
— Теперь ваша очередь! — Бросил я ей через плечо.
Меня увлекло это состязание. Не как вызов чести — как игра. Детская, дерзкая, такая, в которой хочется смеяться, а не побеждать. Я чувствовал, как улыбка сама собой появляется на губах, стоило мне взглянуть на Аурелию, и, обгоняя её, я обернулся и улыбнулся — хитро, с дразнящим блеском в глазах.
Её лицо... таким я его ещё не видел. В нем сразу же заиграли разные эмоции. Искреннее удивление, мгновенное разочарование, а затем — упрямство. Она нахмурилась, сжала поводья и ударила Баярда пятками.
— Вперёд! Вперёд!
Словно от этого зависела вся её жизнь.
И всё-таки она обогнала меня, снова. А затем резко осадила коня — и Баярд встал на дыбы. Дав этим понять мне, что лишь она может быть победительницей наших состязаний.
В этот миг она выглядела как зачарованный воин. Словно настоящее божество леса. И я не мог понять, как внимание мужчин могло обходить такое прекрасное божество? Неужели всё из-за тех сплетен? Я не заметил в ней ничего странного — ничего из того, о чём перешёптывались в светских кругах. Она не была истеричной. Не была глупой. Возможно, на её ягодицах и впрямь имелось большое родимое пятно, но ни я, ни кто-либо другой не могли этого знать. Обо мне тоже ходили слухи. И ни одна из этих историй не была правдой. Так что вряд ли и эта история содержала хотя бы каплю истины.
Мы пустили лошадей шагом. Медленно. Почти не разговаривая. До тех пор, пока Аурелия не сказала, что знает место, где мы могли бы побыть наедине. Слуг нигде не было видно — мы потеряли их уже давно.
Мы остановили лошадей у озера. Вода была гладкой, как зеркало, и лишь копыта нарушали тишину. Аурелия спешилась первой — резко, без лишних движений. Она даже не дала себе времени перевести дух. А мне — возможность помочь ей.
— Я подслушала их, — сказала она сразу.
Она сняла перчатки и повесила их на седло, а я внимательно слушал, не сводя с неё взгляда.
— Кого именно?
— Короля и отца, — её голос был тихим, но напряжённым. — Они говорили о графе де Рошеле.
Я медленно выпрямился.
— Продолжайте.
Она скрестила руки и, погружённая в раздумья, начала ходить взад и вперёд по берегу, тогда как я, в свою очередь, уже присел на землю, наблюдая молча за ней.
— Король не хочет возвращать долг графу де Рошелю. Когда-то тот одолжил ему деньги — и похоже, что это была значительная сумма. Теперь же король решил... избавиться от долга.
— Убрав графа, — продолжил я.
— Да, через банкротство, — кивнула она. — Показательное. С поддельными счетами. С «надёжными свидетелями». Всем займётся мой отец.
— И он делает это не за доброе слово, не так ли? — Спросил я, уже зная ответ.
— Десять процентов земель де Рошеля, — глухо произнесла она. — За помощь королю. За молчание. И за подлог.
Я отвёл взгляд к озеру.
— Значит, в выигрыше только король и маркиз де Вилье.
— Только они, — сказала она. — Граф де Рошель потеряет всё. А отец... — её голос дрогнул, — называет это политикой. Говорит, что так выживают сильные.
— А что насчет вас? — Спросил я. Она наконец посмотрела на меня.
— А я не могу с этим жить, — твёрдо сказала она. — Я не хочу быть частью этого. И если вы будете молчать... — она вдохнула, — я не буду знать, как смотреть вам в глаза.
Это был удар ниже пояса.
— Вы просите меня остановить вашего отца, — медленно произнёс я.
А в голове уже начал собираться пазл: если я остановлю маркиза сейчас, я спасу их семью. И, прежде всего, репутацию Аурелии. Не этого ли она на самом деле хочет? Возможно, я неверно понял её слова о мести. Или она передумала — решила остановить отца, а не разрушить его. Быть может, ненависть была лишь маской, а в действительности она просто пытается спасти его, пока ещё есть шанс, пока позор не стал окончательным и их имя всё ещё что-то значит.
Но это — не то, что нужно мне.
— Я прошу вас не позволить уничтожить невиновного человека, — ответила она. — Мне неважно, кто именно это делает.
Я смотрел на Аурелию и в то же время — мимо неё.
Я ошибся. Речь не о семье и не о репутации. Получается её заботит не то, как спасти имя, а как остановить зло. Она ищет справедливости. Так же, как и я. И именно поэтому она обратилась ко мне.
Однако, если мыслить холодно, то позволить маркизу довести задуманное до конца было бы самым выгодным решением. Дать ему оформить фиктивное банкротство. Позволить королю спрятать долг за бумагами и печатями. А затем — ударить. Разоблачить схему. Вытащить доказательства на свет. Привести маркиза де Вилье к трибуналу так, чтобы он уже не смог увернуться.
Это был бы чистый, безупречный ход. Но не справедливый. Потому что в этом ходе граф де Рошель так и останется жертвой. Разменной монетой. Человеком, которого принесли бы в жертву ради правильного результата. Стоит ли оно того?
Я сжал челюсти.
Политика всегда требовала жертв. Я знал это. И не раз пользовался этим знанием. Но теперь между мной и этой жертвой стояла Аурелия — с её прямым взглядом, с её отвращением к грязи, с её верой в то, что справедливость имеет цену, но не имеет права стоить человеческой жизни и чести.
Я не собирался делиться с ней этими мыслями. Какое решение я бы не принял — всё принесёт пользу.
— Я попробую что-нибудь сделать, — сказал я.
И это была правда. Но не вся.
Мы молчали, сидя рядом друг с другом, и смотрели, как солнце тонет в озере. Ветер принёс с её волос аромат роз. Я вдохнул его глубоко и поймал себя на мысли, что уже скучаю по нему. Все потому, что мне было уже пора возвращаться.
Я поднялся. Она посмотрела на меня — и в её глазах мелькнула печаль. Или мне так показалось.
— Неужели нам уже пора?
— Мне нужно возвращаться. Простите.
Я протянул ей руку, чтобы помочь ей подняться и она нежно вложила свою ладонь в мою. А подойдя к её коню, опустился на одно колено. Она ступила на него и взмыла в седло так легко, словно весила не больше ветра.
С каких пор я начал замечать такие детали? С того момента, как она пригрозила мне клинком? Или куда раньше? Понятия не имею. Но факт оставался фактом: она была необыкновенной женщиной. И таких я ещё не встречал.