Кукловод
Я помню землю лучше, чем лица людей.
Она была тёплой, влажной и послушной под пальцами. Мне нравилось прикасаться к ней, будто она могла меня запомнить. Земля никогда не предаёт — если ты знаешь, что с ней делать.
Цветы были моей единственной радостью, единственным местом, где существовал порядок. Мой порядок.
Я знал каждое название растения. Учил их не ради похвалы — я просто любил это, потому что для меня они имели значение. Одни боялись холода, другие гибли от солнца, некоторым нужна была тень, как тишина. Я понимал их лучше, чем людей. Люди говорят одно, а делают другое. С цветами всё проще: если ухаживать за ними правильно, они никогда тебя не предадут.
Я часто держал в руках одну и ту же книгу. Она была тяжёлой, старой, с пожелтевшими страницами, которые шуршали, словно сухая листва под ногами.
Herbarium Nocturnum et Venenorum - [херба́риум нокту́рнум эт венено́рум]— так она называлась. Я полюбил это название ещё до того, как научился произносить его правильно. В этой книге мир был честным: каждое растение знало, зачем оно существует.
Латынь я учил медленно, смакуя каждое слово, будто у него был вес.
Atropa belladonna - [а́тропа белладо́нна]. Белладонна. Её ягоды на иллюстрации были тёмными, глянцевыми, почти соблазнительными — как глаза, обещающие больше, чем имеют право. Листья — широкие, тяжёлые, словно скрывающие нечто застенчивое и одновременно опасное. Я помнил, как читал о ней: яд и красота в одном теле, смерть, завернутая в шёлк. Она была ценна не только тем, что убивала, но и тем, что в микродозах лечила, стирала боль, меняла зрение — делала мир иным.
Digitalis purpurea - [диджита́лис пурпу́реа]. Наперстянка. Её цветы тянулись вверх, словно колокольчики, готовые зазвонить, но хранили молчание. Фиолетовые, с пятнами внутри — будто кто-то оставил там тайные знаки. Я провёл пальцем по контуру рисунка и вспомнил, как сердце впервые остановилось у меня в груди от прочитанного: она способна спасти ритм жизни, а может — сломать его. Вся её ценность — в точности, в мере, в холодной внимательности.
Aconitum napellus - [аконíтум напе́ллус]. Аконит. Борец. Его листья — резкие, рассечённые, словно вырезанные ножом, а цветы — тёмно-синие, тяжёлые, склонённые, как шлемы воинов, уставших от войны. Я помнил, как сильное восхищение пробежало по моей спине, когда я читал о нём: один из самых мощных ядов, быстрый, безжалостный. И в то же время — растение легенд, обрядов, старых историй, где грань между магией и смертью была тонкой, как бумага в этой книге.
Я повторял названия вслух, поправлял себя, злился, если язык подводил. Латынь не терпит слабости. Она либо подчиняется, либо режет слух, как тупой нож. Я читал, для чего создано каждое растение: что лечит сердце, что останавливает дыхание, что дарит сладкий сон, а что — судороги и смерть. Я делал пометки. Не потому, что боялся. А потому, что хотел знать больше.
Некоторые растения мне просто нравились. Особенно те, что были красивы лишь короткое мгновение — во время цветения. Меня всегда тянуло к тому, что не задерживается. Я мечтал об одном цветке — Epiphyllum nocturnum unicum - [эпифíллум нокту́рнум у́никум]. По описанию, он расцветал лишь раз в жизни. И только ночью. К рассвету от него оставались лишь запах и воспоминание. Мне казалось, что это самая фантастическая форма красоты.
А ещё я лгал отцу. Он ненавидел цветы — точнее, ненавидел, когда ими занимаются титулованные мужчины. По его мнению, это было женским делом. Или делом садовника.
Я часто говорил ему, что иду к озеру. Или к соседскому мальчику. Или просто гулять, как все нормальные дети. Но на самом деле я шёл в лес. Там было тихо. Там меня не поправляли и не учили, каким я должен быть. Там растения не требовали любви — только внимания.
Я искал. Собирал. Запоминал места. Я знал, где растёт болиголов, а где — наперстянка. Где земля влажная, а где сухая и неприветливая. Лес принимал меня спокойно, без вопросов. Это была лучшая форма отношений.
Мой сад был маленьким. Тайным. Я прятал его так тщательно, будто это было сердце, вынутое из груди и зарытое в землю. Там росли мои любимые цветы. Они были моими. Я заботился о них даже лучше, чем о себе.
А потом появились кроты.
Они не спрашивали моего разрешения. Просто пришли и начали разрушать всё, что я сделал собственными руками. Я снова открыл свою книгу. Нашёл раздел о растительных ядах. И начал внимательно читать. Очень внимательно. В книге было сказано, что крот — не только слепой зверь под землёй, но и враг сада, и что его можно отпугнуть, отравить самой землёй, если знать, какие растения не переносят его дыхания.
Мне нравится, как это написано. Спокойно. Почти ласково. Словно речь идёт не о смерти.
Ландыш — вытянутый и тонкий, будто чьи-то белые пальцы тянутся из-под земли. Я задерживаюсь на этом слове. Лан-дыш. Оно звучит красиво. Почти нежно. И, вероятно, именно поэтому особенно опасно.
Дальше — луковица нарцисса. Автор пишет, что она похожа на сердце, спрятанное под землёй. Я долго смотрю на эту строку. Сердце, которое убивает. Я думаю, что это правильно. Не все сердца должны быть добрыми. Некоторые созданы для того, чтобы учить страху.
Азалия описана как дама — капризная, яркая, с ядовитой кровью. Она не терпит прикосновений. Я представляю, как крот приближается — и останавливается. Не потому, что понимает. А потому, что уже поздно.
И наконец — полынь. О ней написано мало, но резко. Горечь, просачивающаяся в землю. Запах, который невозможно вынести. Я знаю этот запах. Он цепляется за нос, за память. Полынь не убивает быстро. Она делает так, что жить больше не хочется.
Я закрываю книгу. И уже чувствую, как в моей голове выстраивается план.
Я собрал несколько луковиц нарцисса, высушил листья полыни и цветы азалии и ландыша и растолок всё в ступке, соблюдая правильные пропорции, словно настоящий алхимик. Я не спешил. Я хотел сделать всё правильно. Когда жидкость была готова, я долго смотрел на неё. Она была тёмной, густой, почти красивой. Я держал сосуд осторожно, с трепетной надеждой, будто он способен решить все мои проблемы. Я искренне верил, что эта жидкость спасёт мои творения. Мой сад. Всё моё.
И вдруг я остановился. Мысль пришла жестоко и неприятно быстро. Кроты не едят мёртвое. Никогда. Только то, что ещё движется, тёплое, живое, сопротивляющееся до конца. Мой замысел был обречён с самого начала. Я сидел и смотрел на сосуд, ощущая странную обиду. Не на себя — на мир. Он снова оказался сложнее, чем я думал.
Но если я хочу защитить своё творение, мне придётся мыслить так, как мыслит подземное. Не навязывать свои правила. А говорить с ним на его языке.
Я начал раскладывать всё в голове, словно играл в китайскую игру с кольцами (1) — шаг за шагом, распутывая узлы собственных мыслей. Я перебрал всё, что знал.
(1) «Китайская игра в кольца» — это древняя логическая головоломка, в которой нужно последовательно распутать переплетение колец.
Если их привлекает только живое — то что именно они едят?
И тогда слово само начало крутиться в моей голове. Медленно. Навязчиво. Будто кто-то произносил его вместо меня.
Черви.
Чер-ви.
Я повторил его про себя несколько раз, прислушиваясь к звучанию, к смыслу. Идея пришла не как вспышка, а как идеально выстроенная прямая линия. Логичная. Неизбежная. Настолько очевидная, что мне стало жутко от того, как долго я к ней шёл.
Я могу использовать их.
Земля легко поддавалась моим рукам, я знал, где копать. Дождевые черви выходили медленно, без сопротивления. Я взял нескольких и отнёс их к себе в комнату — не прячась и не торопясь. Это было частью порядка.
В комнате меня уже ждала та самая жидкость. Густая, как тень. Я опускал их туда и наблюдал. Они двигались иначе — не так, как в земле. Меня интересовала граница: сколько можно погружать, как меняется движение, что остаётся неизменным. Я купал их в ней, а потом доставал.
После этого я отнёс их обратно в сад. Положил в те же ямки, засыпал землёй и выровнял поверхность. Мне было важно, чтобы всё выглядело так, будто ничего не произошло. Мир не любит, когда остаются следы.
На следующий день я увидел несколько тёмных мёртвых тушек кротов, лежащих на земле — что было не случайностью, а результатом моих правильных, последовательных действий.
После этого они больше не появлялись. Наверное, именно тогда я впервые испытал удовольствие от влияния.
В одно светлое и тёплое весеннее утро я сидел среди цветов и увидел божью коровку. Маленькую. Красную. Она ползла по листу, медленно и беззаботно. Я даже не задумывался, вредитель она или нет. Она пришла на мою территорию, а это было запрещено. Мой сад был неприкосновенен. Для всех. Кроме меня. Поэтому я просто раздавил её пальцами.
И именно в этот момент я подумал о Боге. Наверное, Он смотрит на людей так же. С любовью. С гордостью. Ведь это создано Его собственными руками. И, должно быть, Он так же уничтожает всё, что может навредить Его творению. Без колебаний. Без жалости. Просто чтобы защитить. Мы были похожи.
Я был уверен, что ещё долго смогу возвращаться в своё тайное место и тихо смаковать собственное дело. Но я ошибался. Когда я пришёл туда в очередной раз, меня ждала страшная картина. Моего сада больше не было.
Земля была перекопана, цветы — сломаны, вырваны с корнем и растоптаны. Мой мир лежал мёртвым, оголённым и осквернённым. А рядом стоял отец, держа в руках длинную тонкую розгу.
Я сразу понял, что будет дальше.
Отец сорвал с меня штаны и начал бить. Долго. Сильно. Методично. Он говорил, что выбьет женскую дурь из головы своего сына. Я сжимал зубы и смотрел в землю, где ещё вчера росли мои цветы. Некоторые удары рвали кожу. Кровь стекала по бёдрам. Но я не кричал. Я запоминал, сдерживая детские всхлипы в горле.
Некоторые шрамы так и остались на моих ягодицах. Тонкие. Светлые. Они больше не болят. Но каждый раз, когда я стою перед зеркалом и вижу их, я сразу вспоминаю тот день. Я стараюсь не обращать на них внимания. Это всего лишь прошлое, давно закончившееся. Но именно они стали началом того, кем я в итоге стал.