Аурелия
Колокола били низко и тяжело.
Не празднично — глухо, словно ударяли не по бронзе, а по уставшему металлу, который помнит слишком много чужих обещаний.
Церковь была высокой и холодной. Камень дышал сыростью, свечи горели неровно, а свет терялся под сводами, так и не достигая углов. Священник стоял у алтаря прямой, словно высеченный из того же камня, — старый, сухой, с голосом, не допускающим сомнений. Он не смотрел на меня, лишь читал слова, которые произносил уже сотни раз.
Я стояла перед алтарём и смотрела на свои руки.
Они были сложены правильно. Спокойно. Без дрожи. Послушные, будто не мои.
Платье давило на плечи и тянуло вниз.
Рядом со мной стоял герцог.
Я чувствовала его присутствие — сдержанное, холодное, собранное. Его осанка была безупречной, лицо — невозмутимым. Я знала, что он смотрит вперёд. И не решалась поднять на него взгляд.
И именно тогда я услышала крылья.
Ворона резко влетела сквозь высокое окно — чёрным изломом в свете. Она не села. Зависла на мгновение — и из её клюва выпал металл.
Небольшой предмет ударился о каменный пол, звякнул и закрутился.
Звук был слишком чистым. Слишком громким. Он поднялся под своды и вернулся ко мне, отражаясь в голове. Казалось, что её видела лишь я, потому что все присутствующие продолжали делать своё дело.
Я вдохнула, собираясь заговорить, — но в этот самый миг священник ровным голосом произнёс:
— Можете поцеловать невесту.
Я почувствовала запах.
Не ладана. Не воска. Что-то резкое, металлическое — словно яркий аромат крови.
И тогда окна резко распахнулись.
Вороны влетали одна за другой — как чёрный дождь. Они сбрасывали металл снова и снова. Мелкие предметы падали, крутились, бились о пол, наполняя храм звоном, режущим слух. Металл разбивался, а на полу появлялись тёмные пятна крови.
Герцог, священник и гости исчезали один за другим, рассыпаясь тёмной пылью. Я осталась одна в этом каменном холоде — в белом платье, испачканном кровавыми каплями.
Птицы кружили не хаотично — упорядоченно. Почти красиво. Они сомкнулись в кольцо, и свет начал меркнуть, словно кто-то гасил свечи одну за другой.
Холод коснулся моей шеи.
Их крылья сомкнулись. И они налетели на меня все разом — шумом, клювами, тьмой. Я подняла руки, закрывая лицо, — и проснулась.
В глазах так и осталась темнота. В комнате было тихо, тяжёлые шторы закрывали лунный свет, пытавшийся проникнуть внутрь.
Сердце колотилось так, будто пыталось сбежать раньше меня. Я села на кровати и задержала дыхание.
Окно было приоткрыто.
Где-то внизу скрипнули старые двери — медленно, протяжно. Так скрипят либо в оружейной, либо в старой пристройке.
Вскоре, уже прямо под моим окном, раздались тихие мужские голоса.
— ...раньше было легче, — прошептал один. — Меньше людей. Меньше хлопот.
— Тише, — резко ответил другой. — Хочешь, чтобы нас услышали?
Я поднялась и подошла к окну, ступая на цыпочках, не касаясь пола пятками.
— Я просто говорю, — продолжил первый. — Раньше хватало ночи. А теперь месье хочет больше. Намного больше. И куда их девать? Королевский патруль теперь ходит по вечерам. Тела прятать стало сложнее.
Наступила короткая пауза.
— Зато, — тихо ответил второй, — мы зарабатываем больше.
Холод медленно пополз по спине — внимательно, словно знал дорогу.
— Ты это слышал? — Прошептал первый.
Тишина. Затем мимо моего окна пролетела сова, громко хлопая крыльями.
Я замерла. Не дышала. Даже сердце, казалось, на мгновение остановилось.
— Пойдём, — сказал второй. — Здесь не место для разговоров.
Шаги удалились.
Я ещё долго стояла у окна, всматриваясь в темноту, которая уже не казалась просто ночью. И именно тогда почему-то вспомнила маленькую предупреждающую записку, найденную несколько дней назад в саду:
Будьте осторожны. В вашем доме что-то происходит.
Утром, когда служанка пришла помочь мне одеться и уложить волосы, я молчала. Лишь когда её гребень плавно рассёк мои волосы, я заговорила:
— Ты... — я сделала паузу, словно само слово могло навредить. — Ты знаешь кого-нибудь, кто толкует сны?
Она резко подняла на меня взгляд. В нём не было удивления — только страх.
— Мадемуазель... — прошептала она. — За такое...
Она не договорила. И не нужно было. Мы обе знали, чем это заканчивается.
Я достала из шкатулки брошь. Красный камень поймал свет и вспыхнул, как живая капля. Я медленно повернула её в пальцах.
Она судорожно вдохнула.
— Я... знаю одну женщину, — тихо сказала она и сделала шаг вперёд.
Когда её руки потянулись к украшению, я сомкнула ладонь.
— Не сейчас, — спокойно сказала я. — Ты просто отведёшь меня к ней. Я скажу тебе когда.
***
Следующая неделя была бы невыносимо скучной — если бы не газеты. Газеты, решившие прожить мою жизнь вместо меня.
Началось всё почти невинно. Служанка, слишком тихая даже для собственной тени, ранним утром скользнула в мою комнату. Она даже не смотрела мне в глаза. Под фартуком, словно запретный плод, она принесла целую пачку дамских газет, которые я велела незаметно раздобыть. Тех самых, которые отец называл «бумажными выдумками для скучающих баб» и которые мне, разумеется, было запрещено читать.
Я позволила ей уйти, даже не поблагодарив.
Названия были восхитительны в своей бесстыдности.
«Розовая лира для дам», «Шёпот корсетов», «Салонные тайны мадам», и моя любимая — «Ночная роза: издание для избранных».
Звучит так, будто каждый лист пахнет духами и грехом.
Я перелистывала газеты в поисках «Ночной розы», но её там не оказалось. Словно она нарочно оставила меня наедине с более дешёвыми заменителями — сладкими, липкими, как перезрелый мёд.
Я развернула одну из них. Они писали о нас с герцогом. Колонка была такой томной, что её хотелось читать в перчатках. Там писали о долгих влюблённых взглядах между мной и герцогом — взглядах, которые якобы длились минутами и были полны обещаний. О нежных прикосновениях наших рук, которые я, по словам автора, позволяла ему с «невинной застенчивостью».
Я фыркнула.
Какая чушь!
— Откуда им знать, как именно я протягиваю руку герцогу? Они видели нас рядом всего один день — и уже успели прожить за меня целую любовную историю.
Я отложила эту газету и взяла другую. Встала, и пространство комнаты вдруг стало слишком тесным — я начала ходить, медленно, от окна к камину, читая вслух, словно хотела, чтобы стены тоже стали свидетелями.
Заголовок ударил первым:
«Ледяная невеста для тёплого сердца герцога».
Я улыбнулась. Резко. Почти с удовольствием. Здесь не было роз и вздохов. Лишь яд, настоянный на зависти.
— Их союз холоден, — прочитала я, останавливаясь у зеркала. — Выверен до мелочей, лишён подлинного чувства.
Шаг. Ещё один.
— Мадемуазель де Вилье — не более чем удачная фигура на шахматной доске прекрасного герцога де Монтреваль, — продолжила я ровным голосом. — Фигура с правильным происхождением, нужным молчанием и удобным характером.
Я снова двинулась по комнате.
— Он выбрал её не сердцем, а разумом. Потому что сердце — для любви, а брак — для выгоды. И если кто-то и выиграет в этой партии, то уж точно не она.
Я остановилась. Медленно сложила газету пополам.
Ядовито.
Лично.
Будто каждое предложение писали пальцы женщины, которая слишком хорошо умела представлять себя на моём месте — рядом с ним.
— Холодная. Расчётливая. Удобная, — дочитала я тише. — Именно таких и выбирают, когда не хотят любить.
Я подняла глаза на собственное отражение.
— Какая досадная ошибка, — сказала я уже не тексту. — Они до сих пор думают, что любовь — главная ставка в этой жизни. Дурочки.
Третья газета была худшей. И в то же время — настолько дерзкой, что это меня... развеселило.
Я снова начала мерить комнату шагами. Обложка кричала, не стесняясь чернил:
«КУДА ИСЧЕЗЛА НЕВЕСТА?», а подзаголовок, ещё более жирный: «ИЛИ ПОЧЕМУ КОРСЕТЫ УМЕЮТ СКРЫВАТЬ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ТАЛИЮ».
— О, это уже смело, — пробормотала я и начала читать вслух. — Видел ли кто-нибудь мадемуазель де Вилье? Нет? Правильно.
Я фыркнула, едва не рассмеявшись.
— С какой же заботой они меня ищут, — сказала я пустой комнате и продолжила читать. — Потому что мадемуазель ныне занята куда более важным, чем светские выходы. Например — вынашиванием наследника герцога де Монтреваль.
Я остановилась.
— Неужели уже наследника? — Почти весело переспросила я. — Как быстро вы меня повысили.
Я читала дальше, уже откровенно смеясь — коротким, сухим смехом человека, которого искренне шокировали.
— Именно поэтому герцог и торопится со свадьбой. Ведь честь — вещь тонкая, а скандал — громкий. И когда мадемуазель слишком быстро оказывается в его постели, остаётся лишь одно решение — алтарь.
— Ах да, — кивнула я. — Классика.
Дальше они уже не сдерживались.
— Мадемуазель де Вилье всегда казалась слишком холодной, чтобы быть невинной. Слишком умной, чтобы не быть коварной. Слишком молчаливой, чтобы не иметь плана.
Я прошлась по комнате, читая:
— Она — не хрупкая невеста, а гадюка с родословной. Не жертва обстоятельств, а охотница за титулами. Не дама — а изощрённая интриганка, прошедшая путь от салона до постели герцога быстрее, чем позволяет приличие.
Я рассмеялась снова. На сей раз уже громче.
— Я и не знала, что была такой... занятой, — сказала я и сжала газету так сильно, что она скрутилась в нелепую, уродливую фигуру. — Столько свершений за столь короткий срок.
Смех оборвался. Я опустила голову и коснулась пальцами лба, словно действительно почувствовала усталость.
Человеческое воображение в очередной раз доказало: когда женщина молчит — за неё всё выдумывают.
Часы пробили полдень — глухо и настойчиво, напоминая, что время не спрашивает разрешения. Пора было спускаться к обеду.
Я кинула взгляд на смятые листы бумаги.
У меня больше нет возможности прятать свои тайны — теперь я обязана их уничтожать, — мысль была холодной и чёткой, как приговор, вынесенный самой себе.
Я села за туалетный столик — ровно, без спешки, будто выполняла привычный вечерний ритуал. Зажгла свечу. Пламя послушно вытянулось вверх, словно ждало приказа. Первый лист газеты дрогнул в моих пальцах, когда я задержала его над огнём. Я не отдёрнула руку сразу — позволила языкам пламени подползти ближе, почти коснуться кожи. Лишь затем бросила бумагу на серебряный поднос. Она свернулась, почернела и исчезла, оставив после себя лишь пепел.
Второй. Третий.
Один за другим — без колебаний, без сентиментов. Как убирают следы.
Когда догорал последний лист, я опёрлась подбородком на правую ладонь и смотрела, как огонь доедает его края, словно тот был последним свидетелем моей решимости. Потом подняла взгляд на зеркало напротив — и встретилась там с собой. В моих глазах отражались маленькие огоньки. Не страх. Не сожаление. Лишь ясное понимание: я знаю, что делаю, и делаю это правильно.
Я ещё мгновение смотрела на себя — на эти огоньки в глазах, которые могли бы выдать больше, чем любая газета. А затем медленно перевела взгляд на свечу. Пламя дрожало, словно сомневаясь, стоит ли ему исчезать.
Я наклонилась и задула его одним спокойным дыханием.
Огонь погас мгновенно, оставив после себя тонкую струйку дыма и тишину — ровную и послушную.
***
Почти неделю каждая газета жевала эту новость, как старую карамель. Даже та, которую читает отец. И ему это быстро надоело. За завтраком он ворчал, что половина колонок снова занята моим именем и что издательства, кажется, утратили способность писать о чём-либо ещё, кроме моей помолвки.
А потом, через несколько дней, наконец появилась «Ночная роза».
Они не стали тянуть.
Там вышла заметка, напечатанная мелким, но дерзким шрифтом: «Странно, что после помолвки мадемуазель де Вилье исчезла из салонов. Не кроются ли за этим... приятные причины?»
Я смяла страницу так спокойно, что бумага даже не заскрипела.
Обычно я не реагирую на сплетни. Для меня они — лишний шум. Их слушают те, у кого нет собственных мыслей, и пересказывают тем, кому не хватает событий. Но «Ночная роза» — другое дело. Когда пишет она, это уже не просто чья-то фантазия. Это означает, что версия прижилась. Что её обсуждают шёпотом в салонах, кивая над чашками чая. Что кто-то уже сочувственно вздыхает, а кто-то — довольно улыбается. И если даже там начинают намекать на моё отсутствие как на признак беременности — значит, в это уже верят. А такая вера портит репутацию.
А герцог ничего не делает. Совсем. Впрочем, это неудивительно. Он сам говорил, что любит привлекать внимание.
Нужно что-то с этим делать.
За ужином я была образцово вежлива. Ела молча, ровно, будто ничего не произошло. А потом, между глотком вина и следующим блюдом, сказала:
— Если я не появлюсь на королевских празднествах по случаю урожайности этого года, это вызовет вопросы.
Отец внимательно посмотрел на меня и отложил приборы.
— Какие именно?
— Невыгодные, — ответила я сразу. — В этом году празднества продлятся несколько дней: бал, приёмы, охота в королевских угодьях. После помолвки моё отсутствие будет выглядеть... подозрительно.
Я позволила себе короткую паузу.
— В таких случаях люди не ждут объяснений. Они придумывают причины.
Его пальцы слегка сжали нож.
— И какие же причины, по-твоему, они будут придумывать?
— Те, что быстрее всего портят репутацию, — спокойно сказала я. — Например состояние, которое уже не спрячешь под корсетом.
И я демонстративно коснулась живота.
Отец нахмурился, но в его глазах мелькнул не гнев, а расчёт. Он усмехнулся уголком губ.
— Меня поражает, — сказал он, — как ты каждый раз, словно лисица, пытаешься обойти моё наказание. Месяц — значит месяц.
Пауза. Потом глоток вина.
— Но нынешние празднества действительно имеют особый вес. Бал, охота... да ещё и помолвка с герцогом. Появиться хотя бы на официальных мероприятиях будет разумно.
Этьен ударил ладонью по столу.
— Зачем ей там быть?! — Взорвался он. — Вы никогда не отступали от своих решений! Почему сейчас?
Я продолжала есть. Медленно. Осторожно. Я уже получила то, что хотела. Остальное — лишь шумный фон.
Этьена это бесило. Я видела. Отец в последнее время слишком легко заглатывал мои приманки.
Арман, к моему удивлению, тоже не сдержался:
— Вы никогда не делали такого для нас. Чем она лучше?
Отец рявкнул так, что звякнули бокалы.
— Вы ставите под сомнение моё решение?! Совсем с ума сошли?
А затем резко одёрнул тёмный камзол, снова отпил вина и глубоко вдохнул. Он успокоился так же быстро, как и вспылил.
— Она отличается от вас, — холодно сказал он, — как минимум тем, что умнее вас обоих.
Я даже не подняла глаз, словно за этим столом говорили вовсе не обо мне.
Отец какое-то время молча смотрел в бокал, будто там, в вине, плавало некое решение. Затем обратился ко мне — уже буднично, но с той властной нотой, которая не терпела возражений:
— Тебе позволено выбрать несколько нарядов для празднеств. Можешь отправиться к портнихе в ателье.
Я подняла на него взгляд.
— Это будет твой первый выход в присутствии герцога. — продолжил он. — Так что в этот раз я не стану скупиться. Выбирай более дорогие ткани и сложные крои. Ты должна соответствовать своему новому положению.
Он на мгновение задержался, затем добавил с той прямотой, которую позволял себе лишь дома:
— Нам нужно утереть всем нос. Пусть ты и не получила принца... но это не значит, что ты хуже или стоишь ниже других. Напротив. Твоё место — среди высших.
Я едва заметно улыбнулась.
Он был прав. И, что самое опасное, я думаю так же.
Но этот короткий всплеск удовлетворения почти сразу погас. Вместе с ним вернулось знакомое предчувствие усталости: мне снова придётся ловить тот же взгляд портнихи — удивлённый, осторожный, почти настороженный. Взгляд женщины, которая каждый раз надеется, что на этот раз я потянусь к кремовому, жемчужному или хотя бы нежно-розовому цвету.
И каждый раз ошибается.
Моя рука снова скользнёт мимо светлых тканей — к тёмным. Глубоким, как ночь без луны. Цветам, в которых нет просьбы нравиться, зато есть требование считаться.
Её удивляло, что в нашей семье так упорно выбирают тёмное. Хотя, казалось бы, за все эти годы она должна была привыкнуть. Но некоторые вещи так и не становятся привычными для тех, кто никогда не жил в тени — и не научился делать её своей союзницей.
— Папа́, — сказала я после паузы, — как насчёт охоты в этом году? Позволите ли вы мне тоже участвовать?
Он не ответил сразу. Молчание затянулось. Даже слишком. Я уже почти смирилась с отказом, но всё же он наконец поднял глаза.
— Позволяю.
Я кивнула.
— Благодарю. Если мне повезёт и я одержу победу... — я говорила спокойно, без нажима, — было бы хорошо, если бы вы подумали о сокращении моего наказания. Я всё поняла. Подобных ошибок больше не будет.
Он взвесил меня взглядом.
— Я подумаю, — коротко ответил он.
Затем повернулся к мрачным лицам своих сыновей и бросил уже с явным удовольствием:
— Видите? Баба, а лучше вас.
Я допила вино и уже почти встала, когда словно между прочим добавила:
— Кстати, на балу я присмотрю за Этьеном. И начну составлять список возможных достойных кандидаток. Ему... на будущее.
Этьен сжал салфетку так, что побелели пальцы.
Отец же лишь одобрительно кивнул:
— Да-да. Правильно, моя девочка..
Я молча улыбнулась, сделала короткий, безупречный реверанс и ушла прочь. Рыжеволосая служанка без слов последовала за мной. Лишь отойдя на достаточное расстояние — там, где чужие уши уже не имели власти над моими словами, — я наклонилась к ней и прошептала:
— В среду ты отведёшь меня к той женщине, когда мы поедем в ателье Элоизы Бельмон.
Она сразу присела в коротком, сдержанном реверансе, опустив глаза, и тихо ответила:
— Да, мадемуазель.