Слёзы Цветка

            Спускаясь по ступенькам, юноша не понимал, насколько далеко ноги могут его  унести  прочь от этого дома. От дома ли? Уйдёт Клития — и он непременно пустится в странствие опять. Встреча с матерью окончательно выбила почву из-под ног. Теперь ему нужно больше пространства, чтобы обдумать всё происходящее. Даже если не хочется оставлять сестру, надо проветрить голову — пока не натворил дел.

        «Почему она завела разговор о деньгах? — сверлила его навязчивая мысль. — Неужели все те суммы, что я посылал, она потратила на свои наряды?» Он мысленно представил горы звенящего золота — столько, что хватило бы безбедной жизни на годы вперёд. «Так куда же она их делa? Посыльный клялся, что вручал мешки лично ей в руки. Неужели врал? Но что стоит клятва подкупленного слуги? Вот, всё-таки позвала священника… Эти бродяги — попрошайки — вечно лезут не в свои дела. Лучше уйти. Не считаю себя благочестивым человеком, а он уж точно станет со мной говорить о своём Боге и о людских грехах. Мне чужд любой бог закрывающий глаза на страдание детей», — думал юноша, свернув с дорожки сделал вид, что разглядывает пыльный куст дрока, и пропустил монаха мимо.

        Образ монаха — этого серого, безразличного к миру призрака с мерным стуком посоха — на мгновение показался Бернату воплощением бренности всего сущего. Он уклонился от встречи, сунул руку за пазуху и нащупал кошелёк. Три потёртых серебреника и один золотой — вот и всё, что у него осталось. Былое, тёмное и соблазнительное, накатило было волной, но он отшатнулся от него мысленно. Возврата не было, впереди — лишь пропасть. И тут желудок предательски заурчал, грубо и неоспоримо вернув его к реальности.

        «Таверна... Хоть голод утолить — по всем статьям. А девки там... Грех. Разве могу я предаться греху, когда сестра... когда самый родной человек умирает в четырёх шагах? Нет. Не настолько я слаб. Но уж и мысли меня посещают... Моё солнышко закатывается — и вновь наступит тьма. Жизнь... За что? Не наказание — пытка. Лучше бы не возвращался. Там я был на своём месте. Там я не рефлексировал, а жил. А здесь... Крестьянин из меня — убожество. Крестьянин? Смешно. Воин? Без битвы. Разбойник? В одиночку. Так кто же ты, Бернат? — стучало в висках. — Никто. Призрак в доме призраков. Неужели эта чёртова жизнь не сулит ничего, кроме боли?» — мысли не давали ему покоя.

         Выйдя за ворота, Бернат замер — его остановил настойчивый скрип колёс. По дороге, вздымая рыжую пыль, ползла крытая телега. Два замызганных мула, с поникшими головами, влекли этот зелёный холщёвый ковчег, казавшийся инородным телом в спокойной яви дня. На облучке сидел незнакомец в дорожном плаще, не удостоивший юношу и взглядом. И в этот миг Бернат почувствовал неладное — птицы смолкли, и лишь ветер тянул свою унылую песню. Он инстинктивно обернулся к дому. В одном из окон, словно ожидая этого, стояла его мать. Неподвижная, как старый гобелен. Их взгляды встретились — и этого оказалось достаточно. Не меняя выражения лица, женщина развернулась и растворилась в полумраке комнаты. Телега с скрипом вползла во двор.

      Бернат почёсывал затылок, сделал шаг в сторону, уступая дорогу. Затем, не оборачиваясь, пошёл прочь. Шлейф пыли медленно оседал за воротами, а в воздухе висел немой приговор. В груди застучало чувство отчуждения. Он понял, что жизнь в этом доме стала для него чужой, незнакомой и холодной.

       Тропинка вела в гору, прочь от дома. Бернат прошёл через заброшенный сад, где яблони и груши, одичавшие и неприкаянные, росли сами по себе, как им вздумается – точь-в-точь как он сам. Его цель была на краю деревни — таверна «Окуви», стоявшая на переплетении дорог, словно паук в центре своей паутины.

        Два неказистых здания и конюшня смыкались подковой грязного двора. В одном — склад с продовольствием, хозяйские комнаты и покои для работников. Хозяин — человек без предрассудков, ведь трудятся здесь все. Второе здание — кухня и огромный общий зал на первом этаже, на втором — комнаты для ночлега. Путники часто останавливались здесь, принося прибыли и новости со всех концов королевства. Знатные люди и путешественники были частыми гостями, их путь обычно лежал в столицу или крупные города.

       Над входом болталась весёлая знаменитая на всю округу вывеска: усатый окунь, верхом на упитанной свинье. Местные шептались, что это точный портрет хозяина и его благоверной. Дверь распахнулась с грохотом, и из неё, пропахшей дымом и пивом, выкатился дородный мужчина.

       — Ха! Бернард, старый чертенок! Где пропадал?  — приветливо поздоровался хозяин. — Давненько не заглядывал к дядюшке. Как поживёшь?

      — Потихоньку, — ответил Бернат. — Дела идут?

      —Не жалуюсь! — хозяин осклабился и понизил голос, наклонившись так близко, что Бернат почуял запах чеснока и вина. —  Только чур, тише воды, ниже травы. Сегодня у меня тут знатные гости — остановился отряд рыцарей, идут к графу на восток. Ну, чего встал столбом? Рыцари, что ль, пугают? Ха-ха-ха, так ты не бойся. Проходи, да веди себя тихо и будет тебе счастье. Пойду погляжу, чтоб конюх наложим их коням сено да побольше. В графстве должны знать о моей щедрости, глядишь посетителей прибавится.  

      Хозяин рассмеялся, будто услышал шутку, и отправился проверять лошадей. Бернат же вздохнул и вошёл внутрь.

    Воздух в таверне ударил в нос — густая смесь пота, жареного сала и кислой похлёбки. Бернат, следуя совету, быстро окинул взглядом зал. Он был полон и пёстр. У камина, отгородившись сдвинутыми столами, сидели те самые воины графа. Их было человек десять, и они были не картинкой из герба, а суровой реальностью походной жизни. Двое в прожжённых гамбезонах: один с лицом, иссечённым шрамами, точил нож о ремень, второй выковыривал мясо из зубов кинжалом. Их предводитель, в короткой, но добротной кольчуге, сидел молча. Из-под стальных колец торчали рукава из грязного жёлтого льна. Плащи всей троицы, когда-то алые, выцвели до ржаво-коричневого, а на их сапогах, толстых от грязи, засохла земля чужих дорог. Они ели не торопясь, но их глаза, привыкшие оценивать, скользили по собравшимся, выискивая возможных рекрутов. Остальные же спокойно ели крольчатину особо не поднимая головы от своих тарелок. Вино в их кубках было густым, тёмным, как кровь. «Дорогое, — мелькнуло у Берната. — Значит, граф уже заплатил авансом за новобранцев».

    Напротив, словно тени из иного мира, ютились двое монахов в тёмных рясах. Их пальцы механически перебирали чётки, а на столе между ними лежали не тронутые игральные кости — немой вызов аскетизму или знак внутренней борьбы.

    Юноша прокрался к свободному столу в стороне от всех. Едва он уселся, к нему подошла подавальщица, ловко лавируя между пьяными локтями. Только её фартук и мелькнул белым пятном в дымной мгле, прежде чем он разглядел её: полотняный платок съехал набок, и выбившаяся прядь волос золотилась в свете огня, а зелёные глаза метали ядовитые стрелы.    

        —Чего изволите? — прошипела она сквозь зубы синими губами.

        —А вежливости в этой харчевне не обучают? — поднял бровь Бернат.

        —Для тебя, дрянь такая, вежливости не запасено! После того, как ты... — девушка сжала поднос так, что костяшки пальцев побелели. — Говори, что жрать будешь, принесу и отстану!

        —Ну, прости, разве не ты сама когда-то звала меня в этот тёмный уголок? И хочу напомнить, я тебе ничего не обещал, — ухмыльнулся он.

        —ЕДУ называй! — её рука с подносом дёрнулась, но Бернат ловко поймал её за запястье.

        —Кружку твоего самого горького пива и жаркое, — сказал он спокойно, отпуская её. Он положил ей на поднос две монеты, одна из которых была явно лишней.

        Девушка на мгновение застыла, ярость в её глазах сменилась практичным блеском. Она сунула монеты за шнурок корсажа, специально замедлила шаг, удаляясь с преувеличенным покачиванием бедер. Наблюдавшие за сценой дровосеки прыснули, но тут же замолкли, почуяв на себе холодный взгляд одного из воинов графа. Стоило Бернату поднять голову, как разговоры и смех оживились вновь.

        — Лихо ты, — заговорил с ним бородатый мужчина, едва заметно улыбаясь, словно видел в юноше отголосок себя самого в молодости.

        — Удар этот заслужил. Нужно было дать ей совершить задуманное. Может, в следующий раз? — с лёгкой усмешкой ответил Бернат.

        Бородач уже собирался что-то добавить, но юноша его опередил, обратившись к обоим соседям:

        —Господа, не стоит обращать на меня внимание. Не нужно трогать человека, который решил напиться. Особенно когда на то есть веская причина.

        Мужчины за столиком кивнули друг другу,  и без лишних слов подсели к нему, прихватив свои немудрёные пожитки — полные кружки и миски с похлёбкой. Первый был широк в плечах, как дубовый пень. Его густые, изогнутые брови нависали над глазами, придавая лицу суровое выражение, которое смягчала лишь добродушная усмешка. Грубая, выцветшая до цвета мха куртка из толстого сукна и могучие сапоги, исцарапанные щепками, с головой выдавали в нём лесного человека — дровосека или охотника. Его мозолистая лапища с неожиданной нежностью обхватывала глиняную кружку. Второй, его друг, был ему полной противоположностью — худощавый старик с кожей, прожжённой солёным морским ветром и испещрённой тёмными пятнами. Его длинный промасленный бушлат и завязанный на шее пёстрый платок кричали о долгих годах, проведённых на палубе. Несмотря на разность занятий, они держались как братья, с той лёгкостью, что бывает только у старых, проверенных товарищей. Бернат узнал их и внутренне вздохнул — хотя он покинул город пять лет назад, эти люди были связаны с его прошлым, и сейчас их взгляды казались знакомыми, но делали ситуацию ещё острее.

      — Горе запивать в одиночку — себе дороже, — проворчал бородач, усаживаясь поудобнее. — С кем-нибудь да надо.

      — Что за беда с тобой приключилась, что ты решил утопить её в вине? — спросил старик, его взгляд был спокоен и проницателен.

      — У меня умирает сестра, — выдохнул Бернат, и голос его дрогнул на минуту. — Помочь ей не в силах. Так ещё и сбежал из дома, как последний трус.

      — Всего лишь? Ты жив и должен радоваться! — бодро заговорил бородатый. — Да, твою сестру постигла ужасная участь, но не мать, которая вскормила тебя своим молоком и, тем более не любимую жену, которая согревает тебе постель. Не стоит тосковать по тому, что не изменить. Она уйдёт в мир куда лучше, чем этот.

     — Да уж, ты у нас мастер утешать, — укоризненно улыбнулся старик, толкая товарища в плечо, и могучий детина чуть не грохнулся со скамьи. — Не слушай его, парень. Тебе лучше помолиться за её душу. Это могут делать только живые — молиться и помнить.

     — В моём сердце нет веры, — мрачно признался Бернат. — В ней разочаровался.      

     — Ну, за это я аж похвалить тебя готов! — бородач раскатисто засмеялся, но старик снова одёрнул его.

     — Не болтай лишнего. Церковь нынче сила, и шутить с ней не стоит. Они нынче что грибы после дождя — и могущественные, и вездесущие. Лучше помолчи, раз уж столько в себя влил.

     — Мой друг готов податься в служители, и тогда я его потеряю. Сейчас не те времена, когда можно спокойно говорить, везде есть свои уши и свои языки. Это я говорю, потому что много выпил и мне можно!

     В этот момент к их столу подошёл мальчик-подавальщик, расставив перед ними кружки и миску с дымящимся жарким. Девушка и впрямь сдержала слово — сама не подошла. Заказали кувшин простого вина, и разговор пошёл по-иному.

     — Бросьте вы про веру да про смерть, — махнул рукой бородатый, уже изрядно навеселе. — Надо о жизни болтать. Взгляните на этих господ, — он кивнул в сторону рыцарей. — Что им нужно в наших краях? Граф-то наш, кажись, ни с кем не воюет.   

    — Люди судачат, будто они собирают людей для старшего графа, — заговорил рыбак.

    — Ясное дело! Младший-то ещё зелен, да ничего не смыслит. Лично мне сказывали, будто из Кордовы, новая напасть грядёт. Опять свои завоевания начинают.

    — Если на юго-западе уже жарко, может двинуться туда? — вставил Бернат, и в его голосе впервые прозвучала не отстранённость, а доля интереса.

    Увлёкшись беседой, совершенно не обращали внимание, что им приносили вино и подавали закуски. Со временем они осушили кувшин. Голоса их становились всё громче, а темы — всё опаснее. От разговоров о герцоге и южных восстаниях их уже отделял лишь шаг, и этот шаг не остался незамеченным.

           — Заткнули свои рты! — рявкнул один из воинов, его голос, привычный к команде, резанул по шуму таверны. — Не смейте поминать имя графа! Таким людям как вы, всё равно не понять великого ума! 

   Когда рыцарь поднялся, стало ясно, что это и есть предводитель. Он не был исполином, но в его осанке, в каждом движении чувствовалась привычка к командованию и долгие годы, проведённые в седле. Его тело, крепкое и собранное, казалось, и сейчас было сковано невидимыми доспехами. Каштановые волосы сбились набок. На загорелой коже у виска белел старый шрам — не украшение, а суровая метка прошлого, говорящая о том, что его владелец не раз смотрел смерти в лицо. Воин подошёл к столу Берната, и в таверне наступила тишина — все ждали бури.

     — Юноша, тебе не место среди этого сброда, — произнёс он тихо, но так, что слова прозвучали громко во внезапно наступившей тишине.

    — Вы госпадин, решаете, с кем мне пить? — Бернат нарочито небрежно откинулся на спинку стула. — Мой отец в могиле, и только он имел право мне указывать. Значит слухи о графе Борреле всё же лживы, или вы защищаете его из-за золота, которое он вам платит?

    Рыцарь медленно приподнял бровь. Этот наглый щенок... Он видел таких — пьяных, горластых, ищущих повод для драки. Но он — рыцарь, и его ответ должен быть достойным.

   — Зря ты так говоришь. Есть вещи, произносить которые не стоит. 

   — О, мне угрожают! — театрально воскликнул Бернат, пошатываясь привставая. — Безоружному и несчастному! Разве вы не видите — человек в печали! Оставьте меня! 

   Напряжение в таверне и впрямь схлынуло, но не сразу. Сперва несколько секунд стояла хрупкая, настороженная тишина, будто воздух после грозы. Потом кто-то кашлянул, кто-то громко хлебнул из кружки — и зал с облегчением выдохнул.

   Вернулся привычный гул. Дровосек, что сидел рядом, продолжил своё прерванное повествование о кабане, сбежавшем от его собак. Монахи, будто очнувшись, разом поднесли к губам свои нетронутые кубки. Слуга-мальчишка, ловко лавируя между столами, принялся собирать пустую посуду. Звон чарок, скрип скамеек, приглушённый ропот — этот шум был музыкой повседневности, упрямо звучавшей даже сквозь боль и ссоры.

   Бернат остался сидеть в одиночестве, отгороженный от этого гула невидимой стеной. Он слушал, как таверна, словно живое существо, зализывает раны и возвращается к своему вечному круговороту сплетен, выпивки и мелких забот. В этом был свой горький порядок: мир не замирал, даже когда твой собственный рушился на глазах. Решив подняться сделал неверный шаг, запнулся о собственную ногу и грузно рухнул на стул. Зал взорвался хохотом. Вторая попытка оказалась удачнее. Проходя мимо рыцаря, Бернат нарочно толкнул его плечом.

  — Что?! — взревел воин, теряя остатки самообладания.

  И тут юноша взорвался. Его левая рука рванулась вперёд — отчаянный, кричащий финт. Рыцарь инстинктивно дёрнулся, и на мгновение его взгляд оторвался от глаз противника. Этого хватило. Холодное лезвие уже упёрлось в его горло, подведённое снизу коротким, невидимым движением.

  — Хотите драться — на улицу! — отчаянно прокричал трактирщик.

  — Проворно, — рыцарь не дрогнул, но в его глазах вспыхнул не гнев, а холодный, профессиональный интерес. — Ты то и безоружный? Неужели хочешь сразиться со мной?

  — Я же уже просил оставить меня в покое! — говорил Бернат убирая нож. — Советую и вам держать меч в ножнах, а то потеряете его по пути к графу.

  Развернувшись, вышел, оставив в таверне гробовую тишину. Рыцарь проводил его взглядом. Уличный трюк, грязный приём... но этот мальчишка был опасен. И этот сброд в таверне видел всё. Оставить оскорбление без ответа — значит навсегда потерять лицо. Проучить его — дело чести. Такую обиду смывают только кровью.     

      Стоя посередине тёмного двора, юноша решал, куда идти дальше. Дом теперь казался таким далёким, каким не был, когда Бернат решил в него вернуться. Сейчас же, когда мать в очередной раз показала истинное своё лицо, больше немог там находиться. Только умирающая сестра стала ниточкой, что пока связывает его с этими краями. «Достаточно ли на сегодня? Да, с выпивкой пока стоит повременить. Пока моя сестра нуждается во мне, мне стоит быть рядом с ней, а не шататься по округе» — думал Бернат, вдыхая прохладу приближающейся ночи.

      Солнце клонилось к горизонту, а луна спешила за ним, словно влюблённая девушка бежит за возлюбленным. На западе чернота уже завладела частью неба, и там маленькие звездочки сияли, даря людям путь. На таверне заботливым хозяином красовались зажженные факелы, которые отбрасывали причудливые тени. Если смотреть хмельным взором на пляшущие тени, то можно подумать, будто восточные танцовщицы танцуют свой завораживающий танец. Подняв голову к небу, ещё раз вдохнул полной грудью и улыбнулся: "Токую красоту непременно нужно запомнить и в подробностях передать Клитии. Она точно такое ещё не видела", — размышлял Бернат, когда поток его мыслей прервали.  

       Воин, с которым он успел повздорить решил вызвать обидчика на дуэль, потому что только так мог востановить своё честное имя. Он не мог стерпеть поражение, хоть и отдавал себе отчёт, что был застигнут врасплох. Но перед своими людьми он проявил слабость, позволив наглецу уйти живым. Это решение могло дорого обойтись — крестьяне должны знать своё место! Он воин графа, и его должны бояться. Страх — основа уважения.

       — Кровь должна пролиться, — прошептал он сам себе, выходя во двор. — Только она смоет оскорбление.

         Увидев юношу, безмятежно вглядывающегося в ночное небо, он на мгновение опешил. Ярость заставила кровь бурлить внутри тела. Ударив в виски заставила совершить следующий шаг. Он швырнул меч к ногам наглеца и проговорил:

        — Твоя дерзость дорого тебе обойдётся, — его голос был спокоен, но в нём звенела сталь. — Сам даю тебе в руки оружие. Так что подними меч и сразись со мной! Даю тебе шанс стать настоящим мужчиной.

        Понимая, что избежать боя не удастся, Бернат медленно наклонился, и его пальцы сомкнулись на рукояти. Его движения были разболтаны, но в глазах вспыхнула стальная искра из-за чего не смог сдержать улыбки. В очередной раз воин вздрогнул увидев это. Пути назад не было и юнец поднял меч. Выпремился и серьёзно посмотерл на противника оценивая свои шансы.

        — Взрослый дяденька жаждет сразиться с пьяным юнцом? — с преувеличенной жалостью спросил он. — Вашу совесть потом не замучает? О себе можете не думать, но подумайте хотя бы обо мне.

        "Наверное, не стоило так уж резко реагировать перед командиром отряда. Даже если он спутал меня с подчинёнными, мне не следовало так дерзко отвечать. Кто-то дернул меня за язык — теперь нужно извиниться. А это означает склонить голову и признать, что поучения мне необходимы. Нет, к этому не готов".

        Бернат внимательно осмотрел меч, поднятый с земли. Подняв взгляд на соперника, оценил его мощь и понял: с таким будет гораздо тяжелее справиться. Придётся быть собой, а не играть в благородного.

        Вдруг, словно стрела, всплыло воспоминание об отце. Первый выпад противника — боль в руке от столкнувшихся мечей. На инстинктах Бернат отразил удар, который мог стоить ему руки. Противник от слов юнца, протсо потерял спосспообность спокойно мыслить. Над ним в открытую надсмехаються, такого пропрсто не мог простить. Бернат же погрузился в воспоминание.

        «И вот он — маленький мальчик, стоящий перед живым отцом. Получает подзатыльник за неверные действия, а руки трясутся, коленки дрожат, и всё же продолжает наносить по невиденному противнику удары тяжёлым мечом.

        — Ты мал, но всегда помни: твой враг не даст спуска. Если в его глазах алчность — берегись. Всегда наблюдай за телом, каждое движение имеет смысл. Учись видеть это, — наставлял отец.

        Мальчик решился напасть на отца, но силы были неравны. Тучный мужчина быстро парировал, и Бернат едва не упал. Отец показал коронный приём ещё раз.

        — Мы использовали его против мавров. Они называли нас волками — и недалеко ушли от истины. Мы были волками, а они — львами. Тогда мы проиграли, но ещё не всё потеряно. Наша земля однажды освободится. А пока — повторим!

         После слов отец резко сделал выпад и с разворота толкнул сына — тот упал на задницу, прикусывая язык дабы не заплакать.

         — Встань! Встань! Ты потомок готов. Мы умираем стоя!

         Тот мужчина так и умер, не дойдя до спальни всего два шага. Бернат гордился своим отцом, уважал даже за побои — это только подстегивало его становиться сильнее, выносливее, опаснее».

         Удары сыпались со всех сторон. Порой юноша парировал удары, порой ему получалось уклониться. Только память всё больше и больше подсказывала, как делать, в один момент, задумавшись над происходящим, пропустил удар опытного воина. Меч воина скользнул по плечу Берната, оставляя алую полосу. Занеся меч для следующего удара, замер, увидев лицо противника. Словно не почувствовав боли, на лице юноши проступила ухмылка — дерзкая, почти безумная, будто он только и ждал этой крови.

    "Неужели он только сейчас станет серьёзным?" — промелькнуло в голове воина, и он инстинктивно отступил на два шага, чтобы перевести дух и оценить ситуацию. В этот момент он осознал, что они не одни.

    Противники стояли в центре плотного кольца из зрителей. Первый ряд составляли воины — бледные, молчаливые, с каменными лицами. Их руки сжимали эфесы мечей, но в их глазах можно увидеть немой приговор, который вынесли своему командиру. Они видели, как Беренгер де Жирона не смог с первого удара положить наглого юнца, и теперь этот юнец улыбается им сквозь боль от пролитой своей крови. Это был провал, и они стали его свидетелями. А за их спинами кольцо смыкали местные. Среди них двое стариков — тот самый дровосек и рыбак — стояли, стиснув кулаки. Их лица были искажены немой яростью, они не сводили глаз с Берната, словно видя в нём своего заступника, избиваемого господином. А рядом с ними — девушка. Подавальщица. Стояла, скрестив руки на груди, и её обычно насмешливый взгляд был холоден и твёрд. Она не смотрела на рану Берната — она смотрела прямо на Беренгера. В глазах прекрасной девы плясали искры торжества. Злорадствовала, ведь именно юноша пролил первый кровь. «Добей его, — словно говорил её взгляд. — Убей этого наглеца. Ты — орудие, а я — твоя воля. Пролей больше его крови, где он уничтожил мою честь». В сжатых пальцах читалась жажда мести, которую кто-то другой должен был свершить за неё.

    Воздух во дворе, напоённый пылью и запахом крови, сгустился до состояния железа. Круг зрителей стал стеной — стеной ожидания, осуждения и чужих страстей. Беренгер понял: он бьётся не за свою честь. Он бьётся на арене, где каждый зритель пришел утолить жажду зрелища и крови.

      — Хочу знать твоё имя. Моё же Беренгер де Жирона, — заговорил воин, воспользовавшись паузой боя. Для него это была не только попытка выдохнуть и собраться с силами, как естественное желание узнать противника лучше, ведь он явно недооценил мальчишку.

    — Не смей называться ему! — прокричал моряк.

   — Лучше назовись. Или ты унаследовал черту отца и тоже стал трусом? — рассмеялась подавальщица.

   Впервые Бернат оглядел толпу. Здесь не было его друзей, только два старика отчего-то прибыли до брата. Спустя пять лет эта деревня стала почти городом, но люди в ней так и остались черствыми, не способными на перемены. Возможно, близость мавров стала для всех той самой платиной, которая сдерживала их гнев. Посмотрев на девушку, он ухмыльнулся. Скитания, на которые себя обрёл, многому научили, особенно чести.

    — Бернат, сын Готфрида, к вашим услугам, — проговорил парень и склонил голову перед Беренгером.

   — Преподайте ему урок, командир, — крикнул один из воинов.

   — Извинись перед воинами графа! — опять закричала девушка.

   — Уведите эту крысу отсюда, — закричал дровосек. — Девицам не подобает находиться там, где разбираются мужчины.

   На этот раз первым напал Бернат. Мальчишка стал испытывать мужчину, то нападал, то поддавался и переходил в защиту. Пару раз меч коснулся тела в тех местах, где защищала кольчуга. Воин начал уставать, сытный ужин, передышка от долгой скачки, хорошая компания разморили его. Бой начал затягиваться, будто специально юнец тянет время, ведь на стороне молодость. Приходилось наносить удары быстрее, иногда пропуская выпады противника. Беренгер не понимал, что попал в ловушку, расставленную искусным охотником. Мужчина сделал шаг и замахал мечом, так чтобы удар этот был последним. Только Бернат вспомнил уроки отца, нырнув под меч, яблоком ударил в кадык. Сильная боль пронзила горло воина, Бернат тогда толкнул плечом, и противник упал на спину.

   Широко раскрыв глаза, Беренгер смотрел на звездное небо и красовицу луну. Толпа стихла, воины графа стали заталкивать людей обратно в таверну. Начал подниматься и почувствовал, что к горлу подставлена сталь, второй раз за этот замечательный вечер.

   — Твоя ошибка — недооценить меня, — сказал юноша с холодной улыбкой. — Кто пьян? Я пьян. Кто победил? Я. Ты — достойный противник, честь сражаться с тобой. Я мог бы взять тебя в плен и потребовать выкуп. Но ты бился честно — жизнь и свобода тебе дарованы.

    Протянул руку, Беренгер схватился за неё и поднялся на ноги.

    — Отныне я ваш друг. Всегда можете рассчитывать на мою помощь.

    — В такие времена преданные друзья — редкость. Может, вступишь в наш отряд. Граф одарит тебя золотом и вознесёт тебя на вершины, ты хороший боец, потому и предлагаю это.

    Бернат что-то пробормотал, вернул меч, развернулся и направился прочь, чувствуя, что получил урок не только боя, но и жизни. В очередной раз убедился — проливать кровь нравится куда сильнее, чем сидеть дома и мнить себя землевладельцем.

    — А как же помянуть сестру? — прокричал пьяный дровосек, но Бернат был уже далеко и не слышал этих слов.

    Порой осознать себя куда важнее того, чему ты посвятишь жизнь. Бернат брел по тропинке через поля, луна освещала путь. Он ничего не замечал под ногами — ни камня, об который споткнулся, ни ящерицы, шмыгнувшей мимо, ни поднявшегося ветра. Просто шёл вперёд, растворяясь в тяжёлых думах.

    «Мне стоило приехать раньше, но разве мог? Разве знал, что сестра в таком состоянии? Нет. Может, если бы связывался с матерью, больше знал о доме. Только эта женщина предпочла бы весть о моей смерти, чем о возвращении».

    Луна высоко смотрела на юношу. Хмель выветрился ещё во время поединка, теперь он шёл ясно, осознавая всё.

    «Сегодня вновь пролил кровь. Поединок... Мне нравилось сражаться с Беренгером — славный мужчина. Я-то знаю, как быстро благородство слетает с лица, когда в нос бьёт запах крови или звенит монета. Сам таким был. Нет, не был — притворялся. А этот, Беренгер, может, и вправду из тех редких, что не гнутся. Предложение вступить в отряд польстило. Но соглашусь — вернусь в ту же ловушку, что четыре года назад. Клития, разве твоя жизнь стоит этого?»

    Под ногами мелькнули красные бутоны мака, не сомкнувшиеся после заката. Словно капли крови из земли. Лунный свет делал их сказочными. Рядом — маленькие оранжевые цветочки. Не вспомнив, что любила Клития, Бернат сжал в кулаке стебли и рванул. Земля с хрустом поддалась, обнажив белые корешки. Сок липкими пятнами выступил на его ладони, смешиваясь землей. Он не чувствовал ни запаха сырости, ни аромата цветов — только привкус железа во рту.

    «Они ей нравятся. Хочу вернуться, понять, что кто-то ждёт. Прости, сестрёнка, твоей любви мне не хватает. Готов на всё, лишь бы спасти тебя. Ты должна жить — иначе все мои лишения напрасны».

    Жизнь поворачивалась суровой стороной. С мечом или кинжалом он одолеет армию, но болезни не одолеешь. Навыки бесполезны против недуга сестры. Поднявшись с колен, осмотрел осквернённое место. Земля приняла его, согрела, а он оставил след разрушения. Мужчины уничтожают, редко создавая без боли для близких.

    Спуск с холма — порыв ветра принёс облако, мир погрузился в темноту. Вспомнилось детство: прохладный ветер, они с Клитией на пушистой траве...

    — Братик, смотри, какие красивые облачка! — сказала девочка. 

    — Облака как облака, — пожал плечами Бернат. 

    Девочка раскинула руки, подняла голову, вопросительно глянула. После паузы в гляделки жестом позвала. Пришлось лечь рядом на зелёную траву. Облака плыли.

    — Они похожи на корабли. Плывут навстречу приключениям, уплывая от грусти. Перевозят радость. На одном — наш папа-капитан!

    Свет вернулся — Бернат ускорил шаг. Дойти до дома, пока луна не скроется вновь. Принесёт букет Клитии — не одна мать дарит радость.

    Миновав ворота, повернул к кухне. У комнаты сестры остановился, оглядел себя. В коридоре горела лампа, освещая его вид. Решил переодеться, чтобы предстать перед ней лучше. Поднимаясь, услышал голоса из комнаты матери — и её смех.

    «Теперь понятно, какие гости. Дочь борется с болезнью, а она развлекается. Так не должна мать».

    Зайдя к сестре, ощутил спёртый воздух — стало душно, как в склепе. Подошел к кровати, и его голос сорвался на шепот.

    — Вот, сестрёнка... Говорила, любишь солнечные. Принес тебе немного солнца. — протянул ей пышный, немного помятый букет, внезапно осознав всю его простоту.

    Девочка медленно открыла глаза. Бернат забеспокоился. Взгляд прояснился, слабая улыбка озарила лицо. Маленькие ручки прижали цветы к груди.

    — Братик, спасибо. Оно — настоящее солнышко, такое тёплое.

Вдохнув аромат, улыбнулась ярче.

    — Запомни: когда солнце садится, за ним не идут, — тихо сказала она.

По спине Берната пробежал холодок. Подошёл ближе, заглянул в ясные глаза.

    — Спасибо, что пришёл попрощаться. Я ждала. Жаль, мама не успеет. Не сердись на неё — она как этот цветочек, распустилась впервые. Нет сил, прощай, братик.

    Бернат понял. Ей полегчало. Поза расслабилась, грудь замерла. И всё же он неосознанно прикоснулся к ее запястью, ища пульс. Под кожей была лишь тишина и неподвижное холоднеющее молчание. Но пальцы, крепко сжимавшие его цветы, были ещё теплыми. На лице — улыбка. Цветы дали силы на прощание. Теперь дух освободился — она вновь будет радоваться, не вспоминая о прикованности к телу.

    — Прощай, милая. Ничего не смог сделать. Обещаю — не пойду за уходящим солнцем.

    Выйдя, вытер слёзы рукавом. Ему велено жить — будет вновь этому учиться. Потому что идти некуда. Только прочь. Всегда только прочь. Без сестрёнки, любящей независимо от статуса все станут казаться фальшивками. Зажав дверную ручку так, будто это была рукоять меча, юноша застыл. Больше не войдёт в эту комнату. Тишина за его спиной была гуще любого болота и страшнее любой армии.