Слёзы Цветка

      Когда он выходил из комнаты Клитии, то не думал, что тёмный коридор поглотит его, словно за ним захлопнулась крышка гроба. Огарок свечи из комнаты девочки сквозь щель в двери прорезал тьму, но этого луча было недостаточно, чтобы осветить коридор. Бернат замер в полном одиночестве, не в силах поверить в происходящее. Его взгляд зацепился за пучок травы, повешенный заботливой рукой служанки, которая верила — так можно отогнать смерть. Пока он отгонял лишь запах затянувшейся болезни.

    Звуков в доме почти не было слышно, лишь приглушённый смех из комнаты доньи Росанды ядовитой змеёй скользил по коридору. Бернат опёрся на стену, чувствуя под пальцами свежую, шершавую побелку. Кончики пальцев окрасились в белый цвет; теперь на стене долго будет красоваться отпечаток его ладони. Он оставил след в этом доме. А она — нет.

    В ушах по-прежнему стоял тот смех, и этот звук жёг ему душу больнее дыма. Он зажмурился, пытаясь загнать обратно ярость, что подкатывала к горлу. И сквозь этот внутренний грохот до него пробился тихий, но твёрдый голос.

    — Отчаяние — тоже болезнь, сайид. Не стоит давать ей себя захватить. Сейчас у неё есть только мы. И мы должны подготовить её тело к погребению.

    Бернат резко обернулся на звук. В полумраке, словно порождение самой ночи, стояла Амалия.

    — Она не дождалась матери! — выпустил он сдавленно. — Я виделкак она ждала его, а сейчас слышу это... этот смех! Ладно, она... но ты? Тебя не переполняет печаль? Женщины должны плакать по тем, кто ушёл. Конечно, если они их любили.

    — Вы ошибаетесь, сайид. Я считала её своей сестрой! Разве мои слёзы оживят её? Если я поддамся горю, разве это поможет ей там?

    — Права, — медленно, сквозь зубы, выдохнул Бернат, всё ещё не в силах поднять на неё взгляд.

    — Только откуда тебе знать?

    И лишь тогда, оторвав взгляд от своих побелевших пальцев, он поднял глаза... и застыл.

    Перед ним стояла не Амалия, которую он знал с детства, а незнакомка, явившаяся из глубин времён дабы дать утешение. Девушка, чьи волосы всегда прятались под платком, теперь были распущены. На отдельных светлых прядях красовались привязанные стебельки полыни и розмарина. Белое платье, на талии повязан чистый кожаный фартук. Левой рукой она держала тазик, и что-то медное тихо поблёскивало в нём. Правая рука сжимала плетёную корзинку. Бернату дико захотелось заглянуть туда, но он понимал — не стоит совать нос, куда не просят. Амалия стояла босая, и казалось, холод майской ночи не причинял её босым ногам никакого дискомфорта.

   — На небе взошла полная луна господин. Диана правит ночью, она мне и указала на смерть Клитии. Наш разговор может затянуться на долго, у нас нет столько времени! Позовите священника, дабы он прочитал свои молитвы над её телом, — говорила так, будто не шевелила губами. — Не кривитесь господин, так требуют правила вашего общества.

   — Что же тогда требуют твои правила?

   — Вам незачем их знать! Клития болела долго, поэтому нельзя мешкать. Подготовте пожалуйста гроб для несчастной. Остальное оставьте на меня.

   — Мне приходиться довериться тебе лалла. 

   Открыв дверь быстро вошла внутырь. Занавеска колыхнулась от сковозьняка, в окне можно было увидеть огромную полную луну. Девушка обернулась и увидела, как за ней, словно маленький ребёнок проследовал Бернат.

   — Закрой дверь, она ещё здесь!

   Голос девушки жёсткий и холодный из-за чего Бернат быстро подчиняется. На один короткий миг ему стало страшно, а ведь бояться уже отучился. Он зашёл за ней, влекомый желанием увидеть магию. Хотелось увидеть что-то конкретное? Разумом понимал сестру не оживить, но отчего-то верил Амалия способна дать ему второй шанс.

  Подготовка тела для погребения — ритуал важнее для живых, чем для мёртвого. Для Берната это последний шанс загладить вину перед Клитией. В прошлом он ушёл от неё, теперь же она ушла от него и ушла навсегда. Амелия знала: душа найдёт путь к свету, но сначала должна пройти через тьму.  Она поставила медный таз на стол, корзинку себе под ноги, скоро воспользуется своими принадлежностями. Глубокий вдох. Вдруг занавеска перестала колыхаться, ветер за окном стих. Бернат замер. Собаки, минуту назад выли на луну, резко замолчали. В комнате образовалась пустота, словно кто-то незримый посетил их.

  Подойдя к кровати, она взяла девочку на руки и перенесла её на стол. Достала из корзинки три свечи, нож и губку из овечьей шерсти. Сначала начала со свечей. Одну поставила у головы, вторую у ног покойной и третью возле таза. От огарка горевшей свечи зажгла лишь две и тут же потушила её. Ножом разрезала сорочку девочки и ткань швырнула к своим нога, после сожжёт вместе с соломой. Окунает губку в воду и проводит по телу тихо приговаривает:

  — Диана-Луна…Ты, что провожаешь души женщин, — возьми её мягко. Пусть твои псы не тронут её, пусть тени не пугают…

  Аккуратно касается девочки, словно та ещё жива и может чувствовать боль. Бернат завороженно смотрит на неё, теперь все изменилось. Когда жизнь и смерть стали такими осязаемыми? Раньше смерть не имела для него значения, он видел лишь труп. Не знал живого человека, хоть понимал у каждого есть тот кто будет скорбить. Оказавшись по другую сторону стал осознавать, терять близкого человека очень больно, словно наживую отрывают часть твоей плоти. Амалия продолжала ритуал.

  Вновь тянется к корзинке. От туда достаёт хлеб и монетку. Монету кладёт на грудь:

  — Плутон, прими эту деву не как рабыню, а как свободную, что отдала тебе свою боль. Её жизнь была короткой, но чистой. Не дай ей стать блуждающим духом. Если духи дороги зовут – пусть скажут мне…

  Свеча возле головы гаснет. Поклонившись окну, берет хлеб и отламывает два кусочка. Один кладёт ей под язык, второй под порог. Проводит рукой от голдовы до пят.

  — Всё, что от меня нужно было я сделала. Клития уже не здесь. Но если позовёшь – услышит.

  — Ты так её и оставишь?

  Девушка лишь фыркнула. Оставлять так девочку не хотела и не могла, но одевать должна старшая женщина в роду. Амалия лишь служанка, поэтому не могла приступить. Бернат смотрел выжидающе. Стоило прояснить ситуацию, мужчина вряд ли мог знать такие тонкости.

  — Одевать должна мать. Росанда должна сама одеть дочь, я могу лишь помочь окутать савваном.

  — Женщина эта сейчас занята. Делай! Спасибо, что сделала это для неё. Спасибо, что дала мне шанс попрощаться с ней. Мне стоит покинуть тебя. Плотник и священник не любят когда их тревожат.

  Показался свет восходящего солнца. Теперь ночь не будет пугать. Этот миг запомнится на долго. Проснувшаяся муха стала кружить над телом Клитии. Смерть пришла в таком гнусном обличии. Вновь вышел из комнаты. Зато больше не станет заходить сюда. Когда уходил увидел грязную куклу валявшуюся на полу, но прошёл мимо. Хотелось подняться и подать, больше не станет такое делать. Амалия кивнула, раз дали разрешение продолжать, то она сделает всё.

  Забежал сначала к плотнику. Грубой силой и парочкой монет успокоил ворчавшего мужика. Дальше поиски священника он надеялся, что тот ещё не покинул деревню. В этот раз дорога до таверны заняла не так много времени. Бежал туда не обращая внимание на окружающий мир.  Нужно как можно быстрее попасть туда и увести монаха за собой. Если тот будет сопротивляться, то приволочет силой.

  Полумрак комнаты успокаивал Амалию. Она сделала для покойницы всё, что могла. Одела в лучшую льняную тунику. Обвязала пояс с вышитым родовым знаком Готфрида. Распустила и причесала волосы. Клития будь она живой смотрелась просто куколкой.

  — Надеюсь ты встретилась с ним. Помню, ты говорила мне о чарующем сне. Прости впервый раз я не поверила тебе, а жаль. За своё недоверие уже расплатилась. Не переживай, я сохраню твою тайну, — говорила Амалия укутывая тело в саван.

  Руки помнили эту процедуру. Когда-то давно бабушка показывала ей как это делать. Тогда слёзы застилали глаза, они хоронили родителей маленькой Амалии. За свои слёзы получила хорошего тумака от бабушки. Сколько же смертей успела повидать за свою жизнь! Словно это её удел, хоронить тех кого она любит. Подобрав старую сорочку и взяв в охапку солому вышла во двор.

  Солнце медленно поднималась, но двор был полностью освещен. Фигура Амалия могла произвести жуткое зрелище, местные уже привыкли к странному поведению служанки доньи Росанды. Сожгла вещи напоминающие об огонии и последних днях девочки. После пришлось вновь одеваться в привычную повседневную одежду. Надев маску служанки отправилась в покои госпожи. Пора известить мать о смерти дочери.

  Предположить, что могло ожидать в покоях госпожи не трудно. Амалия уже ни раз прикрывала свою госпожу, зная всё её секреты она умело их хранила. Вчера пришлось провожать любовника госпожи. Их страсти не было предела, она не угосала даже со временем. Пути судьбы очень коварны, парки запутывали людей в своей паутине и те не могли освободиться от пут. Открыв дверь увидела.

  Возлюбленные сплелись телами. Они мирно спали небпробудным сном. Их воссоединение было бурным, было страстным. Из-за этого лишились сил. Мужчина лежал распластавшись на ложе. Обвивая его, Росанда спала у него на плече совсем нагая. Им не нужно прикрываться, не нужно прятаться. Женщина всем своим видом хотела показать всему миру, что она любима, что ею обладают. Они лежали так, как когда-то маленькой ученице рассказывали бабушка про Плутона и Прозерпину. Но поучительная история всегда сопровождалась наказом: "Счастье нужно скрывать иначе появятся те кто захочет его отобрать".

  — Ситт Росанда! Клития... Клития... — Амалия упала на колени, чем разбудила спящих.

  — Росанда твоя саражинета не знает манер! Росанда просыпайся, пришла эта ... хм-м-м. Росанда, — пытался разбудить спящую возлюбленную мужчина.

  Не хотя с трудом Росанда всё же открыла глаза. Увидев Амалию, тут же подскочила с кровати кутаясь в простню. Мужчина начал кряхтеть, но не спешил выбраться из постели.

  — Что случилось? — встревоженно спросила Роскнда.

  — Что-то важное раз твоя служанка лбом пол бьёт, — насмешливо проговорил мужчина.

  — Не нужно так говорить Теобальдо. Амалия, да скажи ты уже наконец что произошло?

  — Клития умерла сегодня ночью. Бернат отправился за священником. Тело готово к погребению.

  — Вы... Вы даже не разбудили меня. Но ... я же... я же, — словно захлёбываясь словами говорила Росанда.

  Женщина не могла поверить в услышанное.

  — Повтори ещё раз!

  — Госпожа ваша дочь мертва. Скоро прибудет священник дабы предать тело земле, — громко сказала Амалия.

    Завывание ветра оборвало речь служанки. Женщины повернулись на звук. Мужчина приподнялся на локтях, морщины на лбу залегли резкими тенями, что сделало его лицо суровым. Окинув взглядом женщин охваченных горем, презрительно фыркнул. За окном запел жаворонок обычный утренний звук нарушивший скорбь в доме. Но этот звук словно вторил настроению гостя.

    — Если так продолжится, вынужден буду уехать! Росанда, мой милый цветочек... — голос Теобальдо звучал сладко, пока взгляд был холоден как самая жгучая зима. — Я скакал к тебе три дня, дабы утешить и даровать надежду. Неужели я не заслужил немного отдыха? Поэтому хватит реветь! Мертвых не воскресишь, а живым спать надо. Заткнитесь и дайте мне поспать.

    — Прости меня! Клития дочь, она мертва. — произнеся в слух горькую правду, в которую ей было трудно поверить, безмолвно опустила голову на руки.

  — Госпожа, — Амалия поднялась с пола в порыве утешить. Сделав шаг навстречу донье, Теобальдо цыкнул на неё, как на собаку. Неожилав такого просто замерла у входа, сжимая подол фартука до побеления костяшек. Она знала: один неверный шаг — и Теобальдо прибьёт её, как назойливую муху. ​

    Поднявшись с кровати подошёл к своей возлюбленной и стал ей что-то шептать. Эти слова не предназначались для Амалии, потому их не слышала. Лишь видела, как взгляд Росанда опустила руки, а взгляд проясняется, становясь всё больше осознаней.

    — Да - да, не буду тебя тревожить, — лепетала Росанда.

    — Славно, славно! Какая же ты  восхитительная! — сказал Теобальдо.

    После этих слов он шлёпнул по заднице Росанду и ушел обратно в кровать. Закутавшись в одеяло отвернулся от женщин, хрюкнул в подушку и захрапел. Росанда обернулась и посмотрела так, будто её жизнь рушится прямо у неё на глазах. Мужчина, которого считала самым лучшим превращался в ужасную свинью. Конечно, понимала он не знал Клитию и даже не считал её своей дочерью, но мог хотя бы проявить сочувствие к её горю? Или сострадание слишком большая роскошь? Развалившись на кровати мужчина захрапел, женщина смотрела как его спина вздымается в ритме храпа. Этот ритм начал сводить с ума. В ужасе отвернулась от него и тупо уставилась на служанку. Неужели это и есть расплата за совершенный ею грех? Росанда подскочила, начала метаться по комнате. Надев на себя чёрную сорочку из грубой шерсти, которая колола кожу, стала вытаскивать из сундука то одну вещь, то другую и тут же всё  складывала обратно. Руки рвали содержимое сундука — платки, пояса, серебряные бусины детских платьев... Не хотела этого, только руки перестали её слушаться. Всё было чужим. Она не поняла, когда сама себе стала чужой.

    "Неужели ошиблась? Бедная бедная девочка, ей жить и жить. За что бог забрал её?  Любовь кончилась с её смертью? Надо было прийти... Нет! Ничего не исправить. Поздно."— Мысли бились бабочками о стекло. В попытках ухватиться за них, дабы закончить свои страдания она причиняла боль им. На руках оставались следы от их тел. Одно страдние непременно порождает ещё тысячу.

    — Мне нужно одеться, — голос Росанды стих. Женщина тенью стояла посередине комнаты, сжимая дрожащими руками чёрный сарафан. Ткань покрывалась морщинами под её пальцами, как лицо старухи от долгой жизни.

    — Священник скоро придёт, — (взвизгнула женщина) —  Бернет его приведёт? — (ужаснулась) — Если увидят меня такой ... Все станут говорить о моей распущенности, — (горло сдавил спазм). — Нельзя... Нельзя. — шептала Росанда.

  Амалия тенью приблизилась к ней. Коснулась сарафана в руках Росанды от чего женщина дёрнулась, словно её ударили плетью.

    — Не пугай меня!

   Привыкшая к своей донье Амалия лишь молча поклонилась. Без слов взяла из рук сарафан и стала помогать. От шерстяной сорочки исходил запах прошлогодних трав, вдохнув его Росанда углубилась в свои мысли, предоставив себя Амалии.

"Держать в руках поместье - ноша тяжелее, чем держать в руках мельничный жернов. Тяжесть ощущаеться, когда наследник пропадает из-за своих капризов и не перенимает бразды правления. Женщина должна оставаться женщиной, а не стараться стать мужчиной. Я пыталась быть всеми. Боже, за что такое испытание? Лицами в одном ... У меня ничего не вышло. Попытки проваливались, стоит войти в одну роль, как от тебя тут же требуют переключиться на другую. Поэтому мечтала о месте где смогу побыть хоть немного в одиночестве. В то время Клития стала для меня большим утешением, конечно, после появился Теобальдо и мир вновь обрёл краски. Только не понимала куда могут привести меня мои желания и стремления. Я женщина, которая довольно долго была лишина любви и добравшись до неё не смогла насладиться в полной мере. Теперь у меня умерла дочь, а я даже не знаю радоваться мне или грустить. А служанка одеывает меня, свлоно я маленький ребёнок. Странно, ведь скорей всего именно она подгнотовила мою дочь к погребению." — рассуждала женщина. Грудную клетку сдавило — воздуха не хватало — а мысли лезли, как пауки из щелей.

    Пальцы джарии привыкшие к шелку долго не могли справиться с серебряными пряжками на грубой ткани. Застегнеув их она выдохнула. Поправила сарафан такой же чёрный, как яма — обвис мешком. Но странно: его мешковатость делала Росанду хрупкой птицей в слишком большом гнезде. Что придовало ей очарования. Пояс из пеньки женщина стянула сама, будто удавливая горе. С платком на голову пришлось потрудиться. Сначала заплетали непослушные волосы доньи, после пытались их спрятать.

    — Ты меня своими действиями мучаешь. — Сунув ноги в башмаки Росанда повернулась к возлюбленному.

    Мужчина перевернулся на бок, теперь женщины могли полностью его рассматривать. У него сквозь сомкнутые веки беспокойно метались зрачки, возможно, ему снится, как убегает от погони, какие ещё сны могут сниться торговцам. Отмахнувшись от него задела куклу, брошенную на столе. С оглушительным звуком игрушка упала на пол. Она замерла, увидев оторванную руку куклы. Этот обрубок смотрел на неё. Когда-то давно мать забрала игрушку, дабы починить начавшуюся отрываться ручку. После ей было не до неё, а Клития больше не упоминала про свою куклу. Девочка не хотела надоедать матери.

    — Клития... — вырвался шепотом. — Скажи... скажи, он примет её в раю? — прошептала она, глядя куда-то сквозь Амалию. — Или я обрекла её, родив от... 

    Грохот колокола разорвал вопрос пополам. Этот звук призывал людей к утренней молитве.

     Амалия опустила глаза. Говорить о таком в присутсвии спящего мужчины она не могла. Конечно, знала имя отца Клитии, но не скажет ведь это равносильно как воткнуть нож в собственное сердце.

     Росанда  оценила молчании Амалии по своему. Нога сама потянулась отшвырнуть кошмар, но пальцы вдруг схватили куклу, прижали к животу, где когда-то жила дочь. Тепло разлилось по всему телу, испугавшись своих ощущуний отшвырнула от себя напоминание о дочери. Перешагнула порог. У двери Росанда обернулась. Прядь волос — чёрной змеёй — выскользнула из-под платка. 

​    — Убери её с моих глаз, — велела Росанда и чуть ли не выбежала из комнаты. Быстро скрылась в доме. Чуть подождав девушка подняла куклу и прижала к груди. Отломанная рука осталась лежать у её ног.

     В это время на второй этаж поднялся Бернат. Он многое успел увидеть, ведь женщины не закрыли за собой дверь. Закрыв свет своим могучим телом, девушке пришлось поднять глаза к нему и тут же наткнулась на его взгляд серо-зелёных глаз. Этот взгляд о многом успел ей рассказать. Ей хотелось рассмотреть его, понять что чувствует, словно хотелось примерить его жизнь на себя. Перед ней стоял уже не маленький мальчик, а взрослый мужчина, ну или почти взрослый. Двадцать лет всегда сопровождаются великими победами и громкими поражениями. На Бернате надета отцовская рубашка, которая чуть велика в плечах. Амалия тут же вспомнила Готфрида. Мужчина, который старался её не замечать. Последний из великого рода, обладатель знаний варваров, так их называли в этих землях предки девушки. Готфрид был сильным, крупным мужчиной. После очередного поражения забросил военное дело и окунулся в омут страстей, что привело к ленности. Смотря на юного мужчину понимала, трудности на его пути не закончатся никогда. Опустила голову, дабы мысли не выдали её. Тут же заметила на обрезанных сапогах комки прилипшей земли.

    "Значит могила выкопана. Скоро всё закончиться и тьма опуститься на головы живущих ибо только через смерть любимого человека можно понять всю тяжесть своей жизни", — подумала Амалия проходя мимо Берната.

     Весть о смерти Клитии расползлась по усадьбе, словно подожгли край пергамента. Пламя не успели потушить, что привело к сожжению.

    Старшая кухарка, погруженная в хлопоты кухни, готовила поминальную трапезу, в то время как слуги, притихшие и сгрудившиеся внизу, уступали пространство священнику. Он приволоченный за шкирку Бернатом, согнувшись в три погибели над горшком с розами, извергал содержимое своего желудка. Рвота пузырилась у корней, словно сама земля против такого греха. Подняться на ноги смог только со второй попытки. Оглядевшись кругом, не понимал почему происходит заминка. Своим затуманеным взором разглядел одинокую фигуру. Росанда стояла поодаль ото всех, неподвижная словно статуя, которую горе не коснулась лишь легкуая печаль выдавала творившуюся бурю внутри. Неподвижные руки теребили кушак — последний подарок её отца привезённых с родных земель. Теобальдо опасался, как бы враги не прознали о причастности его возлюбленной к вере врага, потому запретил все атрибуты её веры. Сегодня впервые ослушалась приказа, вытащив дорогую сердцу вещь при посторонним. Укрепившись в намерении подойти к прекрасной статуе, священник проверил пояс. Вчера заходя в таверну сразу же попросил наполнить свой глиняный кувшин "posca", обрадованный что тот висит у него на бедре поплёлся к объекту возродившим в его плоти страсть.

    "Испытание... — забулькало в его помутнённом сознании. — In te, Domine, speravi... — бормотал монах, цепляясь за слова молитвы, как за верёвку над пропастью. Вчера я пил с солдатами графа, сегодня — должен отпеть ребёнка. Non confundar in aeternum...  Её плоть так сладка. Не дай мне опозориться перед этой женщиной!"  

    — Pulchra domina... — прохрипел монах. — Не позволяй al-huzn (печали) осквернить твой лик — говорил и выдыхал ядовитые пары прямо в лицо доньи Росанды. Схватил её ледяные пальцы, а на попытку её освободиться сжал только сильнее, — Руки твои — как ayn al-rahma (источник милосердия). Я... Дарую тебе... Позвольте мне исцелить вашу... вашу печаль.

     — Богохульная тварь! Разве ты пастырь? Скорей шакал, чуящий падаль! — стиснув зубы прошипел Бернат, сжимая кулаки. 

     Хотел пойти на священника, Амалия коснулась его плеча — её ладонь была тёплой, как в ту ночь, когда она спрятала его от наказания. Бернат замер: эта женщина знала его боль лучше, чем мать. Росанда стояла перед служителем господа стараясь не кривить лицо слишком сильно. Винные поры вызывали рвотные позывы, отчего старалась смотреть сквозь этого человека в надежде, что он отпустит её.

      Скрип ступеней под сапогами разорвал тишину. Теобальдо спускался, небрежно запахивая плащ из алой мурсийской камвольной шерсти. Возлюбленному не понравилось просыпаться в постели одному, потому поторопился. Вспомнил: служанка бормотала что-то о смерти... "Надоедливая муха! Разве нельзя было подождать?" — пронеслось у него в голове. Долго выбирать одежду под событие не стал, одел первое что подвернулось под руку. На плаще поддельный горностай — желтел на сгибах. Льняная рубаха с позументом, а золото ниток потускнело от пота. Подпоясан кожаным ремнём с бляшкой в виде анкха. Сапоги с загнутыми носами, стоптанные, в пыли — выглядели карикатурно. Он ступал тяжело, подбородок высоко задран, словно король, снизошедший к скоту. Запах конского пота и старого вина исходили от него, не перебитый даже духами Росанды.

     Священник, увидев богатство гостя облизнул пересохшие губы. «Сколько вытрясти с этого фарисея? Двадцать... нет, тридцать серебреников!» — размышлял монах. Алочность брала вверх, правой рукой считал невидимые деньги. Обернулся к вдове, та смотрела на Теобальдо, запрокинув голову, будто ослеплённая солнцем. «Ах, ведьма! Быстро же вы сбросили траур!» — неунимался бурлящий котёл его мыслей. Когда она вырвалась из его рук, словно змея из кожи лишь подтвердило его подозрения. Священник попятился: 

— Грех... — просипел он, крестя воздух дрожащими пальцами. — Блудница! Дщерь Иродиады! На покаяние... и вечности не хватит!— забубнил он в бороду.

        Слуги потупились беря в руки тяжёлые смоляные факелы. Они понимали монах, может, не разрешить нести огонь, отгоняющий злых духов, но это единственное, что могли сделать для баронесса. Священник открыл было рот для проклятий да задохнулся, когда Бернет и конюх вынесли гроб-колыбель. В громоздком дубовом ящике хрупкое, завёрнутое в саван тело Клитии выглядело пугающе. Росанда сразу же отвернулась, прижимаясь к телу возлюбленного. Увидев это не смог промолчать:

    — Дитя... Невинная жертва грехов матери! — крестное знамение дрогнуло, его слова утонули в бороде.

​    Настало время покидать дом. В её главе стоял монах, пока ожидал когда все остальные выстроиться в ряд, он разглядывал свои потрёпанные башмаки. За ним пойдут слуги. Дальше шествие вели Росанда и Теобальдо. Женщина вилась плющом вокруг возлюбленного. Мужчина же смотрел по сторонам, чем показывал пренебрежение ко всем собравшимся. Бернат и конюх вновь взвалили на свои плечи гроб. Амалия замыкала всю эту процессссию. Когда колонна двинулась она отстала на три шага и пока никто не видел чиркнула своим огнивом и факел в её руках вспыхнул синим пламенем. Пламя отразилось в маленьких чёрных глазках воронов, что наблюдали за людьми с дубового сука. Они молчали, лишь поворачивали голову каждый раз, когда мимо них пролетали мухи. Амалия сжала факел, смола обожгла ладонь.

    — Они ждут, — прошептала девушка Бернату, — если до третьего удара колокола они не закаркают её, душа останется здесь.

     Молодой человек лишь кивнул и продолжил шагать. А конюх услышав страшные слова дёрнулся. Не понравилась перспектива увидеть однажды в ночи дух неупокоенной девочки. Капля пота скатилась по его лбу. Ведь солнце уже давно поднялось над горизонтом и успело нагреть землю, превращая её в пылающую бездну.

     Процессия шла и напоминала больше парад теней. Их отупление лишь следствие болезни, причиной которой стала смерть ребёнка. Псалмы читаемые монахом контрастировали с молитвами девушки. Только эти два голоса поднимались ввысь в зловещей тишине. Ветер не колыхал листья деревьев, они стояли не подвижно будто замерли в ожидании чего-то. Природа либо скорбела вместе с людьми, либо издевалалсь над ними. Пройдя мимо старого пса, который постоянно лаял когда мимо него проходили люди монах проговорил:

     — Помилуй меня, Боже, по великой милости твоей... По множеству щедрот твоих уничтожь беззаконие моё.

     Амалия вторила ему:

    — Диана Среброногая,  возьми дитя за руку —  проведи меж теней, где травы серебрятся от росы твоей. Оберни псов ночи от хрупкой души, освети тропу светляками в тиши... Пусть найдёт она лунные луга, где мать-земля поёт.

    Возносимые молитвы на пса не произвели ни какого эффекта. Он продолжал лежать в своей конуре. Молча и неподвижно взирал на людей. Не понимал, зачем выходить туда, где так свет солнца, а его тепло пытается тебя испепелить. Голоса продолжили звучать.

    — De profundis... De profundis clamavi... — слова тонули в вони вина изо рта. — Si iniquitaaates... quis sustinet...? 

    Читая на латыни псалмы, он запнулся. Хотел покрасоватся перед знатными людьми, так смог бы больше выпросить с них денег. Слово, хорошо знакомое вылетело из головы. Остановился и сплюнул, тут же выругался по-романски.

    — Куда делась эта чёртова sustinebit?!

    Росанда вновь достала кушак и сжала его в кулаке. Она знала: если священник не закончит псалом правильно, душа Клитии навеки останется в limbo. Обернувшись в поисках поддержки увидела, как Амалия на перекрестке сыплет зерно, а губы шепчут слова древней молитвы."Вот кто не теряет голову", — такие мысли пронеслись в голове женщины. Теобальдо, махнул рукой призывая всех идти дальше — ему плевать на католические глупости. 

    — Тени отцов! Расступитесь перед внучкой рода. Отзовите воронов. Укажите путь по Млечному Шляху, где дева-лебедь ждёт её у камня... Пусть псалмы чужеземного бога  разобьются о щит её невинности!

    Священник обернулся, но промолчал. Даже он понимал: в этом месте, где молчали вороны, католические слова были слабее древних молитв. Так они переступили через границу разделющую внешний мир и заброшенный сад. Ворота с кованными вставками раскрыли свою пасть дабы проглотить новую добычу. Зацепившись платьем за куст боярошкника женщине пришлось осмотреться кругом. Вопль ужаса вырвался из груди, стоило ей понять где будет похоронена её дочь.

    — Нет! Только не здесь... Зачем? — Вцепившись в руку Теобальдо, не заметила, как отпустила свой кушак. Мелкая дрожь пробивала тело прекрасной Росанды.

    — Хватит меня позорить! — прошипел Теобальдо на ухо Росанде.

    Слуги отшатнулись, священник перекрестился, конюх чуть не уронил гроб. Всё из-за крика ужаса, разнёшегося по саду. Разрываемые противоречиями, что не своействено таким людям, они еле-еле передвигали ногами и молились, чтобы процесс погребения прошел куда быстрее. Их пугало происходящее. Не привыкшие к такому, жались друг к другу, пытаясь побороть желание покинуть это место. В царстве, где когда-то царила жизнь, а теперь одно лишь запустение, страх становится неотъемлемой частью бытия.

    Все же сад когда-то был наполнен жизнью. Теперь словно выдохнувшийся гигант. Опьяняющий запах цветущих: персиков, яблонь жасминов и роз, разносился намного миль вперёд, смешавшись с солёным дыханием моря, сменился запахом плесени и гнили. Дикорастущие яблони, забытые людьми, росли беспорядочной кроной. Их плоды — зелёные, недозревшие, а где-то усыпанные горькими червивыми  плодами — насмехались над упущенной красотой. Кусты боярышника и одичавших роз сплились в колючую стену, они стали стражами забвения, ведь когда-то они охраняли тайны, которые люди предпочли позабыть. В самом сердце этого забвения, жалкое напоминание о былой славе рода, возвышалась каменная часовня-усыпальница возведённая Готфриду — отцу Берната. Полустёртая фреска Девы Марии на простом алтаре, взирала на мир пустыми глазами. Святая стояла смирно, наблюдая, как цепкие пальцы мха, отвоёвывают у камня все новые трещины, пытаясь зацепиться за её одеяние. Казалась, сама земля тянула-это место в свои объятия, забирая у людей то, что когда-то принадлежало ей.

    Именно здесь, под сенью некогда цветущих деревьев, начиналось детство Клитии. Сначала — шумные игры с Бернатом, именно он научил её лазить по деревьям. Но все закончилось, когда отец пришёл за сыном дабы научить его владеть мячом и сделать из него настоящего мужчину. Тогда мир стали и амбиций стали для мальчика важнее детских игр с сестрой. После непродолжительного одиночества,  Амалия стала её единственным спутником. Девочки сблизились, потому что стали единственными, кому они могли доверить переживание своих сердец. Сад стал убежищем для них обоих. Потому эти деревья, кусты и даже цветы шептались вспоминая: звонкий смех Клитии, таинственный шёпот Амалии, когда она рассказывала старые легенды про героев, первые слёзы. Их тайны не выдавал даже ветер любящий подслушивать. Но сад не может существовать без людей. Когда его объявили "проклятым местом", люди перестали за ним следить и со временем совершенно забыли дорогу к нему.

    Готфрид умер — Росанад вздохнула с облегчением. После стольких лет прожитых под тяжёлой дланью мужа, одним взмахом руки стёрла прожитые с ним года. Затем Бернат, сорвавшийся лепесток, покинул отчий дом дабы доказать всему миру, что обучивший его отец не был так ужасен, как о нем говорили. И вот однажды на пороге их дома возник Теобальдо, клянувшийся в неумирающей любви к Росанде. Женщина, жаждущая любви приняла блудного возлюбленного. Мужчина тщательно пытался купить расположение девочки дорогими безделушками, да красивыми нарядами, но Клития чувствовала фальш. Потому предпочитала быть в одиночестве среди старых деревьев или быть рядом с тихой Амалией. Главное держаться подальше от человека, чьи речи были так сладки и лживы, что казалось будто-то он замышляет что-то нехорошее. На грани отчаяния он через влияние матери наложил на сад запрет. Сад объявили "проклятым местом". Своим действием лишил девочку последнего убежища.

   И вот теперь, спустя годы, сад вновь раскрыл свои объятия. Люди пришли с треском ломающихся под ногами веток, с молитвами, разрывающими тишину, — и разбудили старого гиганта. Увидев тело своей старой подруги, он с готовностью принял его, чтобы даровать ту защиту, что не смогли дать люди. Они не сберегли маленькую девочку — но он сохранит её останки. Что не сумели сделать они — сделает он. Процессия достигла могилы.