Слёзы Цветка

     — Бернат, — Амалия окликнула Берната, приближаясь по траве, ещё пропитанной весенней влагой. Шаги девушки были тихими, словно сам сад, помнивший её рассказы, берег каждый звук. Ему не хотелось нарушать покой похороненой девочки. Сад, еще не полностью пробудившийся от зимы, казалось, замер, наблюдая за ними. В воздухе почувствовалось прохладное дыхание, ветер стал трепать яблоневые листочки, словно ребёнка гладят по голове.

   Бернат не отозвался, он смотрел на свежий холм под яблоней стараясь унять бурю внутри себя. Потому что подавлял своё желание упасть на колени возле свежей могилы, обнять сырую землю и молить Клитию о прощении. Пальцы сжимали ком земли так крепко, что грязь под ногтями казалась частью тела. На лице не было и тени эмоции, лишь маска отчаяния, вылепленная руками судьбы. Природа надсмехалась над ним. Птицы стали петь свои весёлые песни, ветер подул с моря и прохлада прогоняла жару. Вот прилетели вороны приземлились на соседнюю яблоню, старые спутники процессии. Они внимательно смотрели на людей, будто понимали - тут будет интересное представление.

    — Все ушли. Тебя ждут на пир... ох прости, — вспохватилась Амалия, кусая губу продолжила, —  я хотела сказать на поминальную... трапезу. Они ждут тебя дома.

    От слова — "пир" — его плечи дёрнулись, будто от удара плетью. Медленно, словно рискуя потревожить старые раны, он обернулся и упёр взгляд в Амалию. Почувствовав взгляд направленный на нее, она не сразу оторвалась от наблюдения за воронами. Спустя минуту повернулась на юношу и увидела на его рубахе следы грязи и пота. Он как глава рода, первым бросал землю в гроб Клитии. Тогда его рука дёрнулась, ей пришлось помогать. Сейчас на неё смотрел не человек, а волк попавший в капкан. Бернат же видел в Амалии дикую, своевольную, пугающую язычницу, именно таких обращают сильные люди в свою веру.

   «Мать балует её... а ко мне — лишь прошлое. Я не мальчик! Исправить? Меня пытались исправить... Хмм... К чему это привело?.. Ладно, Клития... ради тебя. Потерплю твою язычницу.»

    — Ждут, — его голос звучал глухо, как дыхание меха в кузнице. — Зачем? Зачем мне идти туда и смотреть на них? Они же увидят волка, которого отлучили от стаи и заточили в клетке!

    – Это не так! — начала попытку примирения Амалия, подошла к Бернату слишком близко.

    — Нет! Ты заставляешь идти туда. Сидеть и смотреть, как два этих жирдя, пьют за упокой души девочки, которую, возможно, видели всего раз. Это не пир — это лицемерие! Или, что ещё хуже, видеть свою мать и надеяться, что в глубине души она не радуется обретённой​ свободе.

   Амалии не нашлось, что ответить на эту гневную тираду. Вместо слов она полезла в карман и вынула смятый тряпичный комочек с двумя чёрными нитками-глазками, последнее, что осталось от детства Клитии. Бернат замолк, увидев её. Она не протягивала, она её возвращала. Он машинально, почти не глядя, раскрыл ладонь — и Амалия положила куклу на его кожу, испачканную землёй с могилы. Пальцы коснулись тряпки — и все стены ярости рухнули разом. Крошечная игрушка вспыхнула в его памяти целой вселенной: смех в саду, украденные яблоки, испуганные объятия во время грозы. В ладони лежало не просто воспоминание. Лежала вся его вина, весь его провал как старшего брата. Хрупкая, умещающаяся в горсти. И от этого была в тысячу раз тяжелее любого меча.

    — Посмотри на неё, это та самая кукла, которую я подобрала в покоях вашей матери. Я не хочу, чтобы ты забывал, как тяжело тебе далось решение вернуться сюда. Помни, когда закатывается солнце за ним не идут.

    Посмотрел на куклу в своей руке, что-то щёлкнуло у него внутри, тихо и окончательно, как ломающаяся кость.​ С тихим рыком швырнул игрушку в грязь. В один миг схватил Амалию за плечи, стал трясти её, требуя ответа :

    — Откуда тебе известны её слова?! Она говорила их только мне! Отвечай, грязная язычница!

    — Мне не только это известно сайид Ибн аль-Асвад. Отпустите меня! — вырваясь кричала Амалия.

     Услышав это прозвище он отпустил её. Гнев сменился отчаянием. 

    — Грязная язычница!

    Оказавшись на свободе, почувствовала себя так словно ей сломали крыло. Подняла куклу из грязи и отошла на безопасное расстояние. Обиженная, но с твёрдостью в голосе, продолжила.

    — Повторяешься, господин. Вот вы не любите сравнение со своей матерью, но поступаете вточности как она. Ведь вы оба только что отшвырнули последнее напоминание о Клитии. Вы оба ведёте себя так, словно её смерть освободила вас. Но горюю о ней по-настоящему только я! Клития была мне сестрой. А эти силы, которые играют нами, явно насмехаются надо мной. Сколько ещё любящих людей мне нужно похоронить, чтобы обрести хоть каплю счастья?

    — Но ты...

    — Не нужно объясняться со мной! Ты дал мне понять. Но твоя гордость тебе не поможет. Ты вернулся сюда, весь из себя грозный, чтобы все тебя боялись. Но если ты хочешь уважения, боюсь, ты потерпишь крах. Ты только что оттолкнул человека, преданного тебе всем сердцем. Думаешь, только ты один не вписываешься в этот мир? Только ты один не понимаешь происходящего? Я такая же. Вечно чужая, вечно скрывающая свою веру. Но она хотябы у меня есть, и она помогает мне жить. Именно она направила меня тогда к вашему дому. Прими этот дар, Бернат, и помни слова своей сестры. Я лишь добавлю: сколько бы солнце ни садилось, оно непременно поднимется из-за горизонта.​

    Разгневанная и обиженная, она сунула куклу ему в руку сказав:

    — Вы не один такой в этом мире, чужой, — бросила она ему в спину, уже уходя.

    Даже не обернулась на того кого ждала целых шесть лет. Не думала, что молодой человек воскресит в ней пламя жизни. Перед тем, как войти в дом она вытерла слезы рукавом. Пока в их доме она криат, то так и будет вести себя с ними. Бернат растерянно смотрел ей в след, потом на могилу. Больше всего поразила осведомлённость девушки о его мавританском имени. Под этим именем известен в Кордове и других халифатах. Допустить мысли, что о нём  спрашивают, за него переживают не мог. Раскрыв ладонь стал рассматривать однорукую куклу. Из-за времени нитки не выдержали и лопнулись, от того игрушка безрукая. С ним произошло почти тоже самое. Только забрали часть его жизни. Два ворона, словно издеваясь, каркнули над ним и улетели, оставив после себя два чёрных пера.

    — Похоже, меня благословили на последнюю трапезу, — хрипло усмехнулся он пустоте.

        Сжимая в руке тряпичную куклу, Бернат почувствовал исходящее от неё тепло — единственный островок жизни в мире, который казался ему наполненным пеплом. Он двинулся к дому. Каждый шаг давался с трудом, ноги не чувствовали земли, словно шагал по морскому дну. В ушах звенело, и чем ближе подходил к родовому дому, тем сильнее нарастал шум притворного веселья. Будто мир вокруг начинал сходить с ума.

    Как только он вышел из сада, тишину разрезал хохот — громкий, жирный, совершенно неуместный. Этот неприятный звук доносился из дома, который, словно нарочно, раскрыл окна настежь, приглашая внутрь надоедливых мух. А из кухни ветер данёс до него запах жареного мяса, да кислого вина. ​Снова раздался смех. Это смеялся Теобальдо, его раскрасневшаяся рожа на миг мелькнула в окне и тут же исчезла. Бернат чувствовал себя пленником в этом фарсе. Идти в дом совершенно не хотелось, но пойти и посмотреть им всем в глаза всё равно нужно.

    Бернат распахнул дверь, впуская в дом прохладный ветерок. Природа вняла мольбам людей, от того дневная жара так быстро спала, словно спали рабские цепи. Оживлённая беседа за столом оборвалась на полуслове, сменившись тягучей, зловещей тишиной. Каждый, сидящий за столом, направил свой взор на Берната, застигнутый врасплох его мрачной, как ночь, фигурой. В их глазах он не видел скорби, лишь любопытство, страх осуждения, но не боль утраты. Только во взгляде Теобальдо промелькнуло еле скрываемое удовольствие.

    — Ты опоздал сын мой, — заговорил Теобальдо весело, хитро сузив глаза.

    — Много ты вина выпил, раз осмелился назвать меня "своим сыном", — ответил Бернат, принимая игру, и уселся на свободное место за столом.

    Заняв своё место, он спокойно осмотрел стол. Дубовые доски покрывала скатерть с арабской вязью, но она была перевёрнута "вверх ногами" – возлюбленный матери запрещал яркое проявление арабской веры. Глиняные и деревянные миски не вписывались в роскошь, стоявших возле Теобальдо и священника серебряных кубков. Будь его воля, он бы не стал угождать этим мерзким гостям, хотя когда-то учили, что для гостей – всё самое лучшее. Старая кухарка, мосарабка в своём лучшем синем платке и в тунике уже не имеющего цвета, все приносила и приносила блюда с кухни. Поставив очередную миску с похлёбкой из нута, Теобальдо взревел:

    — Что же такое творится? Опять твои мавританские штучки, старуха? По-вашему, так нужно скорбеть?

    — Она готовила для Клитии. Нельзя запрещать людям оплакивать умерших, — холодно вмешалась Росанда, её взгляд встретился с взглядом Берната. — Каждый скорбит, как умеет.

    — Мёртвые сыты давно, а живые должны пировать! — Теобальдо стукнул по столу .

    Стол ломился от еды. Пряный рис, приправленный шафраном, источал чудесный аромат, наполняя рот слюной. Финики в медовом сиропе, словно драгоценные камни, отражали солнечные лучи. В разных мисках лежал хлеб: чёрный с тмином и пшеничные лепёшки. Была и солёная треска, и та самая похлёбка из нута. Но, казалось, этого было мало. Старуха вновь несла блюдо – плов с бараниной, при виде чего Теобальдо довольно причмокнул. Главным же блюдом теперешнего "пира" был запечённый поросёнок с миндальным кремом.

    — Ну что же вы замолчали священник? Рассказывали нам такую весёлую историю, а увидев этого пса, тут же умолкли. Правильно, лучше займите свои роты едой. Смотрите, какой крупный уродился поросёнок! Или лучше испьём вина? Это вино я лично привёз из Марселя.

    — От вина не откажусь, но мне лучше поесть постной пищи. Мой желудок уже не тот, — ответил священник.

    — А пастор хорош! Сарженита, налей всем вина, — приказал Теобальдо.

    Амалия, отодвинувшись от стены, взяла кувшин с вином и стала наливать всем. Священник, едва получив чашку, тут же опрокинул её, потребовав ещё. Его похвалы лились рекой, словно вино в его кружку. На нём пришлось задержаться. Когда Амалия подошла к Росанде, та закрыла свою чашку рукой:

    — Мне розового молока.

    — Хочешь, как в гареме? Пей, как христианка! — рявкнул Теобальдо.

    Бернат резко вонзил нож в дубовые доски стола, рядом с рукой Теобальдо и прорычал:

    — В следующий раз — в глаз.

    Кухарка всполошилась и поставила перед Бернатом миску с оливками. Бернат хотел их отшвырнуть, но, решив пока не обострять, просто отодвинул от себя.

    — А они горькие, как правда, но их солит само море, — тихо сказала Амалия. Кухарка кивает, словно только и ждала этих слов.

   После этого Бернат решил сидеть смирно. Эти две женщины, кухарка и её спутница, знали, о делах дома, гораздо больше, чем он сам, потому решил понаблюдать. Росанда сидела рядом с Теобальдо, явно не зная, как себя вести. Её возлюбленный запрещал ей открыто исповедовать свою веру, а как иначе горевать? Другие обычаи ей были чужды. Сын постоянно провоцировал всех на конфликт. Священник пугал её своим бормотанием псалмов и вечным опрокидованием кружки с вином. Все они обезоруживали её. Чувствуя себя зажатой с двух сторон, ей хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть, как они убивают друг друга.

    Налетел шквал ветра. Ставни забились о косяки, и в комнате резко потемнело. Старая мавританка и Амалия тут же бросились закрывать окна. Священник воспользовался суматохой и заторопился уйти. Теобальдо любезно предложил проводить его до ворот. Амалия с кухаркой начали убирать посуду – её было слишком много, и большая часть блюд осталась не съеденной.

    — Вы сегодня превзошли себя, мама, — сказал Бернат, обращаясь к Росанде. — Столько блюд… стол просто ломился от них. Неужели вы хотели устроить ему пир?

   — Он три дня был в пути, — ответила Росанда, её голос был усталым.

    — Снова защищаете его? Обо мне так не заботились, когда я вернулся. Ты даже на меня тогда не взглянула. Ладно, я. Но Клития? Где ты была, когда она умирала?

    — Мне не нужны твои обвинения, хватит, — Росанда подошла к столу. — Сейчас придёт Теобальдо, и мы спокойно помянем её. Принесите огня, здесь слишком темно.

    Приказ госпожи был тут же исполнен. Зажгли свечи, камин, и комната с низкими сводами наполнилась мерцающим светом. Пришёл Теобальдо и сел на своё место. Яркие огни, казалось, слепили и раздражали его. Спустя некоторое время принесли фрукты. В отдельном подносе красовался один спелый, красный гранат – последнее напоминание о том, как важно ценить жизнь, даже когда стол ломится от обжорства.

    — Для девочки... — прошептала она, робко протягивая поднос к центру стола. — Чтобы её путь в ином мире был сладким...

    Через весь стол протянулась рука, унизанная перстнями. Теобальдо потянулся не для того, чтобы взять фрукт. С размаху он шлёпнул ладонью по гранату. Раздался глухой, сочный хлопок. Багровые зёрна, словно брызги застывшей крови, разлетелись по белоснежной скатерти. Воцарилась мёртвая тишина, которую тут же взорвал оглушительный раскат грома за окном. Все уставились на кровавый взрыв. Молния сверкнула за окном, осветив бледные, застывшие в ужасе лица; потоки воды хлынули с небес, словно кто-то там, наверху, решил омыть эту землю. Теобальдо медленно, с театральным наслаждением, поднёс ладонь к лицу и стал облизывать пальцы, смакуя сок.

    — Что? — флегматично произнёс он, окидывая всех высокомерным взглядом, — плод был переспелым? Или вы хотели подать на стол гниль? — Он посмотрел на Берната, смахивая остатки сока.

    — Кровь… Уже на ступенях, — шепнла Амалия на ухо Бернату.

  "— Скорее уходим! Ибн аль-Асвад, разворачивай людей и уводи их! Это засада! Ты должен…

    Голос командира оборвался на полуслове. Мавританская стрела вонзилась ему в спину, и он, скорчившись от боли, стал падать, закрывая глаза. Бернат сделал шаг вперёд, чтобы подхватить падающее тело. Тут же позади них, словно из ниоткуда, появился воин из свиты халифа. Одним молниеносным взмахом меча он отрубил голову командира. Тёплая, липкая кровь брызнула в лицо юноши, застилая мир багровой пеленой. Оглушительный рев битвы, вспышки криков, предсмертный хрип – всё это слилось в невообразимую какофонию, которая, казалось, пронзала его насквозь. Тело командира, тяжелое и безвольное, навалилось на Берната. Он, пошатнувшись, ощутил, как земля уходит из-под ног. Но он должен был выполнить приказ. Бернат выполз из-под трупа и закричал:

    — Уходим! Это засада, уходим отсюда! — кричал Бернат своим людям.

Прорубая путь к свободе он еле ушёл от преследования— это воспоминание вырвавшись из глубин памяти застало его врасплох."​

     — Как вы и хотели, матушка, я побыл с вами. Прошу меня простить, — скороговоркой проговорив слова, Бернат поспешно удалился из зала.

   Теобальдо с насмешливым презрением окинул взглядом стол.

   — Смотрю, меня окружают одни еретики, — театрально произнес он. — Ну ладно. Это место мне осточертело. Милая моя Росанда, — его голос стал сладким и ядовитым, — даю тебе три дня на сборы, мы едем в Марсель. Ноги моей больше не будет на этой варварской земле!

   Он встал, грузно опираясь на стол:

   — Если хочешь поплакать, даю тебе разрешение на это, но после я жду тебя в нашей спальне. Супружеский долг никуда не исчез, — сказав свою тираду удалился, чуть ли не за Бернатом.

   Как только он скрылся за дверью, что-то в Росанде надломилось.

   — Что с ними обоими происходит? Они своим поведением загоняют меня в ловушку. Неужели мужчины не могут горевать? — Росанда не выдержала, опустила голову на руки, и её тело содрогнулось от беззвучных, ужасающих в своей тишине рыданий — Клития… прости меня, дочка… — выдохнула она в ладони, наконец позволив себе то, в чем отказывала себе всё то время пока находилась в обществе мужчин.

        Слова Берната всколыхнули в ней совесть, и волна вины накрыла её с головой. Он был прав — в тот миг, когда Клития лежала на смертном одре в ожидании матери, она, позабыв обо всём на свете, отдавалась страсти, отдавалась Теобальдо. Этот мужчина пленил её разум, вселил в неё жажду жизни. После встречи с ним ощутила себя цветком, пробившимся к живительному роднику. Устоять перед ним? Невозможно, особенно когда он дарил ей ласку. Вырваться из его объятий? Немыслимо, потому что именно в них ощущала себя желанной и живой. Но сейчас, в гнетущей тишине опустевшего дома, её осенило: он был не способен понять боли материнского сердца. Так же, как и она — его холодной, расчётливой ясности. Так что же оплакивает на самом деле?

    С самого рождения её жизнь была сплетена чужими руками. Воспитывалась под недремлющим надзором арабских женщин, что, сами склоняя головы перед мужской волей, требовали того же и от неё. Но одновременно её учили другим премудростям — не силе, но уловкам; не прямому пути, а извилистым тропам, ведущим к сердцу мужчины. Учили, как одурманивать, как пустить корни в его мыслях, как добиваться желаемого путём плетения тончайших интриг. В обществе, где женская слабость была приглашением к унижению, а мужская сила — к смерти, выживание требовало не праведности, а изворотливости. Казалось, эти уроки станут её щитом... Но не тут-то было. Раннее замужество на Готфриде и этот мужчина заставил её посмеяться над наукой арабских женщин. Своей грубой силой и животным упрямством он доказал: любая её хитрость – ничто перед грубой силой. Мужчина не только сильнее, но, быть может в своей прямолинейной жестокости куда проницательнее, чем может показаться на первый взгляд.

     Когда на свет появился Бернат, Готфрид, словно устав от борьбы, наконец ослабил свою железную хватку, даровав ей так желаемую свободу. Она радовалась, пусть та и оказалась зыбкой и неполной. Но именно это снисхождение, эта милость победителя, отравляли её жизнь, ежедневно напоминая о былой беспомощности.

    Со смертью мужа Росанда впервые вздохнула полной грудью, ощутив вкус настоящей воли. И вот, спустя время, она сама, добровольно, отдалась в подчинение своему возлюбленному Теобальдо. Тот не замедлил воспользоваться дарованной ему властью и запретил ей исповедовать веру — единственное сокровище, доставшееся в наследство от отца. Один тиран сменился другим.

    «Могла ли я сопротивляться? — терзал её внутренний голос. — Но что мне оставалось? Одиночество под скинием осуждающих взглядов? Нищета? В этом мире женщина, не принадлежащая мужчине, становится женщиной для всех... Лучше уж Теобальдо, чем такая участь. Клития я рада, что ты никогда этого не познаешь».

    Цеплялась за сладость внимания Теобальдо и призрачную надежду на прежнюю страсть, как за единственный якорь в море своего горя и вины. Теперь же она не знала, что разрывало ей сердце сильнее: смерть дочери, рождённой от желанного мужчины и горячо любимой, или горькое осознание, что недолгой свободе пришёл конец.​

    — В мире, где правят мужчины, женщине приходится вести себя по-мужски: сражаться и не показывать слабости, — проговорила Росанда, смахивая слёзы тыльной стороной ладони.

    Амалия замерла на мгновение, опершись на метлу.

    — Иногда смирённая овечка получает от пастуха больше корма, чем своенравный баран, — тихо парировала она.

    За окном стих дождь. В наступившей тишине жалобно завыла собака — одинокий звук, вторивший тоске Росанды.

    — Возможно, в твоих словах есть правда, — сдалась та. — Но ты ещё юна. Не носила брачных оков и не вкушала его горечи. Оттого веришь, что покорность — сила.

    Росанда подняла на служанку взгляд — и вдруг словно впервые увидела её. Не тень в углу, не прислугу, а молодую женщину с твёрдым взором и усталой душой.

    — Ты права. Ты рассуждаешь не по годам мудро. А раз так... Думаю, тебе пора выходить замуж.

    — Мне минуло три зимы с тех пор, как я вышла из возраста невесты, — спокойно, без упрёка, ответила Амалия.

    — Неужели? — искренне удивилась Росанда. — Я совсем забыла. Что ж... мы обязательно вернёмся к этому разговору. А теперь заканчивай и иди отдыхать.

    Росанда, отвернувшись от разговора, что грозил распасться на осколки, удалилась в свою комнату. В притихший зал, пахнущий дымом очага и травами, вышла старая кухарка. Глубокая морщина прорезала её лоб, а руки, привыкшие к тяжёлой работе, бессознательно вытирались о фартук. Она кивнула Амалии и хрипловатым, усталым голосом прошамкала:

    — Ох, и речи вы ведёте с нашей доньей... Прямо как две знатные дамы о судьбах мира. Вот уж правду молвит госпожа — тебе бы давно мужа да колыбель качать. Наша донья ... она добрая. Не сплавит тебя за первого встречного-поперечного. Прикипела она к тебе, как к родной кровиночке, вот и притормаживает. Всякая мать дитятко своё до последнего за юбку прячет. — Женщина слегка улыбнулась, вспоминая, возможно, своих собственных детей.

    — Вам бы лучше отдохнуть, — вежливо, но твёрдо парировала Амалия, всё ещё глядя в след удалившейся госпоже. —  Завтра господам снова потребуется еда, время уже позднее и ночь уже глубока.

    — Умница ты наша, — покачала головой старуха. —  Ладно, пойду, прикорну. Руки-ноги прямо отваливаются после сегодняшнего дня. И ты не засиживайся, дитятко. Нечисть по ночам бродит.

    — Конечно, — прошептала Амалия, провожая кухарку до её скромной кельи.

    И лишь когда за спиной смолкло шлёпанье стоптаных башмаков, Амалия выдохнула в гнетущую тишину, что окутала дом. Не уловив никаких странных звуков, кроме собственного вздоха, она прошептала:

    — О Великие Парки, что плетут мою судьбу... сплетите иную долю, — произнесла она шёпотом, чувствуя, как холод пронизывает её насквозь, — не дайте мне, как этим женщинам, потрерять себя и запереть в чужой клетке под названием "долг".​

    Внутри неё что-то щемило, зовя её прочь из этого дома, прочь от чужих правил. Закончив с последней уборкой, освободившись от дневных обязанностей, будто сбрасывая с себя чужую кожу, бесшумно скользнула на кухню. Там, на краю стола, уже ждала глиняная миска, заранее заготовленая, с молоком — последнее подношение, прощальный дар. Прижав миску к груди, вышла в ночной сад. Теперь ей ничто не мешало исполнить долг сердца.

    Снаружи, в ночном саду, Амалию ждала влажная, холодная трава, которая уже давно ощущалась не столько землей под ногами, сколько продолжением этого всепроникающего холода, давно поселившегося в её душе. На подходе к могиле девушка замерла, охваченная внезапным трепетом. Та же гнетущая, звенящая тишина, висела над похоронной процессией, теперь разлилась по саду, став зримой и почти осязаемой. Словно само место помнило боль проходивших здесь людей, и после утренней молитвы, оно казалось ещё более скорбным.

    Знала, молитвы их священника, пусть и звучали напыщенно, не смогли донести просьбы до Небес. Так пусть же её, Амалии, личное подношение, её тихая молитва, найдут путь к Небесам. Это последнее, что она сможет дать Клитии, чтобы та спокойно обрела свой покой.

    Подойдя к могиле, застыла. Здесь, у этого свежего холмика, не так давно, отчаянно спорила с Бернатом... И вновь вернулась. Одна, ведомая своей скорбью и верой.

     — Вот, смотри... — шёпотом, полным нежности, обратилась Амалия к холодной земле, бережно ставя у подножия могильного холмика миску с молоком. Из складок платья она достала завёрнутые в ткань финики и разложила их вокруг, словно украшая невидимый алтарь. — Я помню... как ты просила меня о них каждую ночь, когда сон бежал от твоей постельки. Возьми их. Пусть они усладят твой долгий путь.

    Совершив подношение, она поднялась и подошла к старой яблоне. Ладони её легли на шершавую кору, ощущая под собой биение жизни, которой больше не было в той, что лежала в земле. И тихо, проникновенно, полилась песня — часть колыбельной, часть заклинания, обращённого к ночи.

    — Ночь спустилась, госпожа Луна,

        Твоя дочь уснула.

        Под сенью яблонь плодородных,

        У быстрых вод…

        О, Эпона, царица коней,

        Проведи её по тенистым тропам…

        В сады, где зреют яблоки золотые,

        Где нет ни слёз, ни боли.

    Амалия пела не только для Клитии. Она пела и для себя, вплетая в древние слова свою собственную мольбу — мольбу о силе пережить эту боль, о крупице надежды, что её собственная участь не оборвётся в горькой клетке долга, а найдёт путь в сады под луной, где царит покой.

    Тишину, последовавшую за последней нотой, разрезал низкий мужской голос.

    — Красивая песня, — Бернат появился из ниоткуда, словно выросший из тени старой яблони, так неожиданно, что Амалия едва не вскрикнула. — Это чтобы твои боги даровали ей покой?

    Амалия вздрогнула так, будто к ней прикоснулось привидение, и едва подавила вскрик. Сердце бешено застучало в груди.

    — Да, — тихо проговорила девушка, не в силах отступить.

    — За столько лет твой голос всё такой же звонкий, нисколько не утратил глубины. По-прежнему... чистый, — произнёс он, и в его голосе прозвучала неожиданная нота чего-то похожего на ностальгию.

    Амалия подняла на него глаза, в которых отражались отблески погасшего костра, где происходила трапеза. В её глазах еще жила печаль сегодняшнего дня.

    — Вы пришли сюда вслед за мной? — спросила она, инстинктивно отступая на шаг. — Вам от меня что-то нужно?

    — Нет. Я пришёл сюда за тишиной, — отрезал Бернат. — За столом Теобальдо... когда он раздавил тот гранат, — голос Берната стал глубже, — память пробудила одно воспоминание. Не хотелось больше его терзать, но оно не даёт мне сейчас покоя. Вот поэтому пришёл сюда, к этому месту. Не ожидал никого здесь встретить.

    — Боги всегда посылают нам воспоминания, не для муки, а для нашей проверки, сайид, — ответила Амалия, перенося взгляд с его лица на могилу. — Всё из-за Парок, что плетут нить жизни. Ваши же монахи говорят иначе, у них это звучит так: "Пути Господни неисповедимы." — В её голосе послышался вызов, смешанный с усталостью.

    Они замерли друг напротив друга, разделённые не только шагами, но и бездной разного опыта, веры и боли. Их души наполнены скорбью. Каждый из них пришел сюда в поисках ответа. Возможно, он лежал где-то здесь, возможно ответы прячуться в них самих, но чтобы это узнать, нужно было говорить. Однако они не могли преодолеть барьер — стена, возведенная не ими, а обстоятельствами, временем и чужими решениями, одним словом — жизнью. Мужчина и женщина, оба затерянные в попытке понять этот жестокий мир. Бернат, решивший разрушить стену одним ударом, заговорил. Он первым нарушил молчание:

    — Ты боишься смерти? — спросил Бернат, не отрывая от неё тёмного взгляда.

Вопрос повис в ночном воздухе, острый и неожиданный.

    — А кто её не боится? — тихо спросила Амалия, её взгляд устремился вдаль. — Смерть — это конец. Всякий конец печален, если не оставил после себя ни зёрнышка для будущего ростка. Потому-то боги и создали нас разными — мужчиной и женщиной. Чтобы жизнь продолжалась, одно поколение сменяло другое, а дела отцов и матерей жили в их детях. Богам, должно быть, приносит удовольствие наблюдать за этим вечным движением. Только смерть — для умирающего. Живые же должны продолжать свой путь, ведь жизнь – это сплошная полоса этих продолжений.

    — А разве есть те, кто не боится? — тихо ответила Амалия, пожимая плечами.

    — Говоришь... не как служанка, — произнёс Бернат, в его голосе прозвучало нечто среднее между удивлением и уважением, а глаза стали изучали её с новым интересом.. — Этому... этому ты учила Клитию?

    — Ваша сестра любила мои рассказы. — с лёгкой улыбкой, полной грусти, ответила девушка.

Он сделал шаг вперёд, и лунный свет упал на его суровое лицо.

    — Знаю, — кивнул Бернат. — Хочу сказать... я благодарен тебе за это. Твои рассказы продлевали ей жизнь. Они помогали ей бороться с болезнью. Была рядом, когда мать отсутствовала. Поддерживала, когда этого не делал я. Спасибо, что не оставила её.

    — Господин, — голос Амалии дрогнул. Она подняла на него взгляд, в котором уже не было страха, только искренность, — Клития была мне сестрой. Я любила её, как любила бы родную сестру. Не благодарите меня, господин. Если бы моя любовь могла её спасти, она бы до сих пор была жива. Но она ушла, и мои сказки остались с ней в этой земле.

  В этот миг, яблоня сбросила один плод. Амалия, заметив падение, ловко подхватила его, ещё тёплое от солнечного дня. Обтерла о подол и надкусила. Сок, густой и терпкий, потёк по её губам. Капля, словно слеза, скатилась и упала на темную землю. Откушенное яблоко она протянула Бернату:

    — Попробуй.

    Протянув руку, чтобы взять плод коснулся пальцев девушки. Всего ненадолго, но их пальцы встретились, и она почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Бернатвзял яблоко, не сводя с неё тёмных глаз​, ощутив на своих пальцах влажную кожицу. Он откусил с хрустом, прожевал, и кислота обожгла язык.

    — Мы с тобой вкусили смерть на двоих, — медленно пережевывая, произнёс Бернат голосом глубоким и полном печали, — слишком кислое. Что ж...  Думаю, Клития простит нас, если мы отправимся домой. Ты не спала уже два дня, Амалия. Тебе нужен отдых и сон. Сегодняшний день  был слишком тяжёлым для каждого из нас.

    — Вы правы, — тихо ответила девушка, в её глазах теперь читалось не только скорбь, но и нечто новое — проблеск надежды, возможно.

    Амалия сделала было шаг к дому, но обернулась и посмотрела на могилу Клитии застывшую под яблоней.

    — Я к тебе ещё приду, маленькая дриада. — добавила Амалия с нежностью.