3/ ЗВЕРЬ
MONSTER — MEG MYERS
Бездонная ночь увязла в смоле. Его комната поглотила все звуки, но тишина в ней была не мёртвой, как в склепе. Всё благодаря дорогим и качественным материалам: специальные панели, заглушающие шум дорог, тройной ковёр, двойные стекла — всё это на время усмиряло весь внешний мир. Но в этот вечер тишина изменилась, став не щитом, но резонатором. Ли Хисын откинулся в кресле, прильнув виском к холодной стене. Во мраке его бледная кожа была подобна фарфору на погребальном саване, веки устало сомкнуты. Хисын пытался отсеять навязчивые звуки минувшего дня: скрип сотен ручек, шелест переворачиваемых страниц, гнетущий гул чужих мыслей и биений сердец. Он слышал всё это. Только поверх всего один-единственный голос. Громкий. Назойливый. Пронзающий.
«...Короли без королевства...»
Его пальцы сжали подлокотники так, что лучшее дерево затрещало.
«...патологическая неспособность к человеческому взаимодействию...»
Веки разомкнулись. В непроглядном мраке глаза вспыхнули, но на сей раз не светом, а угольной тьмой. Беспросветной, без единой прожилки, без намёка на цвет. Зрачки поглотили радужную оболочку, и взгляд превратился в две пустых бездонных пропасти, жадно втягивающих в себя любой проблеск. Так его зрение обретало совершенство, становясь идеальным инструментом для охоты в кромешной тьме. Пальцы Хисына скользнули по планшету, лежавшему на столе. Экран ожил сам, безмолвно развернув перед ним тот самый пост. Он прочитал его ещё днём. Впитал в себя каждое слово. Снова и снова. Он даже слышал, как её проклятые пальцы выстукивали эту чепуху по клавишам — тот самый отчётливый назойливый стук, отзывавшийся в висках.
Она назвала его посмешищем.
Кусочек его глотки дрогнул в беззвучном смехе, исказившем линию шеи в жёсткую нелицеприятную черту. Жалкое посмешище. Если б она только знала. Глупое, слепое дитя. Его столетняя плоть таила в себе древнюю мощь, где каждый мускул был натянут тугой струной, а каждый нерв был обнажённым проводом под током. Не предмет для насмешек, а хищник, вскормленный тьмой среди стада беспечных овец. Ирония стелилась смрадным дымом, и он почти ощущал её едкую пыль на языке. О да, он кусался. Он впивался в людские глотки, впускал в плоть стальные когти, вырывал сухожилия из трещащих суставов. А после не спеша облизывал измазанные пальчики, смакуя каждую каплю.
Его ярость была иной — не её жалкой искрой, а подземной рекой, что течёт в кромешной тьме и вековом льде. Она не обжигала, а вымораживала душу. Эта никчёмная крикливая девчонка. Это дитя осмелилось его судить. Свести его вековое существование к набору жалких подростковых комплексов. Она копошилась у его ног, воображая, что бросает вызов.
Он презирал её. Всё в ней вызывало омерзение: приторный запах кожи, аромат волос, громкий навязчивый стук её сердца, её наглая слепая уверенность в своей правоте. Она была квинтэссенцией всего того шумного, суетного и ничтожного человеческого мира, что он так презирал. Эверли. Так её звали. Этого было более чем достаточно. Хисын поднялся. Его движение было единым бесшумным и текучим жестом, полным хищной грации. Он приблизился к окну, взирая на город, погруженный в сон. Его слух мог уловить всё: отдалённый гул машин за горизонтом, храп за стенами, сдавленные шёпоты влюблённых на крышах. Но этот навязчивый шёпот Эверли... — его он слышать не желал.
И вдруг... что-то другое.
Сперва — шорох. Где-то в километре от его дома. Ускоренный, дикий, испуганный ритм сердца. Не человеческий. Более частый, примитивный, звериный. Затем в сознание вонзился запах. Он просочился сквозь стекло, сквозь стены, прямо в мозг. Едкий, землистый, плотяной. Запах лисы. Охотничий инстинкт, дремавший под слоем человеческого гнева, взорвался изнутри. Тело напряглось в едином порыве. Клыки, будто живые, выдвинулись из дёсен. Пальцы нажали на защёлку. Окно отъехало беззвучно, впуская в комнату холодный воздух, густой от аппетитного аромата.
Мысли о девчонке растворились без следа, смытые внезапно нахлынувшим голодом. Осталось лишь одно: убить. Стереть. Выпить до дна. Хисын ступил на подоконник, и тёмная одежда поглотила его, слившись со тьмой. На мгновение он застыл: изваяние из ночи на фоне лунного света, вслушивающееся в панический ритм чужого сердца. А затем его просто не стало. Он исчез.
Он не спрыгнул и не полетел. Он растворился в темноте, будто его и не было вовсе. Лишь штора дрогнула, взметнувшись от порыва ледяного ветра. Ночь сомкнулась за его спиной, поглотив без следа. А в парке лиса, почуяв невыразимый ужас, вдруг сорвалась с места в безумном слепом беге. Но бежать было некуда. Охотник уже настигал её. И он был голоден.