4/ ДРОЖЬ
MEDDLE ABOUT — CHASE ATLANTIC
Воздух после дождя звенел морозной свежестью. Лужи схватились тонким хрустальным льдом, превращая тротуары в зыбкие зеркала. Эверли, застёгивая тёплую бордовую куртку, вышла из кампуса. Так хотелось поскорее добраться до дома, сдать долги и наконец-то выдохнуть. Из дома мама прислала долгожданное сообщение: «Пирог с грушей в духовке». Эверли уже чувствовала его тёплый ванильный аромат, представляя, как заварной крем тает во рту. А в кармане лежал планшет с черновиком новой статьи. Мысль о том, как она снова заденет самодовольного Ли Хисына, согревала изнутри лучше любого чая.
И словно в ответ на её мысли, он возник на пути. Не появился из ниоткуда, а просто вышел из вечерних теней у библиотеки, будто был их частью. Хисын замер в десяти шагах, и его привычно тяжёлый взгляд снова скользнул по ней. Но на сей раз в нём читалось не просто раздражение. Нечто куда более острое. Любопытство хищника, наткнувшегося на диковинную, даже странную добычу. — «Что уставилась? Ищешь вдохновения для нового шедевра?», — его голос был ровным, но в нём плескалась ядовитая усмешка. — «Или просто не можешь оторвать глаз от своего объекта вожделения?».
— «Вожделения?», — фыркнула Эверли, пытаясь пройти мимо с видом полного безразличия. Но вопреки её воле, сердце яростно колотилось в клетке груди, выстукивая сигнал тревоги. — «Мечтай. Я просто изучаю редкий экземпляр самовлюбленного прид...», — слова застряли в горле. Каблук резко ушёл в сторону, наткнувшись на невидимую в сумерках плёнку льда. Это не было простым падением. Невидимая сила с непреложной жестокостью швырнула её тело на землю. Колено с оглушительным хрустом встретилось с асфальтом, а вслед за ним щека с размаху чиркнула о шершавый обледеневший бордюр. Острая, до боли обжигающая боль пронзила всё тело, а в глазах погас свет.
Мир сузился до боли в разбитой щеке и леденящего холода земли. Эверли не услышала шагов, не было ни звука, ни предупреждающего шороха. Он просто оказался рядом. Его тень накрыла её, поглотив тусклый свет фонаря и отрезав путь к отступлению. Сжимая веки от жгучего стыда и боли, Джунг почувствовала, как по коже щеки ползёт тёплая вязкая полоса. Кровь. — «Ну что, доволен?», — выдохнула она, бессильно пытаясь оттолкнуться от асфальта. Ответом была лишь давящая тишина. Заставив себя поднять тяжёлый взгляд, она встретилась с его глазами.
Ли Хисын замер над ней, склонившись в едва уловимом полуприседе. Но это был уже не тот холодный и отстранённый юноша из кампуса. Черты его лица исказила странная, почти болезненная гримаса, в которой читалось нечто первобытное и голодное. Он не смотрел ей в глаза, ведь его пристальный взгляд был прикован к её щеке, к алой струйке, что медленно сползала к подбородку, касалась кончика губ. «Какая... нелепая смерть могла бы здесь случиться», — прошептал он, и его голос стал низким, гортанным, будто доносящимся из самой глубины веков. «Просто поскользнулась и разбила голову. Чистейшая случайность. Никто бы даже не заподозрил...». Он медленно, почти с наслаждением вдохнул воздух, в котором витал медный запах крови, и его брови судорожно дрогнули.
Кровь Эверли мгновенно застыла.
— «Ты... что ты вообще несешь?», — голос Джунг дрогнул, выдавая страх, который ледяными иглами впивался в спину. Она инстинктивно уперлась ладонями в шершавый асфальт, пытаясь отползти, подняться на ноги. Но его тяжёлая и большая тень будто придавила её к земле, лишив воли. Из её разбитого колена пылала боль, а порванные колготки липко охватили кожу. Прежде чем она смогла собраться с силами, Хисын внезапно присел перед ней на корточки. Он оказался так близко, что от него повеяло леденящим холодом: не зимним, а глубинным, идущим изнутри холодом склепа или открытого космоса.
— «Тише», — его голос прозвучал приглушенно, но с той неоспоримой властью, что заставляет замолкнуть саму мысль о неповиновении. Эверли застыла, парализованная этим тоном. Его пальцы медленно приблизились к её лицу, минуя саму кожу, чтобы зависнуть в воздухе у самой раны. Он не касался её, он вдыхал. Глубоко и томно, словно смакуя аромат дорогого вина. — «Шум привлекает внимание. А тебя и так слишком много». И тогда она увидела. В сгущающихся сумерках его зрачки расширились, поглотив радужную оболочку, превратив глаза в две идеально чёрные бездны. В них не осталось ни намёка на человеческое. Лишь отражение её собственного лица и алой полосы тёплой крови.
Хисын наклонился ещё ближе, отчего его губы почти коснулись её уха. Но Эверли не чувствовала его дыхания: ни тёплого, ни холодного. Никакого. Лишь безжизненную пустоту, будто он был не живым существом, а воплощением самой тишины. «Я мог бы просто оставить тебя здесь истекать...», — его шёпот был обволакивающе сладким, как самый изощренный яд. «И наблюдать, как твой наглый ротик наконец-то замолкнет. Это было бы так...прекрасно». Его холодная, как мрамор рука вновь поднялась. Эверли почувствовала, как воздух сгустился, и ей померещилось, что его ногти стали совсем другими... Он собирался прикоснуться. Не чтобы помочь. Не чтобы ударить. Чтобы... ощутить текстуру её кожи.
И в этот миг с другой стороны площади раскатился оглушительный идиотский хохот. Группа студентов выплеснулась из общежития. И тут чары рухнули. Хисын отпрянул с такой сверхъестественной скоростью, что это движение было незаметным. Когда он выпрямился во весь рост, на его лице вновь появилась безупречная маска холодного безразличия. Бездонная чернота в его глазах схлынула, сменившись знакомыми ледяными осколками. Но по его скулам пробежала лёгкая, почти звериная судорога.
— «Смотри под ноги», — бросил он через плечо своим обычным тоном, вновь став тем самым высокомерным студентом. — «Расшибёшь голову. Может, тогда научишься смотреть, куда идёшь». Он развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь, пока его силуэт не растворялся в сгущающихся сумерках. Эверли так и осталась сидеть на холодном асфальте, дрожа от пронизывающего холода. Колено и щека пылали огнём, но эта боль была ничтожной по сравнению с тем леденящим ужасом, что сковал её изнутри. Он не угрожал. Он... просто констатировал. И в его глазах она разглядела не просто злость. Она увидела интерес. И это осознание было в тысячу раз страшнее любой угрозы.
Опираясь на шершавую стену, Эверли поднялась, стиснув зубы от пронзающей боли. Но сквозь неё теперь прорывалось нечто иное. Гнев переплавлялся в леденящий страх, а страх — в опасное любопытство. Он полагал, что запугает её, что она отступит. Как же он ошибался. Дрожащей рукой Эверли достала телефон. Мигающий экран осветил её лицо в темноте. Открыв заметки, она стала выводить слова «Слишком быстрый. Бесшумный. Глаза... меняются (?). Говорит о смерти с... удовольствием. Не дышит (?) Температура тела аномально низкая. Реакция на кровь. Непереносимость шума (?)»
Он хотел её напугать? Что ж, у него получилось. Но теперь он перестал быть просто личной обидой. Он стал для неё главной загадкой, которую она была намерена разгадать.