Юдоль и Смерть

Наступило очередное неспешное утро. По небу текли светлые облака, растворяющиеся легкой дымкой к горизонту. Было свежо и настолько морозно, что казалось, будто вот-вот землю накроет первый снег. Магда так сильно продрогла к рассвету, что закуталась с ног до головы в несколько одеял. Когда она выдохнула, ей даже показалось, будто у рта мелькнуло облачко пара.

Спустя пару минут она все-таки выглянула наружу, чтобы найти, чем еще можно накрыться, но вдруг заметила, что кровать Кана пуста. Это напрягло. Собравшись с духом, она высунула ноги в шерстяных носках и тут же спрятала в сапоги. На растрепавшиеся косы и отпечаток подушки на лице она не обратила внимания, только недовольно сощурилась, кутаясь в одеяло, и поплелась к выходу, словно улитка.

Долго искать Кана не пришлось, он сидел в главной комнате. Отодвигал почти прогоревшие дрова глубже в печь и подкладывал новые. Очень тихо и аккуратно, чтобы не разбудить свернувшуюся клубочком Марту, спавшую на самом краю печи. Одна ее рука подпирала щеку, а другая забавно свисала, словно у тряпичной куколки.

— Кан, — шепнула Магда. — Ты чего не спишь?

Он медленно перевел на нее взгляд и выждал несколько секунд. Ответ казался ему слишком очевидным.

— Сама как думаешь?

— Я только проснулась, я еще не думаю. — Она опустилась на скамью рядом с ним, не сдерживая зевок.

— Я не хотел, чтобы мы умерли от переохлаждения. — Кан взял кочергу и подтолкнул дрова поглубже. — Еще немного, и печь начала бы остывать.

— А Меалад? Где он?

— Не знаю. Всю ночь он не спал и просто сидел за столом, а под утро ушел. — Кан зажмурился, кладя руку на бок, чтобы унять боль.

Магда заметила это. Укорила себя, что снова забыла о его ранах.

— Кан... может, я могу помочь с чем-нибудь? Может, я...

— Да сиди.

Он поставил кочергу на место и опустился рядом, запрокидывая голову и прикрывая глаза. Цвет его лица все еще казался болезненным, чернильные тени под глазами не ушли, а три красноватых полосы на впавшей щеке смотрелись непривычно. Шрамы не уродовали лицо, но Магде казалось, будто что-то не так, и стоит протереть рукой, как они исчезнут. Она представила, что каждый раз, стоит ему увидеть свое отражение, он будет вспоминать о той ночи: о смерти Авина, об обезумевшей матери, почти раскромсавшей его, о криках, крови и боли.

— И чего ты так смотришь?

— Да нет... ничего, — отвела она взгляд. — Знаешь, я слышала, что есть снадобья, которые могут сделать рубцы менее заметными.

— И?

— Ну, я могла бы попробовать найти одно для тебя.

— Зачем мне, Магда?

— Ну, твои шрамы на лице, они...

— Шрамы и шрамы. Вместо траты времени на эти бессмысленности лучше бы обратила внимание на Меалада.

— И зачем мне он? — насупилась она. — Охотник и охотник.

— Как ты до своих лет дожила? — поднял он брови. — За все два дня я ни разу не видел, чтобы он ел или спал. И еще он совсем не чувствует, что в доме становится холодно. Разве тебе он не кажется странным?

— Уверена, ты кажешься ему куда более подозрительным. Просто представь, что тебе принесли разделанного оленя с кишками наружу, а тот через пару дней садится обедать за твой стол и называет тебя странным. — Магда, поймав обжигающий взгляд, тут же опомнилась и посмотрела куда-то в дальний угол избы. — В общем, не знаю. Да и даже если он странный, ты ведь — Наследник. Простые люди ничего не смогут тебе сделать.

— Да. Но у простых людей есть тени.

— Тени?

— Да. Те, что в груди, в сердце, — голос его вдруг начал терять привычное безразличие и с каждым словом все больше наполнялся одержимостью. — Что танцуют, дрожат и мнутся, что беспомощны и покорны. И что манят и сводят с ума, и... Их так хочется прижать и раздавить, и...

— Кан, — тревожно шепнула Магда.

Он осекся. Помолчал. Затем поднял дрожащую руку и приложил к груди, восстанавливая дыхание и опуская потерявшийся взгляд.

— В нем... я не вижу теней.

— О чем ты?

— В Меаладе. Я не вижу в его душе ни единой тени. — Он вдруг оскалился. — Совсем нет теней. Ничего нет... И это почему-то до ужаса злит.

Не успела Магда осознать смысл его слов, как входная дверь скрипнула и распахнулась. Вошел Меалад, грузно шагая, поднимая ноги в тяжелой обуви и глухо ударяя каблуками о пол. Высокий, широкоплечий, с мутными, будто рыбьими глазами. Молчаливый немолодой охотник. Без теней в груди.

Он прошел мимо, волоча за собой большой корень дерева, из которого потом хотел смастерить на продажу добротную прялку. За ним, придерживая почти захлопнувшуюся дверь, вошла Анам, неся две больших плетеных корзины.

— ...но тут, в этом вопросе, я для них как пустое место. Сколько ни талдычь... Я ведь пришлая, — закончила она и, заметив сидящих у печи, остановилась. — Утра вам! Чего такие хмурые?

Марта, спавшая наверху, захлопала глазами, просыпаясь от заполнившего хижину шума. Отец подошел к ней, взял под руки и стянул с печи. Девочка прижалась к груди, вцепившись, как репейник, а Меалад, придерживая ее одной рукой, продолжил заниматься своими делами.

— Завтракали чем-нибудь? — Анам поставила корзинки на стол.

— Да только проснулись. — Магда подтянула одеяло. — К тому же дома ничего из еды нет...

— Как нет? Опять, что ли? — Анам расстроенно взглянула на охотника. — Меалад, ну я же тебе говорила, чтобы ты не забывал. Марта и так исхудала совсем. Ну... Ничего. Я как знала и прихватила угощений. Магда, сходишь пока к колодцу за водой?

— К колодцу? — уныло повторила она, уже представляя, что ей придется идти сквозь холодный ветер, а потом еще и нести обратно мокрое, обледеневшее ведро.

— Я схожу, — поднялся со скамьи Кан.

— Подожди. С тобой мне надо поговорить. И еще раз глянуть на раны. Так что пусть твоя сестра хоть что-то полезное сделает.

— А я уже сделала. Я проснулась. Дошла досюда. Села на скамью. И сидела вот, — вяло поднялась она, стягивая одеяло. — Очень плодотворное утро, я считаю.

Анам окатила ее осуждающим взглядом.

— Да схожу я. — Магда, поняв, что здесь ей не выиграть, взяла накидку и очень нехотя вышла на улицу.

Анам выложила из сумки принесенную еду: сухари, сушеные ягоды и солонину. Строго наказала Меаладу накормить Марту и помочь Магде вскипятить воду, когда та придет, а потом увела Кана в комнатку.

Они сели на маленькую скрипящую кровать с покосившейся ножкой. Анам внимательно осматривала раны, мягко нажимала рядом и мазала какой-то жирной холодной мазью. От каждого ее касания у Кана бежали мурашки.

— Не больно?

— Было бы больно, я бы сказал.

Она вытерла руки и, достав из сумки бутылек, протянула ему.

— Вот. Выпьешь вечером, когда боль снова вернется. А завтра я принесу тебе еще.

— Хорошо, спасибо. Но больше не надо, мы уже скоро уйдем.

— Уйдете? — вскинула брови Анам, обматывая его живот. — Куда?

— В Кридхе.

Анам задумалась, потуже завязывая ткань.

— Знаешь, я живу тут уже несколько месяцев, хотя обычно не останавливалась в деревнях дольше чем на неделю. Все время бежала от... — она выдохнула. — В общем, я подумала, что вернуться в Кридхе, было бы хорошей идей. Может, доедем туда вместе? Так ведь сподручней. Если что случится, я подлечу по дороге. Хотя-я... я даже не уверена, что моя помощь сильно понадобится, на тебе все как на собаке заживает.

Кан не сдержал усмешки.

— И это не кажется тебе странным? — спросил он, любуясь, как весело играют между собой ее тени.

— Чудь, ты меня таким не удивишь, — засмеялась она. — Я в жизни всякое уже повидала, хоть и молодая. Пускай все и твердят, что Юдоль спит и больше не проснется, что нет ни магии, ни чудес, и совсем скоро мир погибнет, но эти люди просто ничего не видели и ничегошеньки не знают. Юдоль хоть и спит, но ее Сила повсюду. Как и Сила Смерти... Ой, что-то я заговорилась.

— Нет, что ты, продолжай, — улыбнулся он, заворожено наблюдая, как нарядным кружевом завивались ее тени.

— Да я это так. Просто размышления, — смутилась Анам. — Иногда живешь по накатанной, как колесо в телеге, едешь день и ночь и не смотришь никуда, только вперед, на дорогу. А потом слетаешь с оси, падаешь наземь и задумываешься. О себе, о мире, о Юдоли и Смерти. Но недолго. Потом тебя возвращают на ось, и снова в путь. И снова ничего не видишь. И поэтому я так заразмышлялась...

Анам вдруг замолчала, почувствовав, как он коснулся ее пальцами чуть ниже ключиц.

— Кан, ты чего? У меня грязь, что ли, здесь? — Она отстранила его руку, отряхивая накидку. — Да это я постоянно пачкаюсь, все время ведь с травами вожусь.

Кан только сейчас осознал, что сделал, что коснулся ее. Сознание настолько заволокло туманом, что он даже не заметил, как поднял ладонь и дотронулся до грудной клетки, там, где танцевали в сердце тени. Уж слишком притягательные они были.

— И вот так всегда, поэтому не обращай внимания, — улыбнулась она, поднимая взгляд. — Когда в лес за травами хожу или дома готовлю что, это всегда так... Ты-то вообще в порядке?

Кан наклонился, прикрыв лицо рукой и тяжело вздохнув. Ему едва удавалось скрыть дрожь в ладонях. Спрятать неестественное желание, разрастающееся внутри. Остановить себя. Вернуть себя себе. Если сначала потеря контроля пугала его, то теперь начинала еще и злить.

Чтобы Наследник не обезумел сразу же, Сила Хозяина переходила к нему очень медленно. Обычно Наследник заранее чувствовал, что Сила выбрала его. Она готовила его разум, постепенно, безболезненно и иногда даже незаметно. Если же Хозяин умирал резко, и вся Сила мгновенно оказывалась у Наследника, тот сходил с ума за пару недель или дней. Отцу Кана повезло, Сила перетекала к нему много лет, поэтому он так долго держал себя в руках. А Кану — нет. Почему-то часть Силы словно обухом ударила по голове, без предупреждения, без подготовки. Впилась в мозг, въелась, растеклась, захватывая разум и разрывая на части. Конечно, это было не так сильно, как если бы Хозяин умер внезапно, но и не так, как должно было быть, пока тот жив. Кан не понимал, в чем дело. И это еще больше выводило его. А Сила в это время подчиняла, забирала, и овладевала.

— Кан, ну хватит! — Анам вдруг схватила его обеими ладонями за щеки, поднимая голову и заставляя посмотреть на себя. — Чего захандрил? Из-за моих слов каких-то? Из-за того, что я сказала, что мир потихоньку умирает? Или из-за того, что я тебя собакой назвала? Так это ж я наоборот... в хорошем смысле. А знаешь что? Я же хотела грибы собрать. Хочешь со мной пойти? И Магду тоже позовем. И Меалада. Пусть и они полезными побудут. А тебе, между прочим, прогулка на пользу пойдет, подышать, размяться, солнце там, оно греет, силы дает... Ну что, пойдем?

— Да, — тихо ответил он, чувствуя такие теплые руки и неотрывно смотря в васильковые глаза: лучистые, озорные и полные любви ко всему в этом мире.

Он вдруг понял, что в них смотреть куда приятней и спокойней, чем на тени. И в этих глазах горела не любовь на грани безумия и раболепия, не больная и не отравленная грехом, а ясная и светлая. Настолько, что хотелось просто молчать и смотреть.

— Ну ты и чудь. Таких еще поискать. — Анам поднялась с кровати, закрывая баночку с мазью и убирая в сумку.

— А ты нашла.

— Ага. Умудрилась же... — она смущенно потерла покрасневшую щеку.

Долго собираться не пришлось. Они быстро перекусили тем, что принесла Анам, послушали несколько безрадостных речей Магды о том, как холодно на улице, и вообще, зачем ходить по грибы, когда можно не ходить, а потом оделись потеплее и взяли корзинки. Когда они уже вышли, Марта догнала Анам и что-то шепнула ей на ушко, потом вернулась в дом и помахала им уже с порога.

Под ногами хрустели веточки и шишки. Веяло сырой землей, прелыми листьями и хвоей. Пахло солнцем, золотистым светом, скользящим по стволам и стекающим на промерзлую землю, пахло пронизывающим северным ветром, шуршащим в иголках высоких елей, и сладко пели птицы, перекликаясь с эхом. Две из них, серые пушистые комочки с желтоватыми хохолками, ворковали совсем рядом, прыгая туда-сюда по тоненькой ветке.

— Это корольки, — сказала Анам, заметив, что Кан остановился, разглядывая их. — Такие крохи, да? Когда они внизу копошатся в хвое и ищут насекомых, их вообще не заметить. Еще и пищат тихо. Скромные пташки.

Меалад с Магдой пошли дальше, внимательно разглядывая землю.

— Ты разбираешься? — спросил Кан.

— Немного, — улыбнулась она. — О! Слышал только что? Это синица как раз была. Обычно в лесу зимой намного тише, но сейчас, пока еще не так холодно, они поют и веселятся. Забавно, кстати, что синица в свой последний день так заливисто поет.

— Последний день?

— Ну... праздник синицы же в Теине. Не знаешь? — Анам, заметив несколько грибов под упавшим деревом, опустилась, поставив корзинку рядом.

— Знаю, да, — вспомнил он, приседая неподалеку. — Даже бывал там в детстве.

— О-о! И я тоже. — Она срезала гриб. — Мама очень хотела на него попасть, а я не понимала, что это за глупость такая, синицу провожать, она ведь даже на юг не улетает. Только потом узнала, что синицы чувствуют приближение заморозков за несколько дней, срываются с насиженных гнезд и улетают вглубь леса, где есть еда. Туда ее люди и провожают, ожидая, что когда она вернется весной, то принесет с собой теплые дни и хороший урожай.

— А я вот только сейчас об этом узнал, — усмехнулся Кан, срезая гриб и бросая в корзину. — Да и на праздник тогда попал случайно. Плохо его помню. В тот момент я думал о другом.

— Да у тебя всегда такое лицо, будто ты о чем-то другом думаешь, — засмеялась она, поднялась и потянулась, довольно прикрывая глаза. — О-о... Смотри, там еще и пухляки сидят. Вон там, на ели.

Кан взглянул на белых пташек с черными головками. Анам хотела пойти дальше, но вдруг замерла. Несколько секунд она внимательно смотрела в корзину, а потом вдруг тяжело выдохнула, взяла ее и перевернула, высыпая все на землю.

Кан недоумевающе глянул на нее. Анам оторвала палочку, нагнулась и отодвинула от других один из грибов.

— Вот этот. Ты его положил?

— Да.

— Это ложный валуй. Он ядовитый.

— С чего ты взяла?

Анам, распахнув глаза, бросила на него удивленный взгляд.

— Запах не чувствуешь? Он как редька пахнет. К тому же еще и не червивый совсем. Сразу же понятно, что это ложный.

— Буду знать. Ну а остальные зачем выбрасывать?

— Тююю... — она свистнула и тут же засмеялась. — Ну и чудь ты. На другие грибы тоже могло попасть. Уже не один не спасти... — Она выбросила палку в листву. — Вот так и отпускай вас потом с Магдой до Кридхе. Наедитесь ядовитых грибов и свалитесь где-нибудь под опушкой. Давай вместе собирать. Я буду проверять, чтобы ты к нам все подряд в корзину не швырял.

Кан, с интересом наблюдая за ней, улыбнулся и поднял пустую корзину. Они пошли дальше.

— Не болит? — тихо спросила Анам и, подняв толстую ветку, принялась шебуршать ей в листве и посматривать, есть ли под ней грибы.

— Нет.

— Мы уже долго идем, если устанешь — скажи.

— Скажу. Но пока не устал.

— Как с тобой... просто, — хмыкнула она. — Ничего не болит, совсем не устаешь, и правда словно упавшая душа. Могу понять Меалада, почему он так подумал.

— Что?

— Как упавшая душа, говорю, — громче повторила Анам.

— Нет, я услышал. Упавшая душа? Ты имеешь в виду, обезумевшая?

Анам приостановилась и озадаченно посмотрела на него.

— Нет, не обезумевшая. Упавшая. Ты что, не знаешь?.. Дуришь меня?

— Правда не знаю.

— Ну ты, чудь, и чудишь! — Анам высоко вскинула брови, закидывая палку на плечо и продолжая путь. — На землю уже как несколько месяцев падают души. Они ведут себя как люди и живут среди нас. Не едят чужие сердца, не могут отрастить ни клыков, ни когтей, как обезумевшие, но ранить их нельзя, только если нефритовым кинжалом. Когда все это началось, Служители Смерти та-ако-о-ой вой подняли. Жуть. Разыскивают их и косят, как пшеницу в июле, устроили тут жатву... — Она пересеклась с ним взглядом. — Не веришь?

Ее тени хоть и дрожали, но от негодования и печали, а не лжи.

— Верю.

— Да... И Служители еще говорят, что упавшие души могут превратиться в обезумевших, ты представляешь? Мол, потому их так много и стало, что это просто упавшие обращаются.

— А ты так не думаешь?

— Не знаю, — честно ответила Анам. — Мне так не кажется. Просто... помнишь, я говорила, что Смерть и Юдоль едины?

Он кивнул.

— Ну вот. Из-за того, что Юдоль спит уже седьмое столетие, и Сила Ее в этом мире угасает и исчезает, Смерть тоже перестает справляться. Поэтому на землю падают и обезумевшие, и обычные души, поэтому и младенцы умирают, и последняя магия исчезает. И все так... плохо. Но что-то должно Ее разбудить. Я уверена. Мир ведь не может закончиться?

Юдоль спала. Кан чувствовал это. Знал, что Она видит бесцветные сны, и ощущал Ее мерное дыхание у своих ушей.

— Не может.

— И когда я думала, что бы могло Ее разбудить, то поняла, что это точно связано с тем, что Ее усыпило. — Голос ее зазвучал уже не так уверенно. — С Аонархами. Юдоль заснула после того, как отдала одному из них часть своей Силы, может, и проснется, когда они ее вернут?

— Нет, — ответил Кан быстрее, чем осознал ее вопрос.

Еще несколько дней назад он бы пожал плечами, не зная ответа, но сейчас, когда чувствовал Ее, он понимал, что часть Силы в его руках и Хозяина, настолько маленькая и неважная, что Юдоль ее даже не заметит. Нужно было что-то другое. Но он и сам не знал, что именно.

— Какой резкий ответ, — поджала губы Анам, а потом дурашливо взглянула на него. — Ну и чего ты мне все догадки ломаешь? Я же так долго придумывала, а ты... эх. Ты уже даже не чудь, ты — чудилище.

— А ты слишком много размышляешь для простой травницы, — усмехнулся он, краем глаза замечая, как вздрогнули тени. — И мы грибы вообще собирать будем или просто поболтаем?

— Ну, походим еще, найдем большую пихтовую шишку и домой.

— Пихтовую шишку?

— Ага. Марта меня попросила перед уходом. Она сама в лес не так часто ходит. Девочка она хоть и бойкая, но здоровьем не особо крепкая, к тому же тут и дикие животные могут встретиться, и сельчане.

Кан нахмурился, вспоминая свиную голову на двери. Видимо, охотник со своей дочкой чем-то не угодил местным. И кровавый подарок явно оставили именно они.

Неожиданно раздался крик вдали. Это была Магда. Она громко звала их по именам. Эхо разносилось по лесу, путаясь среди сухих деревьев и высоких елей, заглушая на мгновение шорохи, птичье пение и шум тяжелых ветвей.

— Кажется, нас потеряли. Потом тогда шишку найду. Завтра ей сразу несколько принесу. А то в этом лесу пихта только у одного места растет, у реки на пригорке. А до туда далековато.

Она вдруг сорвала пару веточек хвои и бросила в корзину. Вновь заметив его непонимающий взгляд, пояснила:

— Возвращаться с пустой корзиной плохая примета.

Недолгий путь они прошли в тишине. Кан прислушивался к заливистому щебетанию, веселым эхом скачущему среди верхушек сосен. Оно успокаивало и маленькими колокольчиками звенело в ушах.

Наконец они увидели два высоких силуэта впереди и с легкостью нагнали их. Магда, несмотря на утреннее недовольство, с интересом начала рассказывать, какие ей удалось найти грибы, а еще показала собранный букетик из разных веточек и ягод. Несколько самых красивых листочков она разместила у себя за ухом и воткнула в толстые косы.

— А у вас чего корзина-то пустая? — удивилась она. — Вы чем там занимались вообще? Значит, мы работали тут, собирали, а вы отдыхали?!

— Мы тоже собирали. Просто я не уследила, и к нам в корзину попал ядовитый валуй, — спокойно ответила Анам. — Можно было бы, конечно, только верхние грибы убрать, но чем Смерть не шутит, лучше уж всю корзинку выбросить, чем отравиться.

— В том году так человек десять в деревне скончалось, — вдруг подал низкий голос Меалад. — И каждый год так примерно мрет. Да я и сам так.

— В общем, выбросили мы все, — подытожила Анам. — Пойдемте лучше домой, а то совсем холодно становится. Еще и тучи вон с туманом идут, думаю, скоро лес совсем накроет пелена.

Разговор смолк, и они пошли дальше по тропинке из перегнивших листьев и веток. Как раз когда они вышли к дому, на землю неспешно спустился тягучий туман. Пока еще похожий на разбавленное водой молоко, но уже начинающий сгущаться в глубине, у дорожек, и поглощать и силуэты, и шорохи, и голоса.

Сначала никто и не заметил, что на пороге что-то лежало. Зашли в дом, поняли, что ни на печи, ни за столом, ни на полати Марты нет, и напряглись. Не нашлось ее ни у колодца, ни в сарае, ни на задах.

Меалад молчал, но лицо его теперь выглядело иначе. Голубые глаза потеряли цвет и блестели, как две серебристых чешуйки. Он раз за разом проходил одни и те же места и думал, что, может, не увидел или не заметил. Анам тоже снова и снова обходила весь двор по кругу и даже заглянула в колодец.

Кан остановился на пороге. Медленно опустился, разглядывая лежащий на досках отрезанный локон длинных светлых волос и маленькую веточку пихты.

— Ка-ан! — Магда подбежала к нему, сбивчиво дыша. — Кан, ты чего тут, тебе плохо? Ты чего присел? Помочь до кровати дойти?

— Присядь.

— Да нет, со мной все хорошо. Я лучше помогу искать Марту. Вряд ли она далеко в лес ушла. Наверное, тут где-нибудь, рядом...

— Сядь.

Ноги согнулись сами. Магда не поняла, как присела. Только почувствовала, как сперло дыхание, и сердце на мгновение испуганно затихло.

— Посмотри. Сюда.

Она опустила взгляд. Туда, куда приказал Кан. На локон волос. И на пихту.

Внутри все будто слиплось, тягучий страх растекся по органам, обволакивая их и заставляя замедлиться. По коже побежал холодок.

— Кан, это... Это же ее локон... — голос Магды прозвучал сипло и растеряно. — Она ведь... жива?

— Думаю да. — Кан сохранял спокойствие. — Давай... разберемся с самого начала. Жители деревни явно угрожали им, раз уж оставили на дверях свиную голову. Если бы они хотели убить Марту с Меаладом, то давно бы так и сделали. А раз не убили, значит, хотят просто выгнать. Не знаю, по какой причине. Сейчас неважно. Уверен, они выкрали ее, а этот локон с веткой оставили для того, чтобы Меалад понял, где ее найти. Анам говорила мне, что пихта растет тут только в одном месте. Значит, девочка там. И они ждут Меалада.

Магда подняла на Кана боязливый взгляд. Затем нахмурилась и снова взглянула на локон.

Кан до дрожи пугал ее. Гончая, которая найдет тебя, где бы ты ни прятался. Вовсе не такая, как у Хозяина, не безумная, не оголодавшая, а наоборот, хладнокровная натренированная охотничья псина, которая, если учует след, то будет идти по нему, пока не сомкнет пасть на твоей шее.

— Нету! — подбежала Анам. — Мы еще раз все обошли, ее нет. — она пыталась перевести дыхание. — Мы думаем... что надо подальше пойти, вниз спуститься по реке. А вы... вы чего тут?

Меалад тоже подошел к ним и остановился подле Анам. Кан встал, показывая им локон и пихту.

— Это было на пороге. Ты говорила, что пихта у вас только в одном месте растет.

Анам застыла, и тени ее мелко задрожали. Она в мгновение все поняла. Меалад нахмурился, а потом внезапно развернулся и пошел к сараю. Не успела Анам что-то ответить, как он уже вернулся оттуда с топором.

— Ты чего! — Она схватила его за руку. — Оставь!

— А как еще?

— Не убивать их! Вот как!

— Я не собирался. Только припугнуть.

— Да они и без топора деру дадут! Только пятки засверкают! Сам подумай! Ах... — она тяжело выдохнула, почесав голову и еще больше спутав лохматые волосы. — Кошмар какой... Поговорим с ними, и все уляжется. Тебе на что рот-то вместе с телом отрос?

— Понял, — кивнул он, откладывая топор.

— Я с вами пойду, — вдруг сказал Кан.

— Ты что, не надо, — махнула Анам. — Брось это, мы все решим. Я многих сельчан знаю, думаю, они меня послушают.

— Я пойду, Анам. — Кан был настойчив. — Я не помешаю.

— Да ты только на ноги встал!... — Она протяжно выдохнула. — Хотя знаешь... делай, что хочешь. Я тебе не мама.

— И я пойду, — поднялась Магда, расправляя плащ.

Голос ее в отличие от брата прозвучал совсем неуверенно.

***

Утро началось суматохой. Служители не понимали, что в их Храме делает Последователь Юдоли, господин Карай Тэнма, почему за ним и его гостем гнались гончие, и почему глава оставался спокоен. Но потом все стихло. У Служителей всегда находились дела куда важнее болтовни. Из-за сна Юдоли на землю падало все больше душ, а значит, и работы прибавлялось куда быстрее, чем они успевали выполнять. Тут уж не до разговоров.

Лерий спал. Уснул от каких-то отваров для снятия боли и успокоения сердца. Спал недолго, всего пару часов, и видел непонятные и не запоминающиеся сны. Проснуться было тяжело. Тело ломило, он продрог от холодного пота, голова казалась свинцовой и опухшей, а кончики пальцев покалывало. Только после того, как лекарь дал ему еще настойки, Лерий наконец почувствовал себя лучше. Карай тоже привел себя в порядок. За утро он еще несколько раз переговорил с главой и уже после полудня оповестил, что можно отбывать. Все готово.

Крытая повозка оказалась небольшой и темной. В ней не было ни окон, ни узорных прорезей, ни обшитых тканями сидений, только две коротких деревянных скамьи с кучей сколов. Извозчик тоже оказался под стать повозке — низенький, старенький и весь в пятнах. Лишь лошадь, бойкая и здоровая, совсем не вписывалась в их компанию и нетерпеливо била копытом о промерзлую голую землю.

— Кобыла очень хорошая. Быстро вас довезет, — сказал глава на прощание. — Удачного вам пути. Пусть Смерть хранит вас от рук своих, и Юдоль бережет.

Они отбыли. Глава провожал повозку взглядом до тех пор, пока та не скрылась в лесу у самого горизонта. Хоть поездка и была тяжелой, все трясло, гремело и шумело, Лерий уснул. Качка, вызывавшая тошноту, теперь навеяла болезненный сон.

Ему снились блуждающие по Белому Замку мертвецы с зашитыми ртами. Они не пытались поймать его, а просто смотрели, проходя мимо, бессмысленно и бесцельно волоча оледеневшие ноги. Снилась мама, полусидя спящая на подоконнике, с маленьким Авином на руках. Еще совсем крошечным, крепко сжимающим ее палец пухленькой ладонью. В один момент она взглянула на Лерия с улыбкой и сказала: «Мертвецы это наши гости». И тогда все они почему-то пропали. Пространство опустело. И мамы тоже не было. Только в конце коридора возник тонкий силуэт с длинными волосами и глазами, покрытыми небесной изморосью. Очень красивый. И он был словно и не жив, и не мертв.

Яма. Удар. Резко повело вниз, а затем в сторону. Лерий вдруг почувствовал, как его падающее тело подхватили чьи-то руки, и распахнул глаза.

— Ну и куда ты полетел? — усмехнулся Карай. — Хочешь еще и голову разбить? Лицом прямо об пол? Не надо.

Лерий отстранился, хватаясь за стенку и опуская взгляд. Карай вернулся на место, закинул руки за голову и сонно зевнул. За окном уже стемнело. Кончался вечер, и на улице совсем похолодало. Стучали копыта и колеса, дул ветер, завывал и ревел.

— Ну и чего ты снова такой хмурый? Как рука? Болит?

— Нет.

Карай с усмешкой поднял брови. Взгляд его казался красноречивее любых слов.

— Раз знаешь, что мне больно, чего тогда спрашиваешь? — холодно продолжил Лерий.

— Потому что когда люди говорят вслух, что им больно, им может от этого стать чуточку легче.

— Карай. — Он уверенно взглянул на него, сильнее цепляясь пальцами в стену. — Можно кое-что у тебя спросить?

Тот кивнул.

— Ты уже умеешь не только видеть будущее и прошлое, но и вызывать эти видения у других?

— Хочешь что-то увидеть? — Улыбка на его лице чуть завяла. — Зачем?

— Хочу найти хоть кого-то. Из своей семьи. Пока я еще не... пока я еще жив.

Карай нахмурился.

— Лерий, ты знаешь, как это делается? — в его голосе угасли последние шутливые нотки.

Тот мотнул головой.

— Это может быть неприятно. И я делал это лишь пару раз. Опыт у меня... так себе.

— Неважно.

— Да как это неважно? Ответственность ведь на мне.

— Прошу, Карай.

— Лерий...

— Я просто хочу увидеть хоть кого-то. Мне неважно, что ты будешь делать.

— Лерий. — не выдержал он. — Если бы было неважно, я бы чувствовал это. Кого ты пытаешься обмануть? Тебе ведь страшно. О-ох, я не могу. Совсем... глупый.

— Так ты сделаешь? — Лерий будто пропустил все сказанное мимо ушей.

— Да помогу я, куда денусь... Просто, чтобы сказать тебе потом: «а я говорил»‎.

— Спасибо.

— И только когда мы приедем к Армаилту. Здесь я ничего не смогу сделать. Сначала нужно подготовиться. А еще нужно пространство. Все не так просто.

— Я понял.

— И потом не смотри на меня, как на злодея. — Он поймал его хмурый взгляд. — Да-да. Вот этим взглядом, которым ты на меня с самого начала смотришь, стоит мне только что-то не так сказать. А то потом... знаю я тебя. Будешь шугаться, как дикий зверь огня.

— Не буду.

— Если что, просто запомни, что я не из тех, кто получает от такого удовольствие...

Оставшаяся дорога прошла в тишине. Только Карай иногда что-то напевал под нос. Когда небо залила тьма, уже поздним вечером, они наконец прибыли в Юнтар, богатый город, растянувшийся по обоим берегам незамерзающей реки. Проехав через самый центр и ратушу, они поднялись на одну из невысоких гор к особняку господина Армаилта. Его семья полностью состояла из Последователей и была второй по значимости после Тэнма. Не проходило и лета, чтобы Карай не гостил в этом богатом и красивом особняке. Конюшня, гостевой дом, украшенный скульптурами и лепниной фонтан, интерьер, наполненный красочными орнаментами и картинами. Карай с детства бегал босиком по садам, мочил ноги в пруду и утаскивал старинные книги, чтобы сделать из них кораблики. Здесь ему позволяли все, в отличие от родного дома. Никто не называл его несносным мальчишкой и не смел упрекнуть члена семьи Тэнма, а он только хитро улыбался в ответ и замышлял следующую шалость.

Однако сейчас это место выглядело иначе. Сухие ветви, голые деревья и пожухлая трава оставляли неприятный осадок. Карай вдруг понял, что впервые бывает тут в декабре, и оказывается, зима совсем лишала поместье красок.

Господина Армаилта на месте не было, поэтому прибывших встретила его жена. Невысокая женщина с темными длинными волосами и с настолько простодушным, что даже очаровательным лицом. Она почти не говорила на общем языке, но скромно и много улыбалась, кивала и внимательно смотрела на Карая.

— Toilichte d'fhaicinn. Gabh fois anns an t-seòmar. Отдыхайте.

— Bha mi airson faighneachd... a bheil ru... rudan agad airson an... эм... deas-ghnàth? — Карай явно выговаривал половину неверно. Чтобы заметить это, не нужно было понимать язык.

Женщина бросила слегка сочувствующий взгляд на Лерия, а затем вновь посмотрела на Карая и улыбнулась.

— Tha. Bheir na seirbhisich leat.

— Tapadh leat, — вежливо кивнул тот.

— Не стоить благодарность, — поклонилась она и принялась отдавать приказы слугам.

Лерий молчал всю дорогу. Когда их довели до покоев, поклонились и ушли, он наконец выдохнул, оглядывая просторную гостиную с несколькими диванами, устланную коврами и обставленную мебелью из темного дуба. Повсюду висели цветочные гобелены, на столике уже стояли закуски и вино, а на тумбочке у окна курились благовония в чашах, отчего в воздухе вихрился и тянулся молочный дым.

— Удивительная женщина. — Карай устроился на диване. — Одна из тех редких людей, у которых что на душе, что в голове и на лице — все одно и то же. Как кристаллик. Сразу видишь все грани, и все они похожи.

— О чем вы говорили? — Лерий скромно присел напротив.

— Ну... я попросил у нее вещи для ритуала. — Он вдруг отвел взгляд, какой-то растерянный и будто даже обеспокоенный. — Рассказать тебе, что я буду делать?

— А мне обязательно знать?

— Не особо. Просто...

— Тогда не говори.

Лерий боялся, что если узнает, то передумает.

Уже скоро слуги принесли красные ткани и коробочку. Вместе с ними заглянула и госпожа Армаилт и снова о чем-то заговорила с Караем. По интонациям Лерий понял, что она что-то уверенно и со знанием дела объясняла ему.

— Mar sin na biodh eagal ort. Soirbhichidh tu, — повторяла она, а потом, поймав взгляд Лерия, улыбнулась. — Все будет хорошо у вас. Не переживать.

Она вышла. Повисла тишина. Карай закрыл за ней дверь и застыл, не оборачиваясь и не убирая ладони с ручки. Он возвращал на потускневшее лицо яркую и глуповатую беззаботность. Расслаблял вдруг затвердевшие мышцы.

— Ну вот и все! Ты остался со злым злодеем наедине! — обернулся он, строя гримасу. — Как думаешь сбежать? Через окно по простыне? Или ударишь меня по затылку подсвечником? Лучше бери вон тот, он выглядит тяжелым.

Лерий хмуро глянул на него.

— Да ну тебя! — махнул рукой Карай. — А ведь мог бы и подыграть...

Карай тяжело выдохнул. Только сейчас он наконец понял, что отделаться не получится. Веселье и игривость стекли с лица, оставив лишь бледность и напряженные уголки губ. Он подошел к коробочке, оставленной на столе.

— Снимай халат и рубашку.

Лерий неуверенно посмотрел на него, а затем неловко снял одежду. Почувствовал, как по спине от холода пробежали мурашки. Он старался не смотреть на Карая и только разглядывал текущие в полумраке над свечами струйки дыма, смиренно ждал и нервно расправлял складки на штанах. Слушал, как он что-то перекладывает, ищет и достает. Прислушивался к своему дыханию, и треску фитилей. Путался и не понимал, прошла лишь пара мгновений или несколько минут.

Наконец, Карай закончил, подошел и сел рядом, держа в руках баночку с красной краской. Он опустил в нее палец, а потом, лишь на миг замявшись, уверенно провел линию по груди Лерия. Затем по плечу, закручивая полосы, рисуя только ему понятный узор и пересекая шрамы на обнаженной светлой коже.

Лерий затаил дыхание, чувствуя, как молчание придавливало его к земле, как стучало в ушах и как жидкая краска стекала холодными каплями.

Карай вдруг остановился. Опустил руку, вытирая пальцы платком и оставляя на нем красные отпечатки. Лерий только сейчас понял, насколько было странно видеть притихшего и безмолвного Карая. В голове снова проскочила мысль отступить. Время, чтобы передумать, еще было. Однако Смерть, словно дышащая в ухо, напомнала ему, что смысла останавливаться больше нет.

— Тебе нужно сесть на пол, притянув поближе колени, и опустить голову. — Голос Карая потерял все эмоции и стал отливать сталью. — Лучше еще накрыть себя руками. Глубоко и быстро дыши. Ртом. Это важно.

Лерий послушно сел и стал дышать. Карай взял длинный кусочек красной атласной ткани и начал медленно скручивать его в жгут, внимательно наблюдая и считая каждый его вздох.

Лерий чувствовал, как становилось жарко. С каждой секундой руки начинали дрожать все сильнее, живот тянуло и сводило. Ему было страшно. Но он понимал, что Карай итак слышит его мысли и все равно не останавливается, а это значило, что так и надо, а значит...

— Поднимайся. — Карай взял его за плечо, помогая встать.

Шаг. Еще. Лерий обернулся к нему, не успел ничего понять, как Карай внезапно припер его к стене. Холодные камни обожгли спину. Лерий только хотел было что-то сказать, как красная ткань, скрученная в жгут, резко сдавила шею.

Вздох. Лерий попытался сделать вдох. Но нет. Воздуха не было. Ткань жестко передавила глотку. Никак не получалось задышать. Он схватился за руки Карая и впился в них ногтями, пытаясь отстраниться. Лишь бы задышать.

— Не дергайся.

Лерий посмотрел в его глаза. Легкие обожгло изнутри, они будто стягивались, комкались и тянули за собой ребра. На глазах навернулись слезы, а невыносимый жар в мгновение охватил лицо и шею.

Алый атлас впивался. Душил.

К первоначальному дикому ужасу начало примешиваться блаженное опьянение. Умопомрачение. Держать глаза открытыми становилось сложно. Пламя, испепелявшее изнутри, теперь осталось тихо тлеть на стенках легких. Лерий уже не пытался оттолкнуть Карая, только слабо бил, чувствуя, как постепенно немеют ватные руки, а потом повисают вдоль тела. Звон стих. Его накрыла тишина.

Последнее, что он видел, это встревоженный взгляд, а потом поплывший мир залила темнота.

Мягкая ладонь, словно солнце, тронула холодную щеку, и касанием медленно стекла вниз, оставляя за собой теплые лучики. Нежное видение, залитое светом, начало таять. Лерий вдруг увидел холодные стены старого замка, всего обросшего корой, в котором умирала девушка с волосами цвета льна. Она знала, что на нее смотрит Смерть, но совсем Ее не боялась. Затем все начало сливаться и путаться. Привиделась Саломея среди пламени и песен. Она улыбалась как никогда прежде и что-то говорила, жмурясь от удовольствия. Сзади нее, в огне, плясала девочка в маске синицы, вся в лентах, разноцветных тряпках и узорах. А затем растворились и эти картинки. Перед глазами расстелилась пелена. Остались только свет и соль. Лерий почувствовал, как что-то стекает по его губе и подбородку. Он коснулся его рукой, затем взглянул на ладонь и увидел смоль и красную кровь. Это Смерть. Смерть.

Вновь темнота. И робкое биение сердца.

— Чтобы я еще раз... — звучал сквозь пелену сна встревоженный голос Карая. — Да твою ж мать... твою же...

Лерий открыл глаза и тут же зажмурился. Дышать было тяжело, будто ткань все еще давила на гортань. Одеревеневшие пальцы только сейчас начинали хоть как-то слушаться и шевелиться.

— О! Очнулся, — судорожно выдохнул Карай, придвигаясь и заглядывая в помутневшие глаза. — Ты как? Можешь мне ответить? Лерий, ответь мне. Ответь мне, прошу тебя.

Лерий только сейчас понял, что лежит на диване, укрытый теплым пледом. Он попытался сесть, и Карай тут же помог ему, заботливо поправляя плед.

— Как ты? Ты в порядке?

Лерий медленно кивнул. Бледное лицо и синие губы были мокрыми от слез.

— Хорошо... — Карай взял чистый платок и протянул ему: — Держи. Все хорошо. Не торопись, не вставай, не переживай. Только дыши.

Лерий взял платок, но лица не вытер, а просто крепко сжал его. Тошнило. Осознание произошедшего начало приходить к нему только сейчас.

Лерий никогда не плакал. Последний раз это было лет десять назад, когда он был еще ребенком и после смерти матери впервые заплакал при Хозяине. Тот отреагировал куда резче, чем Лерий мог ожидать, и приказал ему заткнуть ладонью рот и нос. Лерий не смог ослушаться и закрыл их, чувствуя, как постепенно задыхается, и как бы ни пытался убрать руку, не мог. Плакал, смотрел в глаза Хозяина и задыхался. Медленно и под его взором. Он не знал, сколько это длилось, и плохо помнил, что произошло потом. Магда говорила, что он упал в обморок, бился в судорогах и слишком долго пробыл без сознания. В тот момент она подумала, что брат больше не очнется.

На других детей Хозяин никогда не злился из-за слез, ни до, ни после произошедшего. Лерий долго думал, почему же именно в тот момент и именно на него он сорвался. Пытался понять, почему отец так старался избегать его, и даже комната, которую ему выделили, находилась в самом дальнем от его кабинета крыле.

— Ты репейник, — вспоминались тогда ласковые слова мамы. — Как колючка прилипнешь ко мне, и все.

Лерий всегда был с ней, ходил за ней тенью, и правда лип, постоянно беря за руку, словно боясь потерять. Наверное, поэтому он больше всех и напоминал Хозяину о ней. А это было непозволительно.

В ту ночь, в Храме у Белого Замка, когда ее обезумевшая душа, нагая и в крови, вышла к ним, Лерий бездумно был готов шагнуть к ней навстречу. И сейчас он пожалел, что не успел. Как жаль!..

— Лерий, — мягко позвал его Карай. — Не думай об этом. Не надо.

— Какая разница. — Бледное мокрое лицо рассекла нервозная улыбка. — Я все равно ведь умру.

— Не умрешь. Я что-нибудь придумаю. Я...

Лерий рассмеялся. Хрипло. Сквозь слезы. Нервно сглатывая и трясясь.

Карай оцепенел. Он вдруг осознал, что за все это время впервые услышал, как Лерий смеется. И первый смех был именно таким. Настолько обреченным, что в груди Карая неприятно защемило.

— Лерий, успокойся. Ты не в себе.

Лерий не слышал его.

— Я знал, что не надо было этого делать. Это была плохая идея... Все, заканчивай. Слышишь меня? Хватит.

Лерий резко поднял на него взгляд. Пронизывающий, сверкающий от слез, почти безумный от горя и безысходности. Взгляд, за которым трещало ледяное озеро, из-под толщи которого били мертвецы, и лед, словно живой, сворачивался, замыкался, твердел и хрустел. Ломался до мелкой режущей крошки. И снова замерзал.

Тот Лерий из видения, неживой и ненастоящий, окончательно рассеялся в глазах Карая. Красивый таинственный образ, верно шагающий к смерти, исчез в это мгновение навсегда. Вместо него были открытые и грязные человеческие чувства, порочные и полные низменного, от которых было невозможно избавиться. Чувства, скрипящие песком на стиснутых зубах, эхом колокольчика звенящие в каждом всхлипе. Перед ним была самая простая и понятная человеческая боль.

Караю стало не по себе.

— Лерий...

Тот замотал головой, закрывая себе рот ладонью. Карай, пересилив себя, мягко взял его за запястье и заглянул в лицо. Но Лерий сразу высвободил руку и опустил голову, завесив лицо меловыми локонами.

— Я видел Мею. Сестру, — вдруг прошептал он все еще хриплым голосом. — Рядом с синицей. Это же праздник синицы... Когда он?

Карай не сразу понял, о чем он, настолько резко Лерий перевел тему. Потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить.

— Сегодня в Теине. Где-то в днях четырех отсюда. Это если на повозке. — Он подождал, пока Лерий что-то ответит, но тот молчал. Тогда он продолжил: — Поедем туда? Завтра утром, когда тебе станет легче. Может, успеем нагнать.

Он кивнул.

— С ней же все хорошо? — уточнил Карай. — Там, в видении, с твоей сестрой все было в порядке?

— Да.

Карай видел, как дрожали его плечи. Чувствовал, каких усилий тому стоило сдерживать всхлипы. И от этого его собственное сердце сжималось еще болезненней. Впервые он не знал, что делать.

В дверь постучали.

—Да? — Карай поднял взгляд.

В дверях стоял господин Армаилт, хозяин поместья. Невысокий, сухой, уже довольно пожилой мужчина, не старик на вид, хоть морщинистое загоревшее лицо с сединой в темных волосах выдавали настоящий возраст. Он был спокоен, собран, и вежливо поклонился Караю, когда тот кивнул ему.

— Доброй ночи. — Голос его звучал низко и флегматично. — Прошу прощения за такой прием.

— Доброй ночи. Все в порядке, это ведь мы появились слишком внезапно. — Карай взял бокал и наполнил наполовину. — К тому же, ваша жена очень радушно встретила и помогла нам.

— Я рад, рад. Вам нужно что-то еще?

— Какой-нибудь еды... только что-нибудь легкое. — Он протянул фужер Лерию и заговорил тише: — Выпей. Сразу станет легче. Оно не дурманит, как то. Просто расслабит мышцы и... снимет боль.

Лерий принял бокал. Просто сжал в руке, не делая и глотка. Повисла тишина, которую совсем скоро развеял господин Армаилт.

— Карай, мы с тобой можем продолжить разговор в моем кабинете?

— Эм... секунду. — Он снова опустил голову к Лерию. — С тобой же все будет хорошо, если я уйду?

Тот слабо кивнул. Мог ли Карай перенести разговор с Армаилтом на час-другой и остаться с Лерием? Безусловно. Но сбежать сейчас было куда легче.

— Я скоро вернусь, — бросил Карай, поднимаясь и неловко отводя взгляд. — Все будет хорошо.

Последние слова прозвучали для Лерия, словно издевка.

Коридоры. Повороты. Карай даже не заметил, как они с господином Армаилтом дошли до кабинета, в котором слуги уже расставляли на столе напитки. Карай уселся на диван и окинул взглядом помещение. Плотные темные шторы, темно-красный ковер на полу и высокие шкафы во всю стену с огромным количеством разных книг. Кабинет Армаилта очень напоминал ему отцовский.

— Не думал, что увижу Аврелия Аонарха вживую. — Армаилт медленно опустился в кресло напротив, прикрывая глаза и охватывая широкими ладонями подлокотники. — В этот раз ты превзошел сам себя, Карай, — он говорил без укора, ни в голосе, ни в чувствах не промелькнуло ни капли злости. — Где ты его нашел?

— Увидел в видении и... подобрал. — Карай поднял на него подозрительный взгляд. — Не будете читать мне нотации, как это опасно?

Армаилт тихо засмеялся.

— Думаю, ты и без меня все знаешь. Зачем мне повторять? — улыбался он, потирая подлокотник кресла пальцами. — Будь что будет. Сам понимаешь, насколько непредсказуема эта жизнь.

Карай знал. В отношении к господину Армаилту она и правда была такой. Он от рождения был очень умен и красив, однако добиться чего-то ни первым, ни вторым не смог, хоть и был одним из сильнейших Последователей Юдоли. В политике он ничего не решал и за годы так и не смог найти хороших союзников. Несмотря на то, сколько раз и как бы бережно не пытался воспитать наследника, все они умирали в раннем детстве. Карай подозревал, что именно из-за этого Армаилт относился к нему так тепло, часто позволяя то, о чем его отец не мог и помыслить.

Так и не заимев наследника к шестидесяти, Армаилт решил после своей смерти передать все младшему брату. У того уже был статус, ребенок и даже место подле императора. Сам же он просто доживал свой век с женой, и улыбался всегда так горько, что становилось неловко.

— Слышал последние новости? Говорят, человек с корьевым лицом проходил здесь недавно. Шел на север.

— Да, слышал... Мама упоминала об этом месяц назад. Причем так, будто это что-то невероятно страшное и серьезное, — Карай пожал плечами и положил несколько закусок к себе на тарелку. — Чего все так это мусолят?

— Кто знает, — усмехнулся Армаилт. — Кстати, Фиор-глан сказала мне, что ты устраивал ритуал. Как все прошло?

— Ну... — Он уткнулся взглядом в виноград и опустил тарелку с закусками на стол. — Хорошо.

— Хорошо... А сколько Аврелий пробыл без сознания?

Карай замялся. Тут же попытался скрыть это, отчего еще больше оробел. Наконец, схватил первый подходящий ответ и сразу же пробубнил его:

— Видение он увидел, а потом очнулся...

Армаилт обеспокоенно поджал губы.

— Отправить к нему врача? На всякий случай.

Карай кивнул.

— Один раз я задушил человека, — в том же тоне продолжил Армаилт, поглаживая подлокотник. — Это было очень давно, когда у меня совсем не было опыта. Человек настаивал. Я предупреждал. Вышло как вышло. Ошибки случаются, но надо идти дальше. Если сейчас получилось не очень, это не значит, что потом будет так же. К тому же, Аврелий все равно скоро умрет и...

— Нет, — Карай сам не ожидал, что так внезапно перебьет собеседника. — Не умрет.

Армаилт даже не попытался скрыть удивления. Приподнял брови, замирая на секунду и ухватывая обрывки эмоций Карая. Он даже и не мог подумать, что его так беспокоит грядущая смерть Аврелия. Вина, обязательство и жгучее желание, смешанное из альтруистических и эгоистических порывов.

— Я сделаю так, чтобы он не умер. Я что-нибудь придумаю.

— Послушай, Карай, — мягко начал он, — ты знаешь, что видения неотвратимы. Того, что ты увидел, избежать нельзя. Оно было, есть или будет в любом случае. Конечно, если только сам человек не умрет раньше, оборвав нить судьбы.

— Нет. Вы ошибаетесь.

Армаилт задумчиво постучал пальцем по подлокотнику. Он понимал, что Карай сейчас на взводе из-за того, что едва не убил человека. Он видел этот разъедающий страх внутри него, ловил образы: красный атлас, прерывистые вздохи, дрожащие посиневшие губы. Он все понимал, поэтому даже не мог заставить себя спорить с этим ребенком. И уж тем более его судить. Но оставить все так он тоже не мог.

— Чтобы понять, что огонь опасен, нужно обжечься, — деликатно продолжил Армаилт. — И когда ты обожжешься, просто помни, что это нормально. Так оно и должно быть.

Караю не нравился этот разговор, их слова словно сточными водами стекали в вязкое бездонное болото.

— Это все глупость. — в голосе проскочили нервозные нотки. — Почему он должен умирать просто так?

— Многие люди умирают просто так. Из-за сна Юдоли умирает целый мир. Младенцы рождаются мертвыми, падают старые души, сбегают обезумевшие, рвут и жрут оставшихся живых. Почему же ты не беспокоишься о них?

— Глупый вопрос. К чему вы все это?

— К тому, что бессмысленная забота о постороннем это непозволительная роскошь. — Его низкий голос совсем затих, едва не превращаясь в шепот. — Когда Юдоль проснется, то начнется война, как семьсот лет назад. Помнишь, что солдаты искали магов и убивали их, а безумный король пожирал, чтобы восполнить проклятую силу кольца? И понимаешь ли ты, что скоро начнется то же самое, но в этот раз на месте магов можем оказаться мы, Последователи. Поэтому лучше позаботься о собственной жизни, а не чужой.

Рука Карая замерла, так и не дотянувшись до бокала. Он неверяще уставился на Армаилта.

— Ох, ты не знал? Я думал, госпожа Тэнма тоже уже видела это... Она тебе не рассказывала? — Уловив полную растерянность, Армаилт тут же сменил тему, разбавив голос веселыми нотками: — Кстати, представляешь, Дитя Смерти здесь! Вчера неожиданно появилась прямо на пороге. Говорит, ужин надо, ванну надо, и угощения тоже несите. Сегодня свой плащ в моем кабинете кинула и ушла.

— Дитя... Смерти?

— Да! — весело ответил Армаилт. — Ходит где-то по особняку. Попробуй найди...

Ночь за окном готовилась встречать рассвет и была такой черной, что сложно было разглядеть на небе хоть одну мелкую звезду. Лерий все это время, пока Карай отсутствовал, бессмысленно ходил по комнате, небрежно набросив на плечи спадающий плед. Тревога, словно пружина, сжатая до предела, никак не могла исчезнуть из груди, и казалось, что стены с каждой минутой давили на него лишь сильнее. Было темно, несмотря на яркие свечи, и душно, несмотря на приоткрытое окно. Он прикасался к шее, пытаясь убрать с нее жгут, но каждый раз его там не оказывалось.

Он заставлял себя идти, потому что понимал, что если остановится и сядет, то не сможет больше встать. Казалось, что стоит остановиться, как он тут же задохнется.

Выйти. Выйти прочь из этой комнаты, лишь бы не видеть эти стены, этот ковер, треклятый стол и черноту с мельтешащей дымкой за окном. Пойти по коридорам, не оглядываясь, не зная куда, лишь бы идти. Если бы Лерий мог бежать, он бы и побежал изо всех сил. Он бы рванул, не слыша и не видя ничего вокруг. Но он шел, и с каждым вздохом стучало и стучало испуганное сердце.

Идти. Чувствовать босыми ногами холодный камень. Дышать.

Поворот и вдруг резкий удар. Лерий не понял, с кем столкнулся. Что-то блеснуло и мелькнули перед лицом светлые волосы. Он пошатнулся, хватаясь за стену и чуть не сшибая картину рядом.

— Воу! — Незнакомка схватила его за руку и притянула к себе. — Воу-воу...

Лерий поднял взгляд. Первым он увидел небесную синеву в чистых глазах, смеющихся и хитрых, и льняные длинные волосы. Ее ласковая улыбка вмиг заставила сердце пропустить удар. Она отпустила его, поправила спавший плед на груди, подмечая след от удушья, а потом вернула взгляд к лицу.

— Так лучше... Да, — кивнула она. — Хм... Слушай, а ты дорогу, случайно, не знаешь?

Лерий только сейчас наконец вздохнул, пораженно смотря на таинственную незнакомку и не зная, что ей ответить. Она выскочила, словно Смерть из табакерки, он даже на мгновенье позабыл, что шел босиком и зачем-то спешил. В голове повис лишь один вопрос: а она настоящая?

— Хоть какую-нибудь дорогу... А то я совсем не ориентируюсь в этом ужасном доме.

Она точно настоящая?

Он вдруг заметил ее костюм: походная рубашка, легкая кожаная защита на коленях, перчатки без пальцев и сапоги с толстой подошвой. Точно не наряд слуги или жителя поместья, а скорее незваного гостя или воровки. В одном ее ухе висела серьга в виде большого золотого солнца, а во втором — в виде полумесяца. Волосы хоть и были ухожены, но забавно растрепались, словно у ребенка, а в глазах что-то загадочно блестело и искрилось. Ее образ никак не вязался с тем, что ее окружало, и делало то ли ее, то ли все вокруг нереальным.

— Представляешь, хотела прогуляться, а тут все коридоры и двери одинаковые, вот и заблудилась. Кто вообще строит такие большие дома? Не правда ли, глупо?

Голос ее звенел, казался согревающим и будто сказочным, он чем-то напоминал Лерию такой далекий голос матери, который со временем начинал забываться.

— Ну? — нетерпеливо спросила она, вновь придвигаясь. — Чего молчишь? Молчать невежливо. Ты тоже, что ли, заблудился?

— Наверное... — наконец прошептал он. — Да.

— Да... — разочарованно протянула она, но сразу же приободрилась. — Тогда определим, где север, и пойдем туда. — Она подняла руку и ткнула в один из коридоров. — Север будет там. Так, ну я определила. Пойдем.

Она схватила его за руку и потянула вперед. Лерий даже не попытался сопротивляться, просто позволяя ей делать все, что захочется. Он больше не мог и не хотел оставаться один. Не хотел ощущать, как давит на барабанные перепонки тишина, и как разъедает глаза всепоглощающая тьма, ползающая по комнатам, коридорам и затекающая в углы. Он больше не мог слушать собственное испуганное сердце.

А она взяла его руку и повела.

— Куда мы...

— Тш-ш-ш. А то нас заметит кто-то из слуг.

— Но они же могут подсказать дорогу.

— Ну и ну! — прыснула она. — Так ведь неинтересно.

Ее смех казался настолько заразительным, что Лерий почувствовал, как дернулись уголки губ. Такой, что даже огоньки свечей, стоило услышать его эхо, вздрагивали.

Она веселилась. На ее улыбке оседал щекотливый шепот. И она все уводила его за собой куда-то по бескрайним коридорам. Мимолетное видение, ставшее явью.

Это игра. От нее на глазах Лерия застыли слезы, а губы сжались в полуулыбке.

— Ты уверена, что выбрала себе север правильно? — голос Лерия дрожал. — Мне кажется, или ты ведешь нас наобум?

— Ага.

— Это ответ на первый вопрос или на второй?

Она на ходу обернулась к нему.

— А как тебе больше хочется?

От ее теплой руки потела ладонь. Золотые блики свечей переливались и путались в ее желтоватых волосах. Лерий видел ее впервые, но, казалось, будто знает уже сотни лет.

— Слушай. — Лерий поравнялся с ней, заглядываясь на ее шаловливо-дурашливое выражение лица. — Можно у тебя кое-что спросить? Ответишь мне честно?

— Хм-м-м... Раз это просишь ты, то да. Отвечу как товарищу по несчастью. Вдруг мы вообще не выберемся из этих ужасных и однообразных коридоров, тогда и этот разговор останется здесь навсегда.

Слабо верилось, что она ответит искренне, но Лерия все равно позабавил такой ответ.

— Ты же пробралась сюда тайно, да? Ты явно не житель особняка и...

Завидев кого-то в конце коридора, она резко открыла ближайшую дверь и нырнула внутрь, утягивая за собой Лерия. Он не успел что-то сделать, только шагнул за ней и тут же услышал хлопок двери за спиной. Они оказались в темноте. Потребовалось время, чтобы прийти в себя и заметить, что он чуть сильнее сжал ее ладонь, а от ее тела, так близкого к его, исходит жар, и слышно ее ровное и очень тихое дыхание.

— Так ты...

— Тш-ш-ш, — она приложила палец к его рту и прислушалась к шуму в коридоре.

Шаги стали громче, мелькнули у самой двери, пересекли линию света на полу, на мгновение ее прервав, а затем стали затихать и вскоре исчезли совсем. Опасность миновала. Лерий не видел из-за темноты, но ему показалось, что девушка улыбнулась. Тишина затянулась. Он не осмеливался даже вздохнуть.

— Какая темень, — наконец шепнула она. — Мало того, что наделали столько комнат, так они еще и темные. Безобразие. По-другому не скажешь. Согласен?

Он кивнул, но, поняв, что она не увидела, тихо ответил.

— Да.

— Почему бы не сделать так, чтобы во всех комнатах было светло? Хотя с тобой и в темноте хорошо, ты не подумай.

— Я... я и не думал.

— Да я знаю, — засмеялась она, а потом прижалась еще сильнее, зашептав: — Но в темноте все-таки есть один большой недостаток. Ты даже не представляешь, как мне сейчас хочется рассмотреть твое личико еще раз, а без света никак. Так что долой эту темноту.

Совсем неожиданно вспыхнул огонек. Маленький и искрящийся. Затем еще один и еще. Комнату в мгновение заполнили парящие искорки, словно падающие звезды, летящие, исчезающие и тут же загорающиеся вновь.

Лерий не поверил собственным глазам. Застыл, чувствуя, как волосы встают дыбом. Потом, не успев ничего осознать, отпрянул, но лишь ударился затылком о дверь. Зажмурился. Резко выдохнул и поймал горящий от любопытства взгляд.

— Что это... — шепнул он. — Что это такое?

Огоньки оседали на его светлых волосах, на одежде, садились на кожу, а потом тут же пропадали, словно прячась.

— Хм... — растянула она улыбочку, впиваясь в него немигающим взглядом. — Да это светяшки просто. Я же говорила, что здесь темно, глупенький, ничего не видно. А теперь все видно. Ну... не делай ты такое испуганное лицо. Дай руку. Попробуй, проведи по воздуху, и они за тобой полетят. Это же просто магия.

Лерий окончательно обомлел.

— Магия?.. Магия?!

— Тш-ш-ш!

— Как!...

— Тш-ш-ш-ш!

— Да не шикай! — шикнул он. — Как такое может быть? Такой магии ведь... уже давно нет. Всех ведь убили. Семьсот лет назад.

— Да что ты! Конечно же, не всех. Какая глупость, — вскинула она руки. — Попытаться уничтожить всех магов то же самое, что попробовать убрать все песчинки после пляжа в запутавшихся волосах. Какие-то да останутся. — Она вновь посмотрела на его удивленное лицо и, не сдержавшись, приглушенно расхохоталась. — Ну и гримаса у тебя! Такой я не припомню... Вот честно. Ладно, раз тебе теперь не нравятся светяшки, можно и что-то другое. Смотри.

В ее руках появилась крохотная лошадка из водных капелек. Она ударила копытом, встала на дыбы и поскакала по воздуху вокруг Лерия, пробегая рысью сквозь падающие и искрящиеся огоньки. От каждого ее шага в пространстве зависали капельки, стекающие и растворяющиеся у самого пола. Потом к ней присоединились еще и водные лисы, волки и зайцы.

Лерий почувствовал, как сперло дыхание. Ошеломление смешалось с совершенно чистой и детской радостью. Это было не отсюда, не из реальности: ни комната, превратившаяся в ночное небо, ни сказочные создания, ни тихие напевы незнакомки, которых она даже не замечала, отдавшись своей глупой забаве.

Мама ведь тоже часто напевала. Рассказывала про чудеса. И нежно гладила по волосам белого крольчонка.

Все перевернулось. Нет. Это незнакомка схватила его за руку, когда он падал, и перевернула все вверх дном. Стянула с шеи невидимый красный атлас и позволила вздохнуть. Завела его в темноту, чтобы осветить ее сотнями огоньков. И это она сейчас мелодично мурлыкала под нос, заставляя паршивое сердце сжиматься от радости.

— Ты правда... настоящая? — прошептал Лерий, щуря намокшие глаза.

— А ты? — Она взмахнула руками, заставив искры кружиться вихрем. — Ты-то настоящий, а? Я подумала сначала, что нет. Представляешь? Думала, сама с собой говорю.

Лерий не до конца понял, шутит ли она, передразнивая его, но рассмеялся. И она тоже.

Внезапно послышались шаги. Незнакомка замерла. Кто-то очень быстро шел по коридору. Прямо к ним. В одно мгновение она заставила искорки исчезнуть, а животных развеяться. Перед глазами расплылась тьма, Лерий вдруг услышал свое барабанящее сердце, и ладони его вмиг похолодели.

— Ну, вот и все, — зашептала она. — Закончилось веселье.

Он вдруг вспомнил начало их разговора. Она ведь так и не ответила, как пробралась сюда, и потому напрашивался только один вывод: незаконно. Неужели, это стража пришла за ней? И что с ней сделают, когда найдут? Конечно, Лерий допускал мысль, что незнакомка может оказаться опасной, однако понимал, что костьми ляжет, но теперь не даст никому ей навредить.

— Спрячься, — вдруг уверенно шепнул он. — Давай же. А я скажу, что был здесь один.

Она посмотрела на него удивленно. В ее глазах он впервые увидел что-то совсем непривычное. В них на миг исчезла эта усмешка.

— Как благородно, — шепнула она, возвращая улыбку. — И что же я буду тебе за это должна?

— Я не... Ничего не должна. Я просто...

Шаги затихли. Ручка резко дернулась. Незнакомка шагнула в сторону, ловко прячась за открывающуюся дверь, а Лерий схватился за косяк, преграждая пришедшему путь. Поднял взгляд и застыл.

Это был Карай. Не менее удивленный, чем сам Лерий. Немного растрепанный, крайне взволнованный и нервно прижимающий руку к груди.

— Лерий? У тебя... ты в порядке? — сбился он. — Что ты тут делаешь? Не в комнате... Она тоже тут?

— Я один.

Вдруг строгий голос, словно ледяной водой, осадил Карая.

— Все в порядке, — продолжил Лерий уже мягче. — Мне лучше.

— Это хорошо, — тут же кивнул Карай. — Я... хотел перед тобой извиниться за то, что произошло. Я был не готов. Я должен был отказаться и... — он отвел взгляд, хмурясь и морщась. — Ох, сейчас это неважно. Я знаю, что ты не один, Лерий.

— Карай...

— Я видел, как из-под двери вылетали огоньки. И я вижу ее силуэт прямо сейчас в щелке. Я же не слепой.

— Подожди. Послушай меня.

— Я как раз искал ее. Господин Армаилт попросил вернуть вот это.

Карай вежливо склонился, и Лерий только сейчас заметил суконный плащ в его руках.

Послышался смех. Это она засмеялась. Незнакомка вышла из-за двери, убирая локон за ухо и отводя немного расстроенный взгляд, словно у ребенка, которому не дали доиграть в прятки.

— У меня совсем вылетело из головы, что плащ забылся в кабинете. — Она забрала его, небрежно накидывая и застегивая. — А ты чего согнулся, Тэнма? Будешь так стоять — спина заболит.

— Рад вас приветствовать. — Карай был необычайно серьезен.

— Ох, ну какие меня сегодня окружают мужчины! Один забытый плащ принес. Второй... спас. Защитил, грудью бросившись на меч. Ладно, не на меч, но все равно бросился. В любом случае, так благородно! — Она взглянула на Карая. — А ты давай уже, разгибайся, Тэнма, а то я будто с твоей спиной разговариваю. А она как-то не очень разговорчива.

— Прошу прощения... — Карай распрямился. — Знаете, моя семья уже пару лет пытается связаться с вами. Вы так надолго пропадали. Мы беспокоились...

— Беспокоились? Неужели обо мне? Впервые слышу, чтобы за последние лет шестьсот обо мне кто-то беспокоился. Хотя... нашелся все-таки кое-кто еще. — Она покосилась на Лерия и засмеялась.

— Шестьсот... лет?

— Да. — ответил Карай. — Она — Дитя Смерти.

— ...или просто Мэлани. — Ее выражение лица все еще оставалось беззаботным и дурашливым, но воспринималось теперь совершенно иначе. — Будем знакомы. А то уже за ручки подержались, пообжимались, а имен-то и не знаем. Тебя как зовут, мой спаситель?

Он так растерялся, что даже не понял, какие эмоции должен сейчас испытывать.

— Аврелий.

— А я слышала, как он звал тебя Лерий. Так что я тоже буду, Лерий. Лерий. Ле-ери-ий. Как мелодично звучит, — кивнула она. — Хорошо. Одобряю. Пусть будет.

— Прошу прощения, — встрял Карай. — Я должен был передать, что господин Армаилт искал вас, он хотел обгово...

— Искал? — удивилась она. — Как-то плохо он, видимо, меня искал, раз не нашел. Пускай еще поищет. — Она вылезла вперед, перегораживая Лерия и берясь за ручку двери. — Тэнма, ты иди ему скажи, чтобы получше поискал, а мы еще с Лерием тут пока поговорим.

Мгновение, и дверь перед Караем захлопнулась.

— Лерий!

— Да все с ним хорошо! — крикнула Мэлани уже с той стороны. — Ну не съем же я его! Иди уже отсюда, Тэнма. Не мешай.

Лерий молчал. Пытался переварить услышанное, попросту не поспевая за их разговором.

Дитя Смерти. Лерий видел одного из них лишь в далеком детстве. Он тогда приехал на прием к императору, и Дитя показалось ему крайне опасной и мрачной фигурой. Люди в его присутствии говорили тихо, и даже сам император не позволял себе лишнего слова. Но Мэлани была другой. По крайне мере, так ему показалось.

Дитя Смерти. Те, что ходят по миру, забирают души и отправляют их своей любимой Матери. Те, что выглядят, как люди, но уже давно ими не являются. Те, что возносятся над всем в этом мире, включая и Аонархов. Любой из них мог в мгновение ока снести голову даже Хозяину, и Лерий был уверен, что Смерть не стала бы порицать своих любимых Детей за такое.

Дитя Смерти. Лерий читал о них ночами в библиотеке Белого Замка. Утаскивал книги в птичий кабинет или храм. Читал и искал фрески на стенах, которые описывались в летописях, чтобы лучше все представить у себя в голове. Уильям — самое первое Дитя, живший уже более тысячи лет. Про него писали мало и кратко. Джонатан — самый последний. Он часто помогал Служителям Смерти и разбирался с самыми опасными обезумевшими душами. И Мэлани — второе Дитя Смерти, появившаяся тогда, когда заснула Юдоль, шестьсот восемьдесят четыре года назад. Великий маг прошлого. Писали, что именно она убила безумного короля, уничтожившего магию, и знала Рэйкана, сына того самого короля и первого Аонарха, которому Юдоль дала кусочек Силы. Первого Хозяина. Рэйкана Аонарха, на портрет которого совсем недавно смотрел Лерий, понимая, что они выглядят совершенно одинаково.

— Я похож на него, да? — вдруг спросил он тихо.

Мэлани, которая расставляла светяшки в форме цветочка вокруг Лерия, остановилась и подняла на него хищный взгляд с застывшей улыбкой.

— Я похож на Рэйкана. Да?

— Не надо, не упоминай его, — сказала она настолько мягким голосом, что тот начинал пугать. — Но да, ты похож на него, как две капли воды.

Смерть одобрительно кивнула своему Дитя. Она была с ней полностью согласна.

— Ты же знаешь, как все это работает? — Мэлани махнула рукой, заставляя искорки разлететься, и стряхнула их с его плеча. — Умершие души уходят к Ней, в забвение, рассыпаются там на бесконечное количество частичек, а потом собираются в новую и спускаются обратно на землю. Есть ли шанс, что за тысячелетия душа соберется не из миллионов разных душ, а из той же, из которой распалась? Да, есть. И вот он. Ты ровно такой же, какой и был. Да, я знаю, что ты — не он. Но при этом он. У тебя нет его воспоминаний, совсем другой характер, и у тебя эта милая и постоянно потерянная мордашка. Но... ты это все равно он.

— Я не понимаю.

— Да и не нужно, — улыбнулась она. — Я ведь пришла сюда совсем не за тем, чтобы тебе все это объяснять.

— Ты пришла, чтобы забрать мою душу, да?

Она изумленно застыла, а потом заливисто рассмеялась.

— Вот еще. Хотя... честно, я бы хотела. Но Смерть так пристально все время на тебя смотрит, что мне кажется, когда ты умрешь, Она сама спустится за твоей душой. Видимо, ты Ей как-то понравился. Вряд ли мне что-то достанется.

Мэлани почувствовала, как Смерть вновь утвердительно кивнула ей.

— Ну-у, не делай такое грустное лицо. Мне больше нравилось, когда ты улыбался. Тебе это очень идет.

Он уже не воспринимал ее слова, не слышал их. В голове сотнями черных мух жужжали мысли. Хотелось вытащить их и раздавить.

— Дашь мне выйти? Пожалуйста.

Она не стала медлить, тут же протянула руку и медленно отворила за ним скрипнувшую дверь. Повисла тишина. Позади — пустой коридор. Перед ним — она. Ее чистые небесные глаза, в которых скрывалось нечто пугающее, влекущее и нечеловеческое. Ее взгляд, цепкий и выразительный, что будто светился из темноты комнаты, и в котором гасли отражения искорок, витающих вокруг. Лерий не решался двинуться. Что-то его останавливало.

— Спасибо, — вдруг шепнула она, — что защитил меня, мой спаситель.

***

День в Теине пролетел незаметно, Мею и Джона, только ступивших в деревню, тут же закружили дела и общая суета. Решив, что в одной кофте Мее будет довольно холодно, Джон прикупил ей теплую дубленку с пушистой опушкой на вороте и рукавах да пару высоких сапог на овчинном меху. Длинные волосы он помог собрать ей в пучок на затылке, попытался надеть и капор из бобра, но Мея отвертелась тем, что у нее есть капюшон. Спорил с ней Джон недолго и безуспешно. Поэтому идею оставил, хотя капор все же купил и убрал в сумку.

В местную таверну они пришли уже после обеда. Мея уплела рагу за мгновение, а потом долго повторяла, как сильно объелась. Правда, через полчаса уже заверяла, что порция была не такая уж и большая и теперь она снова голодна. У хозяина таверны они смогли разузнать, где находится главная улица, и неспешно отправились туда. Долго плутали по дорожкам и среди огородов, но к вечеру все-таки вышли к ней, заполненной людьми, огнями и веселыми криками.

Стемнело. Народ разводил костры, зажигал факелы и фонари, а в окнах загорались свечи. Слышались песни и завывания, тут и там играли барды на лютнях, дудочках и тамбуринах. Ко многим из них прибивались успевшие опьянеть горожане и подыгрывали на том, что было под рукой, ударяли ложками или стучали ими о тарелки. Вся площадь наводнилась палатками с едой, одеждой и необычными товарами. Пахло мясом, сахаром и костром. В центре танцевали самые веселые и захмелевшие, разодевшиеся в яркие ткани, с лентами и сухоцветами.

Поначалу шум и гам напугали Мею. Толпа, огни и крики — все это было ей непривычно. Но вскоре любопытство взяло свое, глаза начали разбегаться в попытке охватить все вокруг, и стоило только остановиться на чем-то одном, как взгляд тут же цепляло нечто новое. Джону оставалось лишь умиляться тому, как Мея постоянно замедлялась и с изумлением таращилась на такие обыденные для него вещи. Особенно надолго они задержались у лавки с музыкальными инструментами.

— Вот эта подойдет тебе больше всего, — улыбнулся Джон, указывая на свирель, расписанную узорами растений, луны и синицы. И с повязанной на корпусе синей веревочкой с мохнатой кисточкой.

— Что? — Саломея вынырнула из раздумий и взглянула на спутника, подтягивая лямку рюкзака на плече.

— Ты уже несколько минут смотришь на свирели. — Джон обернулся к хозяину прилавка. — Можно взять?

Тот окинул его оценивающим взглядом и махнул рукой. Джон аккуратно поднял инструмент и протянул Саломее.

— Смотри, ее канал изготовлен из мягкой породы, от этого звук становится более бархатным. А вот свистковая часть из твердой, так что прослужит долго и верно. Кажется, это дуб. Или нет, скорее ясень...

— Ясень, ясень, — кивнул торговец, щурясь. — Играете?

— Когда-то играл. — Он взял руку Меи и вложил в нее свирель. — Давай. Попробуй.

— Я не... Я никогда не играла раньше.

— Все куда проще, чем кажется. Бери мундштук в рот, а вот это отверстие, дульце, не перекрывай губой. Три пальца сюда и три сюда. Набери воздуха и просто попробуй ду...

Резкий свист оглушил и Джона, и мгновенно скорчившегося и ругнувшегося продавца. Даже несколько стоящих неподалеку людей, обернулись, услышав трагичный визг сквозь громкую музыку, топот и разговоры. Мея покраснела.

— Это несомненно была прекрасная верхняя нота, но больше ее, пожалуйста, пока не исполняй, — засмеялся Джон.

— Вы покупать будете? А то всю трубочку мне заплюете, — хмуро бросил продавец.

— А сколько стоит?

— Пять серебряных тала.

— Вот это вы задрали! — Джон достал из мешочка монеты и положил на прилавок. — Три.

— Сами знаете, что свирель хорошая.

— А вы сами знаете, что покупали ее не дороже двух серебряных.

Торговец выдержал паузу, затем демонстративно громко выдохнул и забрал монеты.

— Благодарю, — улыбнулся Джон и, взяв Саломею под локоть, повел дальше.

Некоторое время они шли молча. Саломея опускала взгляд на свирель, потом косилась на Джона, и так несколько раз, пока он наконец не выдержал.

— Ну что такое?

— Ты чудной.

Она сказала это настолько искренне и без раздумий, что Джон рассмеялся.

— Сочту за комплимент. Ну что, куда пойдем, пока еще обряд не начался? Хочешь на музыкантов посмотреть? Потанцевать? Или поесть?

— Да! — закивала она, прижимая свирель к груди. — И поесть хочу. И потанцевать. И посмотреть. Но... и... — Она вдруг поджала губы, смущенно уводя взгляд, но тут же возвращая его. — И чтобы ты, Джон, мне на дудочке сыграл. Ты же умеешь, да? Покажешь, как надо?

— Прямо сейчас?

— Ну да! — улыбнулась она, а потом вновь опустила плечи, заговорив тише и будто стыдливо смявшись: — А что, нельзя?

— Да можно... просто тут повсюду музыканты играют. Можешь на них посмотреть. Вон тот очень даже хорош.

— Я хочу послушать, как играешь ты. — Она посмотрела прямо на него сквозь смущение и трепет, протягивая плотно сжатую в руках свирель, широко раскрыв глаза, от переизбытка чувств краснея и поджимая губы. — Ну пожа-а-алуйста...

— Ох... Я думал, что уже никогда на такое не куплюсь. Ладно уж, давай сюда.

Мея победно улыбнулась, чуть не запрыгав от счастья. Он забрал дудочку и покрутил ее. Сначала сыграл пару нот, чтобы размяться, а потом попытался вспомнить какой-нибудь незамысловатый мотив.

Весело запрыгали высокие нотки, заплелись ласковой игривой мелодией. Джон настолько ловко и умело переставлял пальцы, что казалось, будто инструмент всегда находился в его руках. Музыка была его стихией, мелодия — его продолжением, таким же необычным, как он сам. Мея топала ногой, пускай и не всегда попадая в ритм. Темные глаза, отражающие огни ярмарки, искрились и переливались всеми эмоциями, которые только смогли вместить: пылал восторг, светилось в них счастье, скромно билась в такт сердцебиению нежность. Задорная мелодия кружила голову. Очаровывала. Если бы Мея могла себе позволить, то завизжала бы от радости. Затанцевала бы. Но Джон вдруг закончил, и мелодия оборвалась так же быстро, как началась.

— Ну, как-то так, — опустил он свирель. — Это «Синий колокольчик». Он, вроде, немного по-другому игрался, но я уже подзабыл и...

Ее глаза сбили с мысли. Она смотрела на него с неподдельным интересом, вслушиваясь в каждое слово, запоминая и укладывая в стопочку куда-то рядом с сердцем. В ее взгляде жили скромная наивность и яркое ребячество, то затихая, то громко звеня.

— Давай лапу, — он взял ее за руку. — Пойдем.

— Куда? — Мея еще больше выпучила глаза и послушно шагнула за ним.

— Танцевать.

— Я не умею!

— Сейчас научишься.

— Джон!

Он повел ее в центр, ловко пробираясь сквозь толпу. Вокруг пели и кружились в ярких нарядах селяне, смеялись и танцевали, топая ногами, хлопали и перепрыгивали с места на место. Мея оцепенела и очень вопрошающе и пристально посмотрела на Джона, не зная, что ей нужно делать.

Вдруг мимо пронеслась длинной цепочкой куча людей. Последний из них, полноватый веселый мужчина, схватил Джона за руку и потащил их двоих за собой. Не успела Мея опомниться, как ее тут же взяла за вторую ладонь веснушчатая девчонка с красным платком, ту — кто-то еще, а потом хоровод замкнулся и пошел по кругу.

— Пой синица, улетай!

В дальний край, в милый край!

Мея рассматривала лица, совсем разные и переполненные эмоциями. Никогда она еще не видела таких людей, не знала, что они могут так дурачиться, радоваться и шутить. Что дыхание может быть таким легким и свободным, и что можно громко топать, а не красться мышью по темным коридорам. Не знала, что кто-то может держать ее за руку с такой теплотой, так бережно и мягко. И что можно улыбаться настолько долго, что начинали болеть щеки.

— Пой синица, засыпай!

Эту зиму отдыхай!

Как проснешься, прилетай,

Спи, синица, баю-бай!

Хоровод разгонялся. Ноги путались. От смеха перехватывало дыхание. Мея кричала вместе с остальными то, что удалось запомнить. Громко. Со всей силы. Ее голос сливался с другими и уносил с собой боль, горе и страх.

Колокольчики. Бубны. Звон и свист. Запели и завыли. И снова по кругу. Провожали синицу, кричали.

— Спи!

Кричали.

— Пой!

И Мея кричала вместе с ними.

Ни белого мрамора. Ни окон, за которыми черный лес, ни безумных псин. И нет его темных глаз. И нет...

— Засыпай, синица!

— Спи!

Танец закончился. Все в мгновение затихло. Мея не могла отдышаться и прийти в себя, будто оглушенная громкой песней и собственными чувствами. Джон увел ее с площади, пока их не завлекли в очередной, уже начинающий собираться хоровод, и предложил перекусить.

Таверны были полностью заняты, однако местные жители, переделавшие свои дома под временные трактиры, еще принимали, хоть и были забиты почти до отказа. Мея и Джон как раз и нашли такой теплый двухэтажный домик с низкими потолками. Им удалось занять место у самого входа и договориться с хозяином придержать для них две комнаты на ночь. Тот долго сопротивлялся и кривил рожу, бросая взгляды на кошелек Джона, и, только когда тот вытащил оттуда последние пару монет, согласился.

— Эх, обираете! — пожурил его Джон. — Смерти на вас нет.

Смерть озадаченно покосилась на свое Дитя, явно не понимая шутку.

— Да ну что ты! — почесал коротенькую бороду мужичок. — Как это ж я обираю! Я вас завтра обедом накормлю. Вы как попробуете, как Нанка моя готовит, так уж и на вас Смерти не хватит.

Смерть снова озадачилась.

— Ого! — засмеялся Джон. — Без оплаты накормите? Что-то не верится в такую щедрость.

— Как это ж без оплаты! У-у, чего удумал. Где ж вообще такую щедрость отыскать? В наше-то время, сынок! — улыбнулся он. — Ты рукастый, я погляжу, видно, пясти работу знают. Вот и поможешь мне сарай подбить, а я вам вкусный обед дам. Сарай совсем немного подбить надо. А то если не успею, то он зимой совсем того. Сковырнется.

— Ладно, что уж там, — кивнул Джон, уходя к столу. — Договорились!

Мея, слышавшая разговор сквозь остальную болтовню, встревоженно посмотрела на Джона. Тот как раз сел на табурет напротив нее и стянул с себя плащ. Было жарко. Ее щеки раскраснелись. Растрепавшиеся волосы прилипли к вспотевшей шее и вискам. Она сняла дубленку и снова уставилась на него виноватым взглядом.

— Ну и что такое? — спросил он, доставая бурдюк и делая глоток.

— У тебя же денег не осталось из-за меня, да? — пристыженно проронила она. — Я не подумала. Извини меня. Я совсем об этом не задумалась, когда ты...

— Бро-ось! — махнул он рукой. — Я тебе не говорил, но на самом деле, я — самый богатый человек во всей империи. Не хотел хвастаться, но я во много раз богаче самого императора. У меня огромные дворцы и замки, и еще кони. Целый табун! Ну а это я так, знаешь, для души бедствую.

— Да ну тебя, — усмехнулась она. — Дурак.

— Правда-правда, целые замки из золота, и кони из золота, и золото из золота. — Он убрал бурдюк, пододвигая к ней тарелку с кашей и хлебом. — Так что не думай об этом. Ешь.

— А ты что, голодать будешь?

— Мея, я же Дитя Смерти. Я не умру от голода. Мне вообще не нужно есть и спать.

— Но ты говорил, что все равно все чувствуешь. И голод, и усталость. И что, что это тебе не вредит? И что, что от этого не умрешь? — насупилась она. — Все равно же голодный. Значит, ешь.

— Ну ты и настырная, — хмыкнул он. — И слишком хорошо запоминаешь все, что я говорю...

Она самодовольно улыбнулась, отложила на вторую тарелку каши и подтолкнула к Джону. Разделила ровно наполовину, чтобы никому не было обидно. Правда, взяла себе кусочек хлеба помягче. Который без корочки.

За окном раздавались приглушенные звуки гулянья. По ногам дул освежающий ветерок из приоткрытой двери. Пахло пряностями и сидром. Теплая каша растекалась во рту, мешалась с мягким хлебушком и грела живот.

— А сколько тебе лет? — вдруг спросил Джон, разглядывая Мею, набравшую каши за обе щеки.

Он только сейчас задумался об этом. По виду она казалась довольно взрослой, но разговаривала словно ребенок. А смотря на ее светлую душу, Джону вообще казалось, будто Мея только родилась.

— Семнадцать было, — улыбнулась она. — Пятнадцатого ноября. Как и у Кана. Мы же с ним двойняшки.

— О! Двойняшки. Это весело. И как отпраздновали?

Она призадумалась. Отвела взгляд. Не нашла ничего лучше, чем просто пожать плечами в ответ, а затем взяла ложку и отправила в рот.

— А пебе скока леф? — спросила она, не прожевав.

— Ох... ну, лет триста где-то.

— Гбе-по? — Она возмущенно подняла брови, проглатывая кашу. — Надо точно посчитать! Что ж это ты свой возраст не знаешь. Это как-то неправильно. Вот когда ты родился?

— В триста сорок... шестом?.. Нет, седьмом. Триста сорок седьмом, после того, как Юдоль уснула. Это тогда получается, что мне...

— Постой! — Она ткнула в него ложкой. — Я сама посчитаю.

Мея скорчила крайне задумчивое выражение лица, испачканного в каше. Начала загибать пальцы на одной руке. Затем отложила ложку и начала сгибать на второй. Настолько сосредоточено, что Джон не смог этому не умилиться.

— Тебе триста тридцать семь! Ха! Всего-то на триста двадцать лет постарше меня. Подумаешь!

— И правда. Всего-то, — рассмеялся Джон. — Совсем немного, и ты меня догонишь.

— Джон! — вдруг придвинулась она, облокачиваясь на стол и чуть не залезая в плошку волосами. — Я тут вспомнила, что не сказала сразу, но... спасибо.

— Ну и что ты еще придумала?.. Лучше лицо вытри. — Он отодвинул тарелку от греха подальше и протянул ей тряпку.

— Просто поняла, что очень хочу тебя за все отблагодарить. Спасибо, — воодушевленно продолжила она. — Спасибо, что спас тогда от гончих. Ты так появился...

— Ладно тебе. Прекращай.

— Да ты понимаешь, что если бы не ты, я б ведь умерла, Джон! Я так рада, что ты случайно оказался там и...

— Хватит.

Его голос впервые прозвучал пугающе сухо. Мея замолчала, медленно отодвинулась и села обратно. Вдруг осознала, что совсем забылась. Джон не музыкант, не шут и не дурачок, а Дитя Смерти, который слишком хорошо играет любую другую роль, кроме собственной. Но Мее почему-то было наплевать, насколько страшная тьма будет разливаться в его словах и глазах, отворачиваться или пугаться она больше не собиралась. Пускай, и не понимала, почему он рассердился, но все равно смотрела прямо на него, доказывая и себе, и ему, что ей больше не страшно.

Джон одумался и тут же смягчился. Ему не нравилось это мельтешащее в груди чувство вины за то, что он хотел с ней сделать.

— Обряд вот-вот начнется. — Он встал, закидывая сумку на плечо. Голос вновь зазвучал весело, будто ничего не случилось. — Ну что, поспешим?

Мея кивнула. Поднялась и взяла его за руку, уверенно и крепко.

Праздник Синицы подходил к главному моменту ночи, ради которого все собрались. Люди на площади расступились и затихли в ожидании, смотря, как по главной дороге мимо домов и лавок, украшенных сухостоем и горящими факелами, везут огромный соломенный кокон. Женщины в нарядных платьях и меховых накидках перешептывались и смеялись, беря из плетеных корзинок подсолнечную шелуху и бросая ее в проезжающую телегу. Дети же, найдя занятие повеселее, швырялись ею друг в друга. Это позабавило Мею.

Джон тоже протянул ей корзинку с шелухой. Она несколько неуверенно посмотрела на него, а потом зачерпнула, сжала ладонь и почувствовала, как та впивается в кожу и щекочет. Телега подъезжала. Раздался стук бубнов. Еще совсем тихий, но с каждой секундой звучащий все громче.

— Ешь синица! Угощайся! — кричал народ.

— Ешь до полна живота!

— Засыпай!

Мея медленно обернулась к Джону, растягивая губы в не предвещающей ничего хорошего улыбке. Не успел он открыть рот, как прямо в лицо ему прилетела целая горсть.

— Саломе!.. Пф, — Джон аж словами подавился. И шелухой.

— Ешь, синица! — расхохоталась она, отбегая от него и показывая кончик языка.

— Мея! — Побежал он за ней.

Громко свистнула дудка. Музыка зазвучала быстрее, люди что-то закричали. Мея на бегу зачерпнула еще шелухи у какой-то женщины и снова бросила в Джона. Тот почти увернулся.

— Саломея!

Барабаны. Свист. Она выскочила на дорогу, прямо перед ехавшей телегой. Джон вынырнул за ней и резко схватил за руку, утаскивая обратно в толпу. Мея захохотала. Посмотрела на него задиристо и с озорством.

— Догнал, — он крепко взял ее за руку, переводя дыхание. — Не убегай больше... пожалуйста. Лучше смотри, иначе все пропустишь.

Телега остановилась. Голоса вокруг затихли. Музыка тоже.

— Хо! — крикнула толпа.

Мея обернулась.

— Хэй!

Дудка вновь засвистела. Солома вдруг зашевелилась. Мея вздрогнула и от удивления распахнула глаза.

— Это синица, — пояснил Джон, наклоняясь к ее уху. — Весь день перед праздником, как всходит солнце и до ночи, она прячется от глаз людей, а потом...

Из кокона вдруг выглянула рука, схватила кусок соломы и кинула в сторону. Затем еще и еще. За дудочкой вновь застучали барабаны. Заиграла лютня. Саломея подалась вперед, чтобы не упустить ни мгновения.

— А потом синица является жителям и...

Синица выскочила наружу, разбрасываясь соломой во все стороны и спрыгивая с телеги. Длинная юбка с разноцветными лентами и деревянная маска с клювом — это была худенькая и юркая девчушка, которая тут же затанцевала и закрутилась, забавно приседая. Она не была похожа на то, что представляла в детстве Саломея, но сейчас, во время обряда, она и правда выглядела как сказочное существо.

— Синица исполняет последний танец, обещая вернуться, как только появится из-под снега первая трава.

Из толпы с визгами выбежали еще несколько девчонок в похожих нарядах с разукрашенными лицами и закружились вокруг громко запевшей синицы, поднимая руки вверх и разводя в стороны. Синица даже не столько пела, сколько завораживающе голосила, иногда резко прерываясь, а иногда затягивая высокую дрожащую ноту.

— Хэй! — крикнули ей из толпы, бросая солому.

Она сцепила руки в замок и завертелась. Ленты и юбки слились в размытые цветные полосы в полете. Люди пританцовывали в такт.

— Хо!

Синица наконец остановилась в самом центре, а потом начала бегать по кругу, подпрыгивая и хлопая в ладоши. Девочки с разукрашенными лицами схватили факелы и побежали вокруг нее в противоположную сторону, покрикивая и улюлюкая. Они так разогнались, что Мея больше не могла за ними уследить, только почувствовала, как от переполнявших эмоций, жара в груди и восторга опустело в голове. Вместо обычных мыслей ее наполнили пестрые силуэты и пламя в ночи, и серые, как потертое серебро, глаза. Его глаза.

— Я так... — Мея развернулась, приподнимаясь на носочках и хватая Джона за щеки обеими ладонями. Она чуть не упала, но он вовремя поймал ее за плечи. — Я так рада! Так рада, что мы встретились в ту ночь! Как бы ты ни сердился на меня, я не боюсь тебя, Джон! Я...

Все звуки, запахи и крики слились. Яркими пятнами, силуэтами, темными, красными, позади нее, ее светлого лица, все застыло. Джон чувствовал, как впервые за сотни лет сжалось сердце.

Синица крикнула последний раз, сняла маску и тут же закрыла лицо руками. Девчонки подхватили ее, унесли к телеге и уложили в солому. Набросали на нее ветви, листья, словно пряча от холода долгой зимы.

— Спи, синица! — кричала толпа. — Засыпай!

— Тихого сна... — Мея счастливо смотрела на Джона, чувствуя, как слезятся глаза.

— Засыпай крепким сном, — прошептал Джон, гладя ее по плечу. — Спи спокойно, синица...

И праздник закончился. А за ним кончалась и ночь.

В маленькой комнатке таверны на втором этаже было темно, горели свечи, и пахло медом. Мея сидела на кровати в ночной рубашке, рассматривая в руках ясеневую свирель, и то закручивала, то развязывала на пальце синюю веревочку. Волосы ее были распущены, а на щеках разлился розоватый румянец после купания. Джон, растерев мазь на ее лодыжке, теперь перевязывал ногу чистой тканью.

— Будешь еще так бегать, нога не заживет. — Он поднял на нее наигранно устрашающий взгляд. — Придется отрезать.

— Да ну тебя.

Мея улыбнулась. Она смотрела вниз, чувствуя, как веревочка свирели все сильнее впивается в кожу, заставляя мизинец краснеть.

— Джон.

— М?

— Та душа... — начала она сдавленно и еще быстрее закрутила веревочку от волнения, пережимая палец. — Которую ты мне показывал, когда мы ехали... Чья она?

Повисла тишина. Он заправил бинт, а потом поднялся, садясь на кровать рядом с ней.

— Моя.

Она подняла на него удивленный взгляд. Джон еще некоторое время оставался серьезным, а потом, не выдержав, довольно рассмеялся. Поняв, что снова повелась на очередную глупость, она нахмурилась.

— Дурак ты, — скуксилась Мея. — А я все равно тебе не поверила, если что!

— Конечно-конечно, — важно закивал он.

— Правда не поверила! Если бы это была твоя душа, она явно была бы черствой. А эта слишком красивая, чтобы быть твоей.

Джон улыбнулся.

— И вообще, — скрестила она руки на груди, — я даже сомневаюсь, что у тебя была душа. У таких плутоватых людей ее быть не может.

— Это я плутоватый? — Он поднялся, забрал сумку с комода и поправил плащ. — Да я святой человек. Каждый день молюсь Смерти. Еще немного, и я стал бы Первосвященником.

Смерть бросила на него укоризненный взгляд. Она никогда не хотела от своего Дитя многого, но даже это он зачастую не выполнял, поступая по-своему. И уж тем более он никогда не молился Ей, даже когда был человеком.

— Ну простите, — закатила Мея глаза.

— Прощаю! Но только на этот раз, юная леди, — он театрально поклонился ей и направился к двери. — Спокойной ночи.

Внезапно все внутри нее будто опустилось. Одна. Она оставалась одна, как тогда, на озере, когда открыла глаза в воде. Беспокойные руки замерли.

— Ты уходишь?

Он остановился на пороге.

— Конечно. Тут же всего одна маленькая кровать, а спать на полу, когда есть шанс понежиться в кровати, — уж простите, но что-то не желается.

— Я не хочу, чтобы ты уходил. — Она прижала свирель к груди.

— Все хорошо, Саломея, ни гончие, ни кто-либо другой тебя не тронет. Я буду рядом. А теперь спи, иначе не всех клопов в матрасе успеешь накормить.

Он ушел, погасив свечи и еще раз пожелав приятных снов. Мея, оставшись в темноте, еще долгое время не закрывала глаз и не выпускала из рук свирель. Так и заснула, сжимая ее у груди.

***

Узкая тропинка вела в гору, петляя у реки, спускаясь с пригорков, иногда стираясь, заваленная листьями и камнями, иногда расширяясь и становясь ровнее. Небо, уже ночное, цвета темного индиго с зеленоватыми облаками, нависало над верхушками елей. Они шумели и покачивались, тяготели грузными лапами к земле, сталкивались друг с другом под порывами ветра и сдавливали своим весом сухие тонкие березы и осины. Птицы почти не пели. Лес совсем омертвел, и только река прерывала его молчание, черная, ледяная и шумная.

У Анам мерзли кончики пальцев. Она прятала их в широких рукавах, сжимая кулаки, и бросала обеспокоенные взгляды на Меалада, привычно мрачного и сурового, на пугливо озиравшуюся Магду и на Кана. Острые черты, темные глаза и постоянно изучающий взгляд, Анам все еще не могла привыкнуть к его лицу. Первой мыслью, промелькнувшей в голове, когда она встретила его, было: опасайся. И она была бы рада держаться подальше, но было в нем что-то еще, из-за чего на ее лице то и дело мелькала улыбка, из-за чего она вновь и вновь заговаривала с ним о всяких глупостях, и что притягивало взгляд к исхудалому точеному лицу.

— Далеко еще? — спросил он.

— Нет. Вон за теми деревьями. — Анам отвела глаза. — Там опушка, а на ней старый домик и пихта.

Магда бледнела с каждым шагом, становясь все более неслышимой и невидимой. Она даже не шла, а кралась, как тень, за спиной Меалада, совсем незаметная и готовая окончательно исчезнуть в нужный момент.

Выходить сразу на поляну они не стали и остановились подальше, бесшумно выглядывая из-за деревьев. На ней стоял брошенный домик с покосившейся пихтой, ободранной и мотающейся на ветру. Возле дома, у маленького костра, сидели три фигуры и тихо о чем-то разговаривали, не выпуская из рук вилы. Первый из них, с покатой спиной, был уже старый; второй, с бородой, сидел неподвижно; а третий, с густыми усами, нервно притоптывал ногой. На бревнышке рядом белым пятнышком виднелась Марта. Она не двигалась и просто смотрела вниз, укрытая чьей-то дубленкой. Маленькая пойманная мышка.

— Они даже не связали ее, — шепнула Магда, прячась за ветви. — Может, они не хотят ничего плохого, и мы что-то не так поняли?..

— Это же ребенок. Тем более, это Марта, — нахмурилась Анам. — Зачем ее связывать? Что она им сделает?

Кан не обращал на этот разговор внимания, только пристально следил за фигурами и их яркими закручивающимися тенями. Меалад, стоявший все это время молча, вдруг решительно сжал кулаки и пошел вперед. Анам встрепенулась. Тут же перекрыла путь, едва успев его остановить. Уже подумала, что их заметили, но шорох заглушила бурлящая рядом река.

— Погоди, ты хоть подумал, что им скажешь?

— Скажу, что мы уйдем из деревни. — Меалад отвечал спокойно, но глаза его, стеклянные и водянистые, неотрывно и зловеще смотрели на незнакомцев.

— Уйдете? Но куда?

— Куда угодно, Анам. Только чтобы ей было хорошо.

— Я поняла. Да, — кивнула она. — Это хорошая идея. Тогда просто поговорим спокойно и все.

Анам опустила руки, пропуская его. Он пошел. Сердечко ее екнуло. Она хотела шагнуть за ним, но Кан придержал ее за предплечье.

— Что такое?

— Пока подождем тут.

Его идея показалась разумной. Возможно, если все они выйдут сразу, то сделают только хуже. Она осталась. Смотрела из-за толстых ветвей, как идет Меалад, и как растягивается за ним по выцветшей траве длинная тень.

Что-то было не так. Что-то в ее груди неприятно ползало, обвивало легкие и сжималось в желудке, что-то, отчего тело покрывалось холодным и мерзким потом. Долго думать не пришлось. Уже через мгновение она поняла, почему ей стало не по себе. Дело было в голосе, которым только что ответил ей Кан. Хищном. И в его взгляде, следящем за движущимися фигурками. Он казался нечеловеческим и совсем не похожим на прежний.

— Кан?..

Один из мужчин, бородатый, наконец заметил идущего к ним Меалада и кивнул на него товарищам. Те встали, сжимая вилы, но с места не двинулись.

— Смотри-к чего, — шикнул бородач. — Приперся, проклятый.

Меалад остановился недалеко от них и взглянул на Марту. Она не поднимала взгляда, смотрела на ботинки отца, на то, как продавливают их подошвы сырую землю и траву, как летают перед ними маленькие искорки костра и исчезают во тьме. Становилось совсем холодно. Мороз румянил щеки на фарфоровом личике.

— Небось, дочку свою сожрать хочет, вот и приперся, — нахмурился дедок, тыкая в его сторону острыми вилами, темными на фоне багряного костра. — Ась? Сожрать хотел, да? Пожрать пришел, нелюдь?

— Нет, — голос Меалада очерствел еще больше. — Хочу забрать ее и уйти из деревни. И больше вы нас не увидите.

Мужики переглянулись, о чем-то договариваясь взглядами.

— А ты в другу деревню-та припрешься, а тама как обезумишь и сожрешь всех. И шо тогда? — Бородач был серьезен. — И Марту погрызешь, паскуда.

— Не ваша это забота, — зло бросил Меалад, начиная терять терпение. — Не ваше дело.

— Эт как не наше! — возмутился старик. — Мы все Рурку-та помним, хорошая девка была, а ты ж ее погубил, сам помер, да еще и Марту теперь мучашь да сожрать хочешь! Эээ, скотина ты эдакий!

— Прокля-ятый! — плюнул бородатый.

— Тварина!

— Да не обезумевшая я душа! — рыкнул Меалад. — И не хочу ее жрать. Думаете, я ее у вас забрать не смогу?! Вам ее оставлю?! Да вы сами сволочи! Рурку не я погубил и Марту не обижу. Пшли вы нахер!

Марта вдруг вскинула изумленный взгляд. Она никогда не видела, чтобы отец так кричал, и чтоб лицо его так сильно искажалось. И это не испугало ее, скорее наоборот, она наконец начала верить, что он вернулся к ней, не оставил ее тут, одну, и что душа его и правда упала на землю. Он живой. Он тут. Он рядом.

— Папа, — шмыгнула она носом.

— Не лезь-ка, милая. — Усатый встал перед ней, закрывая спиной. — Не смотри лучше.

Старик подтянул к себе вилы.

— Ну и шо ты?! Все сказал? — зло крикнул бородач. — С голыми руками на нас кинешься, окаянный?!

Меалад молча пошел вперед, и троица тут же отшагнула, в страхе приподнимая вилы. Старик, чуть не запнулся о бревно. Руки бородача задрожали. Усатый стиснул посильнее древко. Меалад сделал еще один шаг.

Клац. Под листвой лежал капкан. Металлические зубья резко впились в ногу Меалада. Марта дернулась. Он пошатнулся, отступая в другую сторону, но... Клац! Второй капкан. Хрустнула кость, из глубоких ран захлестала кровь. Он не мог двинуться. Марта вскрикнула.

— Сейчас! — рявкнул старик.

Двое остальных бросились, протыкая Меалада вилами в оба бока. Надавили сильнее, пробивая и органы, и легкие. Кровь потекла рекой.

— Папа!! — взвизгнула Марта, кидаясь, путаясь, спотыкаясь и тяня руки. — Папочка!

Мужчина хватанул ее за плащ, дергая назад. Обхватил всю, чтобы не угодила в другие капканы. Она попыталась вырваться, задергалась и впилась ногтями в его толстое плечо.

Магда поняла, что нужно бежать, как только увидела, что Меалада ранили, а взгляд Кана наполнился жутью. Обычно им и смотрел Хозяин на бедолаг, которым приказывал идти к гончим на съедение. Она тихо шагнула назад и взволнованно прижала к себе сумку. Понадеялась на шумную реку, что заглушит шелест, и на кровь, что заворожит Кана, однако...

— Куда ты? — послышался вдруг его голос.

Магда замерла. Внутри все резко смялось. Это конец. Она вдруг осознала, что ничего не сможет сделать, но отчаянно попыталась рвануть назад.

— Стой, — приказал он. — Пойдем со мной.

— Нет, — обронила она, поворачиваясь против своей воли и ступая к нему. — Нет... нет, — шептала она искривленным ртом, приближаясь. Тени ее жались в самом уголке. — Кан...

— Помолчи, — продолжил он, отодвигая ветви и выходя на поляну. — Пойдем.

Анам не верила своим глаза, хоть и отчетливо чувствовала Силу, разлившуюся по воздуху и земле. Она сразу поняла, что это за Сила, хоть и впервые столкнулась с ней.

Мужчины, завидев вышедших из леса Кана и Магду, напряглись. Усатый сразу заткнул Марте рот, еще сильнее прижимая к себе.

— Пшли отсюда! Не видите, тут обезумевшая душа! — завопил старик, с силой удерживая вилы, чтобы Меалад не мог их вытащить. — Пшли!

Кан остановился. Магда встала за ним, беззвучно плача. Все трое мужчин почувствовали что-то странное. Что-то совершенно ужасающее. Кан смотрел на их тени, не моргая, широко раскрыв глаза и не шевелясь. Охотники вдруг стали жертвами и больше уже себе не принадлежали.

Тени. Их тени мелькали в хрупких грудных клетках. Совсем маленькие они вихрились в красивом быстром танце, и ему так нравилось, как они дрожали и пытались смяться от испуга. Разум охватывало пламя удовольствия от стекающего жара по губам.

Крошечные тени так покорно слушались, подчинялись и просили овладеть ими. Все мысли сгорали до пепла в божественной неге, в своем естестве. Утолить эту жажду. Не слышать своих слов, но произносить их. Смотреть только на них. Только на тени. Тени.

Сладострастие. Медом текло внутри, как кровь, льющаяся на серую землю. Крики, тягучие, как патока. Полымя и крики.

Пусть тени жмутся.

— Кан!

Крик, но уже совсем другой. Он прозвучал сквозь слезы и боль. Такой рассерженный.

— Кан!

Он звучал у самого уха. Какой-то знакомый.

— Чудь!

Хлопок. Резкий. По обеим щекам. Она взяла его лицо, поднимая и заставляя взглянуть на себя.

Васильковые глаза. Красивые и забавные с мило закрученными вверх пушистыми ресницами. Красноватые и бликующие от слез.

Анам. Она дрожала. Опустила руки, хватаясь за его плащ и прислонившись лбом к груди. Она все еще не верила, что у нее получилось это остановить. Сама не поняла, почему мгновение назад рванула через поляну, не слушая ни его голоса, ни криков, не смотря, как люди протыкают себе ноги вилами, как они корчатся и стонут. Анам сделала выбор еще до того, как успела бы подумать, и сейчас стояла возле него, чувствуя, как бешено бьется сердце.

— Прекрати, — зашептала она. — Все закончилось. Хватит уже... остановись. — Она подняла сердитый взгляд.

Кан смотрел на мужчин позади нее. Дыры в ногах, лица в слезах, и руки в крови, черной из-за темени. Они были еще живы. Позади рдел костер и шумела река. В воздухе вместе с запахом крови мельтешили мелкие снежинки, белые мухи, еще совсем быстрые и редкие.

Кан не мог понять, как из его рук только что вылетели вожжи, и все покатилось со склона в бездну, в хаос. Как Сила выдернула их? Да так просто. Он лишь на миг не управлял собой и сотворил такое. Стало так страшно.

— Кан! — вновь позвала его Анам. — Ты меня вообще слышишь?

— Да. Я... — наконец ответил он. — Я... не. Не...

— Все закончилось. Не делай так больше. Не делай так, хорошо?

Магда сидела на земле. Меалад успокаивал рыдающую Марту, последние его раны заживали прямо на глазах. Девочка дергалась, жадно глотая воздух, икая и давясь слюнями.

— Ну чего ты, милая? — гудел Меалад, гладя ее по голове. — Ну чего ты... расстроилась, испугалась. Я рядом. Целый и здоровый. И ты не плачь. Разве ж тебя кто теперь обидит?

Анам отошла от Кана, опускаясь к раненым мужчинам и старику. Дрожащими руками она стянула с себя плащ и начала рвать его на лоскуты, чтобы перевязать раны. Она злилась. Не могла поверить, что все обернулось вот так. Тени ее недовольно закручивались.

— Видишь, уже все хорошо, — продолжал Меалад. — Сейчас соберем вещи и уйдем. Куда ты только захочешь.

Марта взглянула на отца, и улыбка, только что появившаяся на ее лице, тут же съехала уголками губ вниз вместе с ручейками слезами. Она закивала, утыкаясь светлой макушкой в его грудь. Меалад мягко подергал ее за ушко и поднял взгляд на Кана.

— Спасибо, — вдруг сказал он ему, кланяясь головой. — За то, что помог нам, Хозяин.

Кан вздрогнул. Взгляд его, все еще потерянный, метнулся к охотнику.

— Я не Хозяин, — пробормотал он. — Я не... Хозяин. Нет, я...

— Решите эти вопросы позже, — встряла Анам, понимая, что надо отвлечь чем-то Кана, пока его снова не унесло. — Помоги мне с тряпками.

Он непонимающе взглянул на нее.

— Поможешь порвать их на бинты? — повторила Анам, видя на его лице полное замешательство. — Мы можем спасти их, пока раны совсем свежие. Кан... Смерть тебя дери. — Она нервно вздохнула. — Ладно. Я сама займусь этим, а ты помоги Магде. У меня в сумке есть корень, он успокаивает и...

Она услышала шаги позади и обернулась, натыкаясь взглядом на приближающийся силуэт. По спине пробежал холодок.

Незнакомец шел неспешно, будто прогуливаясь. Он был не слишком высок, довольно молод, с рыжевато-каштановыми волосами и васильковыми глазами. Он шел среди рассветной мороси, сквозь мельтешащие снежинки, слегка покачивая белоснежным серпом в руке. Шел по серой траве и по траве залитой кровью, а за ним, у черного горизонта, начинало светлеть кобальтовое небо.

— Вот это тут у вас... Я то ли рано, то ли поздно. — Он вежливо улыбнулся, но голос его был настолько учтивым, что становился неправильным.

Он следил взглядом за скользящим в руке серпом, кончиком цепляющим иссохшую траву, а потом поднял его на Анам.

Она вскочила и испуганно шагнула назад, чувствуя, как что-то внутри нее оборвалось. Где-то рядом, среди непроглядного марева, следила за ними Смерть. Она часто ходила рядом с ним.

— Кан, надо уходить, — не своим голосом прошептала Анам, хватая его за руку.

Незнакомец остановился, вцепляясь в парочку немигающим взглядом и вежливо дожидаясь, когда они закончат разговор. Он не спешил. Смерть тоже. Им некуда было спешить.

— Кан, послушай меня, я тебя прошу.

— Кан, послушай ее. — От улыбки незнакомца веяло холодом. — Невежливо игнорировать такую красивую девочку. — Он перевел взгляд на нее: — Здравствуй! Как твои дела, Анам?

— Кан! — взвизгнула она, дергая его за руку. — Пошли! Пошли отсюда! Прошу.

— Я тебя чем-то расстроил, Анам? — поинтересовался незнакомец. — Извини меня. Я же не знал, что что-то не так. Как я должен был об этом догадаться?

Анам затрясло. Кан не понимал, что происходит, но все это ему не нравилось. В незнакомце не было ни теней, как у обычного человека, ни пустоты, как у Меалада, лишь комкалась бездонная тьма, липкая, болотная и заставляющая кровь в жилах стыть.

— Уходи отсюда, — приказал ему Кан, даже не заметив, как предательски дрогнул голос.

Незнакомец поглядел на него, а потом внезапно рассмеялся, не размыкая тонких губ. Беззаботно и как-то даже по-дружески. Вот только смех этот пропитался чем-то гибельным, жутким и искаженным.

— Прости, прости, — махнул незнакомец рукой. — Ты так внезапно это ляпнул, что я, честно, даже удивился. Не нашелся, что ответить.

Кан разозлился.

— Встаньте, — приказал он раненым мужчинам. — И уберите его отсюда.

Старик, кашляющий бурой слюной, хрипящий при каждом вздохе, медленно поднялся с земли. За ним встал бородач, тут же упал, но снова поднялся на проткнутые насквозь вилами ноги. Третий встал за ними, не произнося и звука. Они пошли вперед, сопя и трясясь. Шли, поднимая вилы и направляя острия на незнакомца.

Сверкнул серп. Полетели на землю головы, скошенные, как пшеница, с глухим стуком ударяясь о землю. Брызнула во все стороны кровь. Тела их упали рядом. Марта громко вскрикнула, и взгляд незнакомца, вдруг полностью почерневший, метнулся к ней, а потом остановился на Меаладе.

— О, упавшая душа. Как я только сразу не заметил, — улыбнулся он. — Это из-за тебя Анам так напугалась?

Меалад поднялся, закрывая телом дочь. Незнакомец, весь в алых брызгах, уже мало напоминающий человека, медленно пошел к нему. В глаза его плескалась трупная мгла.

— Нет. Не надо, постой. Я тут дочери нужен. Прошу.

— Да-да, — закивал незнакомец. — Хорошо.

Он занес серп и резко взмахнул им. Меалад бросился в бок, и вместо головы лезвие отсекло ему руку. Он зашипел и откинул Марту. Ладонь шмякнулась на землю, прямо у костра, заливая его и все вокруг кровью.

— Папочка!! Папа!

Незнакомец взглянул на Марту.

— Стой! — крикнул Кан, бросаясь вперед.

Анам вцепилась в него и дернула назад.

— Не надо, Кан! Не подходи к нему! Это Дитя Смерти!

Кан выдернул руку и рванул к ним. Он сможет. Успеет. Как-нибудь, но остановит его.

Клац. Это захлопнулся капкан. Из глаз посыпались искры, и мир потемнел. Кан громко вскрикнул, чувствуя, как капкан сплющил ногу, впиваясь остриями и ломая кость. Брызнули слезы. Он глотнул воздух, зажмурился и опустился на землю, ничего не видя и слыша только громкий писк.

Когда Кан распахнул глаза, он увидел, как с шеи Меалада на засыпанную снегом сизую землю падает голова. Массивное тело рухнуло следом. И ничего уже не отрастало обратно. Меалад был мертв. Марта отчаянно взвизгнула, высоким криком разрезая воздух, и бросилась к телу отца, прямо в кровь, к закатившейся под бревно голове.

Дитя Смерти занесло над ней серп.

— Нет! — дернулся Кан.

Из-за рывка зубья капкана резанули по мышцам, скобля по кости. Он вновь упал. Согнулся и закашлял. Очередной приступ боли обжег разум, ладони впились в леденящую землю с колкой травой, а дыхание сперло. Темный силуэт Дитя расплылся перед глазами среди проносившихся снежинок.

— Стой! — заорал Кан. — Стой, блядь!

Дитя рассекло ее шею. Маленькое тельце упало рядом с папиным. Пальчики напоследок дернулись, а потом окончательно замерли. Светлые локоны Марты плавали в крови, а над ней молчаливо склонялась темная пихта.

Дитя шагнуло к Кану.

По его венам и капиллярам струился густой мрак, вытекал из глаз, растворяясь в студеном воздухе дымкой. Перед самым лицом Кана блеснул серп, что казался белее и облаков, и жемчуга, и инея, и самой светлой морской пены. Он почувствовал взгляд Смерти на затылке. Ее дыхание у самого уха.

— Стой! — подбежала Анам, цепляясь в руку с серпом и останавливая Дитя. — Не трожь его! Умоляю!

Дитя удивленно приоткрыло глаза.

— Не трогать? — вежливо спросил он. — Ты не хочешь, чтобы я его трогал?

— Да, да! Я тебя умоляю.

— Умоляю... Ну что за слова, Анам? — Охватившая его темнота вдруг исчезла, возвращая васильковые глаза, легкий румянец и ту самую улыбку, мертвую и пустую. — Просто сказала бы сразу, что не надо, и все. А то что-то выдумала тут. «Умоляю»...

Анам тошнило от жути. Она не могла заставить себя двинуться.

— А вон та чего? — кивнул он на Магду. — Ту надо убить?

— Нет! Не надо...

— Да хорошо. Не надо так не надо. Я же просто предлагаю, — улыбнулся он, погладив ее по волосам и растрепав их. — Такая умница ты. Выросла так.

— Спасибо, — голос ее совсем осип.

Она пошатнулась на подгибающихся ногах, шагнула вбок, чтобы не упасть, и вдруг услышала, как залитая кровью земля под ней чавкнула, засасывая обувь. Кожа ее словно покрылась рябью.

— Не трогай ее... — просипел Кан, сжимая кулаки и пытаясь подняться. — Убери свои блядские руки.

Анам бросила испуганный взгляд на Кана, а затем на Дитя. Ее всю перекосило и еще сильнее затрясло.

— Нет! Он... Не убивай его. Мы сейчас уйдем. Он просто... он не хотел тебе такого говорить. Он не в себе, просто ранен...

— Анам, — мягко начало Дитя. — С кем ты общаешься вообще?

— Он больше не будет так говорить. Я клянусь. Я умоляю.

— Да ну! Заладила тут с этим «умоляю»... — улыбнулся он. — Я же не ругаюсь. Общайся с кем хочешь. Все понимаю.

Он опустился. Зацепил краем лезвия капкан и с легкостью перерезал его, словно лист бумаги. Кан еле дышал. Весь мир перед глазами подернулся вьющейся дымкой.

— Вот, видишь. Я хорошо сделал? — спросило Дитя.

Анам опустилась возле Кана, бессильно плача и кивая.

— Приложишь там травку какую-нибудь свою, и нормально будет.

Она продолжала кивать.

— А ты не хочешь, кстати, со мной пойти?

Она мотнула головой.

— Понял. Хорошо. Раз не хочется, то ладно. Может, тебе что-то нужно?

Анам еще быстрее замотала головой. Он хмыкнул и отошел, подбрасывая серп в воздух и растворяя его.

— Что-то ты не особо разговорчивая. — Он провел ладонью по щеке, размазывая кровь. — Что ж, потом еще тогда свидимся, поболтаем. Сколько я тебя не видел, лет пятьдесят? Сто?

— Три года, — шепнула она.

— А-а!.. Три всего. Ну, это... что это? Ни о чем. Мне казалось, мы с тобой давно не виделись. Видимо, я просто соскучился так, — засмеялся он. — А ты по мне не соскучилась?

Она молчала. Дитя нахмурился, но улыбки не убрал.

— Ой, ну и обижайся, — махнул он рукой, разворачиваясь и отходя от нее. — Я-то что? Я тебя искал, помог вон, капкан этому разрезал. Столько старался, а ты... Ладно, потом поговорим. Когда у тебя настроение будет.

Он пошел, обходя отрезанные головы, недвижимые тела и вытирая окровавленные руки о темные штаны. Так же неспешно и медленно, вслушиваясь в голоса первых проснувшихся птичек.

Над горизонтом разливалось рассветное солнце, янтарем окутывая верхушки высоких елей. Дул зимний ветер, подбрасывал колкие снежинки, мотал ветви и подгибал тонкие осинки. Покрывались белой пеленой и мертвецы, и ломкая трава, прелая листва, и таял в бордовых лужах первый снег.

Он ушел. Анам вздрогнула и со всхлипом стиснула зубы. Схватилась за ослабевшую ладонь Кана и зарыдала, вздрагивая и сгибаясь при каждом рваном вздохе.

— Анам, — шепнул Кан, смотря, как подбрасывает ветер ее короткие локоны.

Она замотала головой, закусывая губы, лишь бы сдержать крик.

— Этот... а-ах... надо было уходить, — просипел он, поднимаясь на локтях.

— Кан!

— Я...

— Да куда ты встаешь-то?! — Она вытерла слезы и сопли рукавом, тут же шмыгая и придерживая его, чтобы Кан не свалился.

— Надо было уходить, как ты сразу сказала. — Он присел, шипя от боли и дрожащими пальцами впиваясь в землю. И тело, и разум будто выжигало. — Помо... помоги... вытащить.

— Нельзя. Ты... насоветуешь мне тут сейчас! Сначала надо жгут наложить и тогда... Да не двигайся ты! Подожди!

— Блядь... — не выдержал он, запрокидывая голову и жмурясь.

— Не двигайся. Кровью же истечешь, чудь. Потерпи. — Анам, обернулась: — Магда! Ремень! Отрежь от сумки ремень.

Та не отозвалась.

— Да помоги ты!

Магда подняла взгляд, стараясь не смотреть на разбросанные по всей поляне головы. Помедлила. Затем трясущимися руками подтянула сумку и начала в ней рыскать. Все валилось из рук, но она все же достала нож, криво резанула ремешок, поднялась, оттолкнувшись рукой от земли и спешно подошла на ослабевших ногах. Опустилась рядом, прямо в кровь, роняя ремешок и закрывая ладонью рот.

Анам подхватила его и уверенными движениями обхватила ногу. Выдохнула и с силой затянула. Кан застонал. Резко откинулся назад, ударяясь головой о землю.

— Дыши! — обронила Анам, пытаясь вытащить из ноги застрявшие дуги. — Я уже один раз лечила такую рану. Ну, не от такого большого капкана, но... все хорошо. Дыши.

— Я знаю, что все, блядь, не хорошо, — процедил он.

— А я сказала, что хорошо! — рявкнула она, наконец вытаскивая железки. — Все! Все! — Анам уверенно схватила его за руку. — Я вытащила. Успокойся. Тебя же по кусочкам уже собирали один раз, и ничего. И это тоже пройдет. Ты же Аонарх, ты сильный. Или забыл уже?

— Д-да... Аонарх.

— Вот и хорошо. — Анам придвинулась ближе, прижимая к своей груди его окровавленную ладонь и ловя гаснущий взгляд.

Кан слишком слабо сжимал ее руку в ответ. Анам понимала, что он потерял много крови, а учитывая, что прошлые раны еще не зажили, ожидать чего-то хорошего казалось глупостью. Разум охватывала паника, но Анам останавливала ее. Все, что могла, она уже сделала, а остальное зависело только от Кана.

И будь он хоть трижды Аонархом, он все равно такой же маленький, глупый и беспомощный ребенок в сравнении с той силой, что только что пронеслась мимо них. С той силой, с которой приходилось жить Анам многие годы.

— Все хорошо, чудь, — горько улыбнулась она, поглаживая Кана по волосам и отодвигая со лба прилипшие темные локоны. — Все хорошо.