Юдоль и Смерть

Библиотека Марбха занимала львиную долю главного собора и простиралась несколько этажей до самого верхнего, круглого, с большими окнами, через которые даже в пасмурный день бил яркий свет. Темные шкафы стояли боком к стенам и направлялись к центру. Полы, выложенные из бело-коричневых плит, соединялись в мелком узоре из ромбов, а расписной потолок тянулся так высоко, что никто не мог разглядеть на фресках лиц.

Последние дни Карай почти безвылазно провел тут, проверяя книги, оставшиеся от Последователей Юдоли. Некоторые из рукописей ему поначалу отказывались давать, но он не был бы собой, если не смог бы увлечь словами, заворожить улыбкой и заполучить их. Лис в овечьей шкуре. Не иначе. Вот только он отлично понимал, что если овцы узнают, что одна из них была лисой, они тут же снимут собственные шкуры, и под ними окажутся разъяренные волки.

«Нефритовый кинжал. Кровь. Смерть великодушна», — вновь поймал он образ мыслей проходящего мимо Служителя. Карай уже давно привык к разным чужим размышлениям, но эти казались ему странноватыми. Он видел тело, лезвие и много пустых могил, «сегодня нужно выкопать еще». Карай нахмурился. Он не в первый раз улавливал мысли Служителей о каком-то кладбище.

Карай старался не привлекать к себе лишнее внимание, и только гнал от себя мысли о скорой смерти Лерия и пытался найти такой желанный ответ. Но тщетно. С каждым днем, с каждой перевернутой страницей он убеждался в этом лишь сильнее.

Единственное, что можно было сделать, чтобы избежать предреченного события, это обрезать нить до него. То есть умереть раньше.

Это окончательно вымотало Карая. Он злился. Особенно, когда узнал, что нужная книга существует, но находится не в этой библиотеке и даже не в Марбхе. Заведующий подсказал ему, что Второсвященник Борэл, управляющий восточным храмом, может знать, где она. Но как попасть к нему, Карай понятия не имел.

Он долго бродил по коридорам, улавливая образы и вслушиваясь в обрывки фраз. Спустя время дорога вывела его в восточную часть, состоявшую из пары храмов и еще десятка различных зданий. Здесь занимались отчетностью, вели расчеты, хранили данные о тратах, посетителях и работниках. И если там, где молились горожане, было тихо, то это место напоминало пчелиный улей. Все шуршали бумагами, топтались и шептались, и эти звуки сливались в монотонный шум. Однако Карай ловко переплывал с одних мыслей в другие, выискивая нужные слова, будто пропуская их через мелкое сито.

Борэл. Это важное имя наконец промелькнуло в чьей-то голове.

Это был рыжий паренек, несущий большую стопку бумаг через длинный зал. Совсем тощий и невысокий, аккуратно одетый, с прямой спиной и пылающий энтузиазмом, так свойственным новичкам.

Карай, все еще следуя за ним, незаметно стянул из рук какого-то Служителя пару листочков, надел капюшон и ускорил шаг. Прошел мимо паренька, завернул за угол, изящно крутанулся и резко вышел, натыкаясь на него. Юноша испугался и едва устоял на ногах. Попытался поймать выпавшие из рук листы, но те все равно с тихим шелестом разлетелись по полу.

— Ох, простите меня! — совсем не наигранно обронил Карай, опускаясь и начиная собирать бумаги.

— Нет, это я... Простите! — Юноша присел рядом. — Это я спешил, вы... вы меня извините.

— Все в порядке. — Карай сделал вид, будто читает что-то на бумаге. — Ой, погодите... так это вы шли к Второсвященнику Борэлу? — Он выглянул из-под капюшона, едва скрывая хитрую улыбку и протягивая ему листик. — А я как раз вас и искал. Мне сказали подправить кое-что в одном из этих отчетов и добавить это, — он быстро махнул перед ним украденными только что листочками, понятия не имея, что на них написано. — Какое счастье, что я успел вас найти! А то я уже начал переживать... Ох, что бы сказал Второсвященник Борэл, если бы увидел такие ошибки?...

— Ой, простите! А я и не знал, — совсем разнервничался тот. — Как тогда лучше поступить? Я могу с вами подправить и потом отнести. Или лучше я отнесу часть сейчас, а потом вы донесете исправленное? Или...

— Я разберусь.

Карай поднялся, завораживающе улыбнулся и протянул ему ладонь. Паренек, завидев изумрудные глаза, вовсе забыл, что эти документы ему говорили передать лично Второсвященнику. Он взялся за его руку, встал и, будто околдованный, послушно отдал бумаги.

— Благодарю, — усмехнулся Карай, исчезая за поворотом.

Поднявшись по завитым узеньким лестницам, Карай вышел к двери Главы восточного храма. С минуту дожидался громко и небрежно брошенного «Входите!» и скользнул внутрь. В кабинете было тепло. Яркое солнце грело запыленные шкафы, отчего в комнате настаивался запах сухого дерева и сладковатого воска. Сам кабинет был небольшой, Второсвященник Борэл сидел за рабочим местом, а позади него, не подоконнике, дымилась полынь.

— Ну а что ты мне предлагаешь? А? — Борэл бросил бумаги на стол стоящему по другую сторону Служителю.

Руки Борэла двигались суетливо и подрагивали, тело под одеяниями казалось щуплым, а глубокие морщины сильно старили загорелое лицо. Несмотря на это, светлые глаза оставались живыми и пылающими. И даже седине в коротких волосах не удавалось сделать из него семидесятилетнего старика.

— Ну а чего ты мне суешь-то? На, — Борэл пододвинул еще бумажку. — Чего... забирай! Забирай.

— Дорин просил вас поскорее разобраться с этим вопросом. И Дети Смерти...

— Да-а... — Борэл махнул рукой и стал равнять стопочку чистых листов. — Разобраться. Чего я один-то должен разбираться? Ты ему так и передай. Ты его спроси, я как разберусь?

— Просто...

— Ты спроси его, — нахмурился он. — Что? А я один!.. Один со всем этим разбираюсь. Ты представляешь? Один. — Борэл бросил взгляд на Карая, вставшего неподалеку, а потом продолжил, обращаясь к Служителю: — Ты Дорину скажи, чтобы Хоронящего мне завтра отправил. Мне потом уже не надо.

— Он говорил, что свободных сейчас нет. Они заняты упокоением тел...

— Как нет? Как нет-то? А он как хочет, чтобы я работу выполнял, когда Хоронящих нет? Выдумщик он. Вы-дум-щик. Если хочет, чтобы кинжалы ему были, пусть Хоронящего дает. Я не понимаю, он как тогда хочет? Скажи, если Хоронящих не будет, пусть тогда палками от обезумевших тварей сам отбивается. С меня какой спрос-то?

— Хорошо. Так и передам.

— Дословно! Дословно передавай, — он погрозил пальцем. — Передай, пусть палками отбиваются. — Он опять взглянул на Карая и мотнул в его сторону головой. — А ты чего тут примостился? Чего пришел? Стоишь тут.

— Вам просили передать бумаги. — Карай ступил вперед, улыбаясь настолько почтительно, насколько мог. Лис прекрасно притворялся, что не видит, как торчит из-под овечьей шкуры Борэла пятнистый хвост барса. — К тому же мне приказали сказать, что вам выделят одного Хоронящего из восточного храма.

— О! Смерть-то великодушна. — Второсвященник поманил его рукой. — Клади бумаги. Да вон, в стопку кинь, вон туда. Когда Хоронящий твой придет? Мне когда ждать-то? Вечером завтра будет?

— Да, как скажете.

— К семи пусть приходит. — Он устало потер брови. — Бардак. Бардак и бестолковщина. На моем веку такого еще не было. Если это переживем, то от другого помрем.

— Второсвященник Борэл, — вклинился Служитель. — Мы будем молиться, чтобы Смерть пока уберегла нас от рук своих.

— Ага. Иди давай отсюда. Все. И про палки им не забудь сказать, чтобы палками отбивались. — Он покрутил в руке пустую чернильницу и взглянул на Карая. — Ну а ты чего?

— А я у вас хотел еще кое-что спросить.

— Спросить? — Борэл глухо засмеялся, постукивая чернильницей и смотря то на Служителя, то на Карая. — А-а, ладно, посыльную птицу с доброй вестью всегда яством откармливают! Это чтобы потом снова хорошую весть принесла. Примета такая. Ну, чего надо? Говори уже.

— Благодарю! Недавно я узнал о книге «Faoin saol i mbás», но в библиотеке ее не нашел. Мне подсказали, что вы можете знать, где она.

В мыслях Борэла мелькнуло холодящее ощущение пустоты. Большие одинокие залы, заброшенные поля и холод.

— А зачем тебе?

— Любопытно.

— Ишь какой, — хмыкнул Борэл, отставляя чернильницу. — Любопытство обычно не поощряется, знаешь? Это... любопытным будешь — быстро и помрешь. Пришел он спрашивать у меня, молодец какой. Второй том ему нужно. А мне, знаешь, что нужно?

— Дайте подумать. — Блеснул Карай хитрыми глазами. — Может, ванна с солью для уставших ног? Или гречишный пирог? Горячий, только-только из печи.

Борэл засмеялся.

— Все про меня вынюхал, — покачал он головой. — Смотри-ка! Во бездельник, заняться ему нечем... Ладно, Смерть с тобой! — Он заговорил тише: — Книгу твою видели последний раз в Храме при Белом Замке. Еще до того, как проклятый Хозяин сослал оттуда всех Служителей. Не знаю, там ли еще она... Да знаешь, в той библиотеке, там можно было откопать вообще что угодно. Такие древности! Но наши-то не торопились. Они-то думали, что времени полно, по одной книге в год разбирали, а потом — раз! И Хозяин головой поехал! Да там уж... кого гончие пожрали, кого сослали со скалы. Когда жена-то у юродивого этого умерла, так больше никто в Храм и не вернулся. Служит у него там, конечно, какой-то Хоронящий. Да жив ли он еще?.. Может, тоже погрызли... Да и хрен с ним. — Борэл утомленно вздохнул. — Ну все, любопытный, уши нагрел, теперь иди. Хоронящего в семь, запомнил? Ровно в семь пусть приходит. Ритуал начнем в половину. Если опоздает, тоже выставлю на мороз палками махать.

— Благодарю вас, — поклонился Карай. — Обязательно все передам.

— Передай-передай, — кивал тот. — Ровно в семь. Иначе палки. Ну все, лети тогда отсюда.

Карай еще раз поклонился и поспешил выйти.

— Вот птица посыльная прилетела, — все приговаривал Борэл после его ухода. — Ну, примета хорошая. Пусть в следующий раз вновь с благими вестями прилетит.

Конечно, никто не выделял Хоронящего для Борэла и не приказывал Караю ничего об этом докладывать, но он уже во время разговора придумал, как выкрутится. Нужно лишь достать нужные одеяния, а отыгрывать чужую роль ему не впервой.

Нефритовые кинжалы. Не будь сейчас такой неразберихи, Караю не удалось бы подобраться к раскрытию их тайны так близко. И если конца света не случится, у Карая в рукаве может оказаться самый важный козырь для предстоящей затяжной войны.

***

По полу библиотеки текли длинные тени, отмеряя часы. Кан даже не заметил, как время перевалило за обед. Служители не обращали на него никакого внимания, они знали, что Иоканаан — гость господина Джонатана, поэтому не трогали его. К тому же многие уже поняли, что эти трое бесцветных — не кто иные, как Аонархи, но решили делать вид, что не догадываются. Не подходили близко и не заговаривали первыми. Береженого и Смерть от рук своих бережет.

За время в библиотеке Кан узнал, насколько давно люди стали обращаться к Юдоли, как раньше называли Ее и Роком, и Судьбой, и Жизнею. Почитал размышления о том, что же Она такое, Она ли сущность, везде ли Она или отдельно. И Кан знал, что все эти догадки верны. Юдоль — это все. Юдоль она здесь, отсюда, и существует бесчисленное множество Ее. И при этом Она — сущность со своим сознанием. И отчасти Ее сознание — это его сознание, потому что чем больше в тебе Силы Юдоли, тем ближе ты к Ней.

Когда Кан покинул библиотеку, за окнами стемнело. Разные мысли, сплетаясь в длинную цепочку, все не покидали его голову.

Пока что Аврелий был единственной зацепкой. Старший брат, что с детства казался Кану черствым, а теперь виделся ему во снах таким веселым и живым. Помнится, однажды в детстве Кан встретил Лерия в отдаленной части сада, где раньше мама распоряжалась размещать цветники. В суровом климате нежные растения никак не приживались, поэтому там в основном росли вербейники, котовники и тысячелистники. Иногда сажали пионы, еще реже незабудки. И Кан, прогуливаясь там для скорого выздоровления (тогда ему едва сохранили руку после нападения гончей) наткнулся на Лерия и был так удивлен, что поначалу даже не поверил, что это он. Собрав небольшой букет цветов, Лерий сидел на бревнышке, поджав колени, и пытался сплести маленький веночек. Завидев Кана, он тут же все отложил. Когда Кан уточнил у брата, что он делает, тот только холодно взглянул и велел отправляться обратно в лазарет. Тогда Кан в который раз убедился, что у Лерия просто нет ни чувств, ни души, хотя вид того, как он сидит с цветами и аккуратно переплетает стебли, надолго отпечатался в памяти. И вот, спустя столько лет, когда Кан получил Силу и наконец увидел его тени, они оказались не толще тех самых стебельков, нежные, хрупкие и взволнованные. Никакой пустоты. И никакого холода.

Надо было наконец поговорить с ним обо всем. Поэтому Кан и пришел к его дверям. Однако, когда постучал, открыл ему вовсе не брат.

Длинные пшеничные волосы и белая кожа, чистая, местами совсем розовая. Это была Мэлани. Она смотрела на Кана с неестественной улыбкой, и внутри нее спала, тихонько перетекая, непостижимая Сила Смерти. Настолько, что Кан невольно засмотрелся на эту черноту, на это ничто, на то, что будто одновременно тянулось и отталкивалось от маленьких частиц Силы Юдоли.

— Если ты будешь молчать, я просто закрою дверь обратно, — нетерпеливо сказала она. — Понятно?

— А... Да. — Кан растерялся и отвел взгляд от ее груди.

Она беззвучно рассмеялась. Она, Мэлани, что постоянно мелькала в его видениях. Та самая Мэлани, что убила Безумного короля и плакала, потеряв возлюбленного. Было сложно поверить, что она настоящая.

— Я — брат Аврелия, — голос его только начинал набираться уверенности. — Иоканаан. Я хотел поговорить с ним. Вы не могли бы меня впустить в...

— Нет.

Кан поднял хмурый взгляд.

— Почему?

— Потому что Лерий спит.

Нити, что пронзали пространство вокруг, вдруг засветились сильнее. Кан уже начинал привыкать к ним, но сейчас от этого яркого мерцания стало дурно. Он попытался не обращать внимания.

— Ну? Забыл правило, дорогой? Ты молчишь — я закрываю дверь.

— Погодите... Я хотел поговорить о снах. Я постоянно вижу в них Лерия.

— О! Так это же прекрасно. Только, надеюсь, что не в тех же, что и я.

— Нет. Я... — он замолк на секунду, чтобы собраться с мыслями и отвлечься от Силы Юдоли, застилающей все вокруг светом.

— Кажется, мы просто теряем время.

— Постойте, — он шагнул вперед, хватаясь за косяк и вскидывая взволнованный взгляд.

Все перед его глазами засияло.

— Я видел вас. И Рэйкана, — прошептал он, пытаясь разглядеть лицо Мэлани, но оно будто растворилось, смешалось с воздухом и нитями. Едва ли он мог сказать, что она еще стоит рядом. — Я видел Ее глазами разные вещи и безумного короля. И Я спустилась оттуда, чтобы стать человеком и дать Свою Силу. Я...

Сбивчивый шепот мог показаться непонятным и пугающим, однако у Мэлани он вызвал явный интерес. Она взяла его за дрожащую руку, закрыла дверь и повела, словно слепого, куда-то вперед.

Кан смотрел на эту хаотичную Силу и ощущал все вокруг, как себя самого. Однако это чувство угасало. Он заметил холод и снег, что припорошил плечи и растаял на раскаленной красной шее и лице. Услышал, как журчит вода, прохладная и прозрачная, чья песнь не утихала и только расцветала в отскакивающих в воздух капельках. Увидел фонтанчик из белого камня. Они с Мэлани сидели на лавке как раз напротив него, а темноту вокруг разбавляли летающие волшебные огоньки. Он не знал, сколько времени они здесь провели, но луна висела высоко в небе, наполовину скрытая грузными облаками. Было так холодно, что руки и ноги окоченели. Кан сжал занемевшие пальцы и спрятал их в рукавах. Щеки щипало, он промерз до костей, но Мэлани поняла это только сейчас.

— Холодно, что ли? — удивилась она, сидя в полурастегнутой рубашке. — Прости, я вечно забываю, какие вы хрупкие.

Мэлани создала еще несколько огоньков побольше. Сразу стало теплее.

— Когда Смерть сделала меня своим Дитя, я внезапно начала видеть души, — Мэлани с любопытством посмотрела на Кана, словно на диковинную игрушку. — Живые, мертвые, обезумевшие. И это было так странно, что я долго не могла прийти в себя. Помню, Смерть звала меня, а я сидела у воды и часами слушала, как она льется. Этот звук успокаивал меня.

Смерть ласково провела Своей рукою по ее макушке.

— Вода приводит мысли в порядок. — Мэлани прочертила пальцем в воздухе, оставляя след из капелек, что тут же зарезвились, зазвенели и стали оседать, превращаясь в снежинки. — Кан, я представляю, что за Сила внутри тебя. Я знаю, насколько это может быть больно, и что с тобой примерно происходит. Так что не бойся, я не сделаю тебе плохо.

— Не сделаете плохо, потому что были близки... с ним? — Кан почувствовал, как одна из снежинок Мэлани коснулась его щеки и растаяла. — Вы любили Рэйкана, а я его потомок, поэтому вы относитесь к нам так тепло, помогаете мне сейчас, и Лерий...

— Тшш, — она прикрыла его рот ладонью. — Ну что же ты такой прямой, прямее горизонта? Разве можно говорить о любви без утайки и смущения?

Кан промолчал и опустил взгляд. Она убрала руку. Поправила его черные растрепавшиеся волосы, смотря сверху вниз, с какой-то жалостью, как хозяин смотрит на глупую, но любимую собачку.

— Даже не перечишь. Хорошо. Быстро схватываешь, мне такое нравится, — она похлопала его по щеке. — Что ж, я позволю тебе задать только один вопрос. И даже не думай, попытаться выведать что-то еще, иначе я рассержусь. Ты понял?

— Да, — кивнул он. — Тогда как мне... разбудить Ее? Разбудить Юдоль?

Мэлани вдруг улыбнулась.

Смерть улыбнулась вместе с ней.

Кан только сейчас осознал, что здесь, в ночи, в глубоких черных тенях тяжких ветвей, среди снега, что лежал вокруг лазурным атласом, светлый силуэт Мэлани, словно укрытый дымкой, будто мерещился, и ее образ казался чем-то нечистым, явившимся с погасшими свечами и выползшим из-под скрипучих половиц. Пришедшая как траур белая улыбка, а в ней зияли опустошение и услада, ведущие за руку к Смерти. Холодный, серебристо-кружевной образ, сотканный из блестящей паутины. Неживой.

— Ох, Кан, — и голос этот тоже неживой, он шепчет словно в ухо и звучит изнутри его черепа. — Подумай сам. Ты ведь хороший мальчик, послушный, так подумай. Если ты видел все Ее глазами, то знаешь и ответ.

— Она уснула с его смертью, — прошептал он хрипло. — Так значит... и проснется с ней?.. Ведь так? — Он знал это давно, но просто не хотел поверить. — Да?

— Глупый, — она погладила его по щеке. — Так по-дурацки потратил свой вопрос. Вопрос, на который и так знал ответ. Смешно, не правда ли?

Он поднял на нее сердитый взгляд, но возразить не посмел. Только смотрел в эти нечеловечьи глаза, чувствуя, как сминается сердце от гнева, как передергивает от этой улыбки и ее прикосновений. И хоть он был очарован ей, злость все-таки взяла свое.

— Я видел, как Юдоль вручила свой дар безумному королю, — сказал он, внимательно наблюдая за каждой переменой в лице Мэлани. — Я знаю, что Ее дар заключен в кольце. Том самом, что уничтожило магию. И вас с Рэйканом. — Улыбка ее дрогнула, а рука, что оглаживала щеку, замерла. — И я знаю, что оно все еще в этом мире.

Два ужасающих глаза вперились в него, и звуки вокруг словно исчезли.

— Где? — и голос леденящий. — Где оно?

Кан сипло вздохнул. Набраться б только смелости.

— Я не отвечу. Не так просто. Только после того, как задам вам еще один вопрос.

Мэлани стиснула зубы и с приливом жгучей злости схватила Кана за шею. Она б сломала ее, но не стала, лишь указала место, напомнила собаке об ошейнике и что напрасно она лаяла на хозяйку. Будь он не Аонарх, все бы уже закончилось.

— Где? — процедила Мэлани.

Кан схватил ее запястье, смело смотря прямо в искрящиеся от ярости глаза, всем своим видом показывая, что не сдастся. Мэлани еще больше разозлилась. Зашипела. Но грань не перешла.

— Да Смерть с тобой! — она отпустила его. — Гаденыш ты, — и тут же сжала его щеки, дергая на себя. — И что ты хочешь знать, сопля, а?

— Кхах... я... Вы говорили, что Юдоль проснется со смертью Лерия. — Он нервно сглотнул. — Можно ли разбудить ее как-то иначе? Можно ли... кх...как-то этого избежать?

— Нет, — твердо сказала она. — Ну а теперь мой вопрос. Где кольцо?

— Я не знаю, — мотнул он головой. — Честно. Я только чувствую, что оно все еще в этом мире. И все.

Мэлани еще несколько секунд разглядывала его лицо, будто пытаясь поймать на лжи, но через мгновение шумно выдохнула и отпустила. Оба их вопроса оказались бесполезны.

— Маленькая ты сволочь.

Она встала со скамьи, подошла к фонтанчику и, набрав ледяной воды в ладони, умылась, обрызгивая разгоряченное тело, глотая, чувствуя, как ноют от нее зубы и сводит язык. Тонкая рубашка темнела от стекающих на нее капель. Ветра почти не было слышно, только всплески и негромкое перекрикивание птиц где-то в храмовом саду. Наконец она выпрямилась, убирая мокрыми ладонями волосы со лба, и еще раз взглянула на замерзшего на скамейке Кана. Для нее что он, что Лерий, выглядели неразумными детьми, и от понимания, что с ними случится дальше, становилось тоскливо.

— Не говори об этом с Лерием. — Она вытерла руки о штаны. — Дай ему дожить это время так.

Кан кивнул.

Было тихо. Над маленьким фонтаном нависали громоздкие стены главного храма, словно туши невиданного зверя, убитого и залившего все вокруг тенью. Мэлани ушла, так и не сказав больше ни слова. Ее светлый и призрачный силуэт, связанный из шелковой нити, безмолвно расплелся в черноте, а с ней померкли и чарующие огоньки.

Когда Мэлани вернулась в комнату, Лерий уже не спал. Он сидел на кровати в самом углу, без огня, не укрывшись и не надев рубашки. И дрожал, но словно не чувствовал холода. Он даже не заметил, как хлопнула дверь. Мэлани присела к нему и поцеловала в лоб. Горячий.

— У тебя температура, — шепнула она ему на ушко, нежно погладив по щеке. И жест ее был полон самого простого сострадания и искренней заботы. — Ложись. Спи.

Он мотнул головой.

— Сон ночью лечит, — продолжала шептать она, обнимая. — Отдохни. Поспи.

Лерий прикрыл глаза, опуская голову на ее холодное плечо в мокрой рубашке. Он не спрашивал ее, где она была и зачем уходила, ему было достаточно того, что она вернулась в эти четыре стены. От их вида уже становилось тошно, но найти силы, чтобы подняться и выйти, он не мог.

Ох, если можно было бы лежать здесь вечно, покрыться мхом и стать поваленной сосной, чтобы проели черви, и труха еще сильней сгнила и полностью рассыпалась. А из него пошла бы поросль, и вырос из него, словно из дерна, вереск и лишай. И волосы его стали бы травой, а кости его — ветками. Лежать бы вечно и быть бессмертной и бездушною природой.

— Устал? — шепнула она. — Так тяжело?

Он кротко кивнул, чувствуя, как пахнет намокшая льняная ткань.

— Все будет хорошо. Все проходит, и это пройдет.

— Мэл, — неслышно обронил он, жмурясь, будто с горечью на губах, с едким привкусом, от которого саднит язык. — Я люблю тебя.

Эти слова так долго прятались в уставшем сердце, скитались и мучились, и наконец были услышаны не только пустотой. Он произнес это без слез. Однако же с такой тоской, что хотелось плакать.

— Хорошо. — Она поцеловала его меловые волосы и влажный висок. — Хочу услышать это от тебя еще тысячу и тысячу раз, и только тогда я скажу тебе что-то в ответ. И если ты хочешь услышать это, Лерий, тогда ты должен жить. Ты понял?

Он снова послушно кивнул.

Она дарила ему надежду. Пусть и неосуществимую, но пока он не знал об этом, то видел смысл жить. Мэлани не понимала, правильно ли поступает. Она только хотела, чтобы этот ребенок улыбался и верил до дня своей смерти, что все можно исправить. К тому же, за шестьсот лет жизни Мэлани убедилась, что и невозможное может осуществиться. А вдруг Лерий найдет выход, который все это время не видела она? Чем Смерть не шутит.

Смерть улыбнулась ей и пожала плечами. Будто Она и сама не знала, какую шутку может вытворить.

***

Кабинет Первослужителя Наомха с самого утра заполнился главами всех отделений Марбха. В течение разговора они то передвигались ближе к столу Наомха, то уходили на парчовый диван и пересаживались на кресла у окон. Среди них был и Борэл. Лицо его оставалось хмурым, он еще с часа два назад занял место в дальнем углу и не покидал его. Лишь когда ему самому становилось нужно, он встревал в разговор, бросая емкие фразы, но уверенно делал вид, что ничего не слышит, когда обращались к нему. Некоторые кричали по несколько раз, другие сдавались сразу, понимая, что связываться с Борэлом — себе дороже. Обведет вокруг пальца да еще и обругает, причем окажется, что за дело.

Первосвященник, главный среди всех отделений Служителей, постоянно закуривал трубку, отчего комната пропиталась едким дымом. В табак он всегда примешивал мяту с ковылем, из-за чего запах становился настолько специфическим, что уже узнаваемым среди приближенных. Наомх был немного полным, с лысой круглой головой и широким носом. Он крайне редко улыбался. Даже когда в кабинет зашел Джонатан, и все встали поприветствовать его сдержанной улыбкой и поклоном, Наомх лишь кивнул и предложил ему место подле себя.

Около Джонатана, слева у стола, сидел Латиф, глава северной части храма. Низенький и бородатый, с постоянно задумчивым взглядом маленьких глаз.

— Император с меня еще с полста Служителей стребовал, но я только тридцать отправил. А я говорил ему, нам тоже Марбх надо защищать. В столице и воины есть, и сколько уж там личной гвардии... — пожал Латиф плечами. — Мы тут не зря хлеб кушаем, мы тут тоже рискуем жизнями. Куда же я ему с полста еще вышлю?

— Это вы правы, — покивал Первосвященник Наомх, в который раз набивая трубку. — Я, конечно, не император, должности такой не имел, так что только с нашей стороны сужу, но отправить ему полсотни никак не можем. Туго. Вот вы, — он взглянул на Джонатана. — Ничего личного, не принимайте к сердцу, но и так тяжело, а с вами у нас теперь еще три Аонарха появились. Прямо под боком. Я же что? Я же не как вы, я и жизнь потерять могу. И все мы. Ох, сколько бед...

— И Хоронящих не хватает! — выкрикнул из-за спинки дивана Борэл.

— Да-да, — кивнул Наомх, слышавший эту фразу уже неприличное количество раз. — К тому же, сейчас в храме еще и Уильям. Мы его вообще не видели уже лет как с тридцать. Что он в этот раз может сотворить?.. — Он поджег табак. — Помню, когда он приходил в последний раз, меня только помощником к главе южного храма приставили. Эх, а ведь хороший был глава, господин Фиоклист.

— Да, — подтвердил нынешний глава южного храма. — Хороший.

— Сохрани Смерть его душу... В общем, Джонатан, мы кого смогли, того в город запустили, теперь проезд закрываем, и только выехать можно будет. А кто не успел, уж теперь их забота. — Он задымил, покряхтывая и перша горлом. — Нет у нас больше людей. Выделили для каждого сколько смогли, даже в Кридхе отправили, хотя там и магов полно, сами бы справились как-нибудь, и на восток, пусть там и Последователи сидят. Хотя они что сейчас?.. Эти Последователи, они сейчас словно дети. — Он задумчиво пожевал кончик трубки и затянулся. — И Мэлани еще тут. Да, вот же ж!.. Как говорят, нашел Гатх себе праздник.

— Не думал, что вы дувианские поговорки знаете, — голос Джонатана прозвучал сухо.

— Жизнь научила.

— В любом случае, вам не стоит особо беспокоиться. Уильям и Мэлани скоро покинут Марбх, — продолжил Джон. — И я тоже.

Наомх нахмурился, глубоко затянулся и стряхнул с черной накидки крошки табака.

— Хм... Без вас, Джонатан, конечно, будет тяжелее. На север, что над нами, где места близкие к Белому Замку, нам совсем некого отправить. К тому же, кто знает, что внезапно может захотеться нынешнему Хозяину. Вдруг он в разгар самой бойни пошлет на нас еще и своих псов. Так рисковать людьми нам не позволительно.

— Ни Служителей, ни Хоронящих не хватает! — выкрикнул Борэл.

— Понял, — ответил Джон Наомху. — Я попробую защитить земли от Марбха и до самого Белого Замка, если буду свободен.

Наомх бросил на него встревоженный взгляд, но тут же отвел. «Если буду свободен». Уточнять, чем таким Джон будет занят, он не посмел.

— Хорошо, хорошо. Мы были бы вам очень благодарны. — Первосвященник вдруг заговорил куда медленнее и тише: — Мы, конечно, знаем, что Смерть молчалива, Джонатан, но, возможно, — только не примите за грубость, — может, Она говорила вам о чем-то, что ждет нас? Знаете, я слышал, будто среди Последователей ходит одно видение. Говорят, будто они видят, как Юдоль проснется и начнется война. Возможно ли такое, что Смерть нашептала вам, что же разбудит Юдоль? Ведь вы, Джонатан, сами понимаете, как это важно. От этого отчасти переломится исход будущей войны.

— А вы так уверены, что Юдоль проснется? — голос Джонатана стал еще безжизненней.

— А что нам остается? Только преодолевать трудности и искать ответы, даже если знаем, что катимся в пропасть. Прошу прощения, но мы ведь люди, мы просто хотим жить.

— И это ваше желание похвально, думаю, у вас получится приложить к его исполнению как можно больше собственных усилий. — Джонатан все поглядывал на входную дверь. — Знаете, когда люди очень чего-то хотят и что-то для этого делают, у них вполне может что-то получиться.

— Хорошо, Джонатан, мы услышали вас, — сдержанно улыбнулся Наомх, откладывая трубку и тихонечко покашливая.

— Я рад. — Тот поднялся из-за стола. — Ах, да... пока я здесь, вы еще можете ко мне обратиться, но после я не смогу прийти на ваш зов. — Он на мгновение замолчал, а потом добавил: — Никто из нас уже не придет.

— Мы поняли. — Наомх тоже поднялся и поклонился. Все остальные главы и заместители повторили за ним. — Еще раз благодарим за уделенное время.

Джон едва заметно дернул губами и вышел. За триста лет он повстречал уже много глав Марбха, и иногда те сменялись настолько быстро, что он не мог понять, прошло уже лет пятьдесят или всего-лишь десять. И каждый так по-своему себя вел, что в какой-то момент Джон просто устал их запоминать и к каждому искать подход. Это не только сберегло ему время, но и совершенно внезапно научило Служителей самостоятельности. Без чужой помощи они вдруг начали сами справляться со многими из своих неразрешимых проблем.

Пройдясь по коридору мимо стражи, Джон увидел на лавочке Мею. Он уже давно знал, что она сидит здесь, и, когда смотрел на дверь, то видел ее маленькую душу, мельтешащую в холле. Костюм Служителя, в котором она ходила уже с неделю, изрядно поистрепался. На рукаве виднелось пару неотстиранных пятен, а пуговка на правом манжете рубашки висела на одной нитке. Мея сидела с книгой, стянув с себя капюшон, и со скукой рассматривала плитку со звездами на полу. Длинные волосы плыли у лица и прятались за торчащими красноватыми ушами. Своим длинным острым носом и черными глазами она напоминала Джону белую крачку, небольшую птичку, которую он встречал в южных морях еще в те времена, когда так любил море — его шум и вид натянутых парусов. Ему казалось, что Мея так же взмывала и летала, мило задирала клюв и верещала громким и звенящим голосом.

— Джон! — заметила она его и подскочила, прижимая книгу к груди.

Ну точно крачка.

— Чего скучала тут? — он потрепал ее по макушке, и они пошли вперед. — Неужели юная леди ждала меня?

— Ждала, — кивнула она.

— А зачем книгу взяла? Неужели читала?

— Конечно, не читала! — засмеялась Мея. — Я под голову подкладывала, чтобы спать удобнее было.

— Ах, ну да. Как я сразу не догадался.

— Но я все равно не смогла заснуть. Я боялась, что тебя пропущу.

— Глупая. Думаешь, я бы тебя не заметил и мимо прошел? — он улыбнулся, задержав взгляд на ее радостных и вдруг смущенных губах. — Смотрю, ты сегодня веселая.

— Ах... ну да. Кан снова где-то... ну, то есть он занят, наверное. Но я все понимаю, я уже не ищу его, не мешаю... Хотя я его, конечно, искала вчера, просто не нашла, поэтому решила, что, наверное, и не надо. Он же важным делом занят. — Она уронила взгляд, но тут же подняла. — Зато ты сегодня рано освободился! Вы уже все обсудили, да? — Глаза ее вдруг хитро сверкнули, и на лице промелькнула издевательская гримаса. — Раз уж с делами покончено, может, у тебя тогда найдется время наконец избавиться от этой пакости на лице?

— Что?

— Ты же щетиной весь зарос, — она пару раз ткнула его в щеку. — Выглядит ужасно, тебе совсем не идет. Ты словно отшельник. Нет, словно бездомный, будто прямо сейчас на паперть пойдешь милостыню просить.

— Ох, Мея...

— Колючий, как кустарник. Нет, как бурьян. Как какой-то ужасающий и необъяснимый...

— Не продолжай, — он едва сдержал смешок. — Я понял, что юной леди не нравится. Я обязательно побреюсь.

— И как можно скорее, — бодро закивала она. — Я бы сказала, что это дело первостепенной важности.

— Хорошо. Первостепенно важно побреюсь.

— Угу-угу.

Путь от кабинета Наомха до жилых комнаток тянулся узенькими пустыми проходами через левое крыло, откуда открывался вид на широкий заснеженный сад. Из приоткрытых окон слышался лай собак, что бегали там, играя в высоких сугробах, и ловили друг друга за хвосты. Яркое солнце освещало разнежившиеся деревья и кустарники, бликами играло на красной рябине и лилось со снежных шапок, улегшихся на гроздьях бузины. Судя по кучевым облакам, ветра на улице почти не было. Погода стояла приятнейшая.

Джон все поглядывал на Мею. Юная леди, хоть и была юной, хоть и ребячилась и любила проказничать, но была куда взрослее, чем могло показаться.

Джон внезапно поймал себя на мысли, что ему не хотелось бы, чтобы она умерла.

— Насупился как старый дед, — усмехнулась Мея. — Морщины соберешь.

— Не соберу. Я же не старею, вот и морщины не появляются.

— А у тебя появятся. Будешь первым Дитя Смерти, который так хмурился, что аж постарел! — рассмеялась она.

Джон тоже. Сердце его громко забилось.

— Я что, правда так часто хмурюсь? — с наигранным удивлением спросил он.

— Ага. Особенно когда забываешь, что кто-то на тебя смотрит.

— Как ты меня хорошо успела изучить! Ты случаем не из Последователей? Мысли не читаешь?

— Да чего тут читать, когда все твои две с половиной эмоции на лбу написаны? — веселилась она. — На очень морщинистом лбу.

— Слушай, — голос Джона стал серьезнее. — А ты думала, что будешь делать дальше?

— Дальше? Эм, не знаю. Я думала, что если Кан... я... Нет, пока не знаю.

— Ты не думала пойти со мной?

Она вскинула на него взгляд темных глаз. Донельзя изумленных, на миг блеснувших недоверием, однако тут же отразивших хоть и настороженное, но согласие.

— Думала. — Она хотела рассказать, как представляла, что они втроем с Каном будут жить в Белом Замке, но стыдливо умолчала об этих мечтах.

— И? Что надумала? Не хотела бы путешествовать вместе?

Мея впервые не спешила ответить и постаралась подобрать слова, однако все ее размышления бесповоротно приходили лишь к одному. К Кану. Словно он — точка, в которой сходились пути, словно он начало и конец ее мира, и она должна тянуться к нему, даже если бы и не хотела. Она любила его. Иногда чувствовала горечь при этих словах, ощущала, как саднило сердце, но продолжала смело повторять, что любит.

За эти дни она лишь дважды увидела его: ранним утром, когда Кан вновь куда-то спешил, и крайней ночью, когда Мея сама отыскала его, и он, уставший и измотанный, попросил дать ему время и мягко добавил, чтобы она не тревожила его. Они не говорили с ним больше ни об Авине, ни о Хозяине, ни о Силе. Мея больше не беспокоила.

Джон был другой. Если Кан казался ей величественной фреской на плите, которой она могла лишь любоваться и в мир которой никогда не смогла бы попасть, то Джон был словно милосердное мартовское солнце, теплое и вечно греющее. И от его улыбки сердце утихало.

— Не знаю, — растерянно и стыдливо обронила Мея. — Я пока не знаю.

Кан столько раз спасал ее, что жизнь ее теперь принадлежала ему. Разве Мея могла бы позволить себе так просто уйти? Нет. Лишь допустив эту мысль, она тут же почувствовала вину. Мея больше ничего не сказала Джону. Так они и разошлись в тот день. Джон еще долго не мог забыть, каким же стало ее лицо, когда он задал свой вопрос.

За то время, пока Кан был занят, Анам тоже нашла себе занятие. Оказалось, что одному Служителю давно требовался помощник. Митроф жил прямо в главном храме и ночевал в крошечной каморке, где едва умещался на вечно сыром тюфяке. Он плохо видел, был сухой, сгорбленный, с запавшими от глубокой старости губами, однако проворный и жизнерадостный. Работенка у него сложностью не отличалась. Он следил за тем, чтобы сгоревшая полынь, которую оставляли в глиняных коробах верующие, не залеживалась и не разлеталась по залу золой. Бегал с веничком и железным совком, прибирал, бросал в ведерко и уносил, постоянно кланяясь нарисованному в центре глазу, Символу Смерти, когда проходил мимо.

— Воть-к, вот, — он протянул Анам веник с совком. — Держи-к, держи. Тама все просто. Делов-то! У-ух. А ять-к то просил все, а мне доклычали, что нету никавошеньки. А теть-к скуда прибыла?

— С северо-запада, — ответила Анам. — Моя мама из Кридхе.

— С чудных земель-то? Сама не калдычешь-к?

— Нет, не умею, — улыбнулась она. — А вы не с юга ли случайно? Не из бывшей Донки?

— Иех! Оттуда-к! Ну, падем, красавица, по пути посуесловим.

Огромные сумрачные залы он пересекал умело и неслышно, будто знал каждый уголок и поворот и легко обходил молящихся.

Сухую полынь, перевязанную мохнатой бечевкой, люди брали за пожертвования в небольших лавках у входов. Шли с ней к алтарям, где изображались на барельефах глаза Смерти, и даже несмотря на то, что глаза эти совсем не походили на человеческие и изображены были как символ или орнамент, они, казалось, смотрели живее настоящих, вызывая желание скрыться от такого пристального взгляда.

— От Смерти нискуды-к не сховаться, — говорил Митроф, выгребая с небывалой аккуратностью сажу.

Поначалу уборка показалась Анам скучной, однако спустя несколько часов она поймала необыкновенное спокойствие и настолько увлеклась, что не заметила, как Митроф ушел, оставив ее маячить по неизмеримо широкому залу одну.

И тогда она почувствовала этот взгляд. Дернулась и, обернувшись, прижала руку в темных разводах сажи к груди.

Она почти никогда не звала его отцом. Лишь в детстве, цветущем и светлом, когда не засыпала и теребила ножками одеяло, говорила ему: папа, папа, папочка. Он улыбался. Он вообще всегда ей улыбался. От этого маленькая Анам даже начала считать, что люди всегда ходят радостные, и сама тянула улыбку, неважно, утомилась ли, хотела спать или обиделась, что ей не дали поиграть с собакой во дворе. А потом мама заболела. И Анам увидела, что на чахлом воспаленном лице, мокром от горячки, уже не было такой улыбки, как у отца. Что это лицо, когда-то любимое, милое, пахнущее яблоками, румяное и сахарное, исказилось в параличе, пожелтело и стало неузнаваемым из-за рубцов, синяков и страдальческих морщин. Эта болезненная гримаса изо дня в день все глубже отпечатывалась в памяти Анам. Эта гримаса и вместе с ней неизбывная папина улыбка.

И он стоял сейчас здесь, в храме, пересекая силуэтом уходящее в темноту пространство, стоял перед образом Смерти, перед Анам, смотря недвижимыми глазами и не шевелясь. Анам почувствовала, словно воздух сгустился в груди.

— Убираешься тут. Какая умница. Молодец, — его голос прозвучал ласково. — Увиделись вот наконец. Я-то давно уже тут, в храме, но поначалу не хотел тебя беспокоить. Ты же здесь с мальчиком тем, да? Играете еще?

Анам кивнула. Сейчас она понимала, насколько было глупо верить, что Уильям молча покинет Марбх, так и не встретившись с ней.

— Молодцы, молодцы какие. Ну играйте. — Он не приближался к ней. — А ты как? Хорошо все у тебя? День рождения же у тебя в декабре, да? Что тебе подарить? Может, для собачки твоей игрушку какую?

Она в ужасе мотнула головой. Этот неуместный вопрос и интонация, с которой он прозвучал, словно окатили ее ледяной водой. Их собака умерла лет тринадцать назад, в конце осени, и Анам хорошо помнила, как они с бабушкой ходили хоронить ее в лесу, под деревом, когда земля оказалась уже промерзшей.

— Ну а что ты хочешь? Да я не знаю же, я не разбираюсь. Что ты... мучаешь меня, — засмеялся он. — Куклу?

Анам вновь мотнула головой.

— И куклу не надо. Да... Сколько тебе уже будет-то? Десять? — Он ждал ее ответа. — Ну, чего ты в рот воды набрала?

— Семнадцать.

— А, семнадцать, да.

Анам поставила ведро на пол и отпустила веник. Хотелось уйти хоть куда-нибудь, где она не увидит его. Поскорее сбежать.

— Ох... Ты что, Анам, обижаешься на меня? Глупости какие-то опять придумала себе.

Она почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. В памяти мелькнул образ Кана, истекающего кровью. И отрезанные головы под пихтами. И лицо мамы.

— О-о, ну понятно. Я все понял. — Уильям поднял брови. — Зачем вот это вот? Чего ты плакать начинаешь? Чуть что, и сразу в слезы. Ни тебе объяснений, ни разговора нормального. Вот чего ты сейчас плачешь?

— Прости, пожалуйста. — Она стиснула зубы. Слезы сами покатились по щекам. — Я не плачу.

— М-да. Сразу рыдания эти, слезы.

— Я н-не... — голос так задрожал, что она не смогла сказать больше и слова. Да и не знала, что говорить.

— Да-а... Я пообщаться пришел, порадовать тебя, а ты вот как. Я понял. Ну давай плакать, обижаться.

Анам в каком-то странном порыве вины и страха шагнула к нему. Она была уверена, что он долго думал, что сказать, и от этого становилось еще более невыносимо. Ведь если бы Уильям, встретив ее случайно, ляпнул это как первое, что пришло в голову, то пускай, но это то, что он придумал, приложив усилия. И он ведь правда верил, что Анам будет рада.

Его темный силуэт, перед которым тянулся и струился встревоженный тонкий дым, отбрасывал от своих ног четкую черную тень, что падала к Анам, скрывая под собой разноцветные ромбики гранитной плитки. Было так зябко, так невмоготу чувствовать на себе все эти взгляды Смерти со стен и при этом видеть, что его взгляд отвернут.

В каком-то смысле Анам любила его. Ведь он правда пытался быть отцом. Когда мама была жива, она помогала ему и объясняла, как, но теперь все его попытки лишь губили результаты предыдущих. Он не справлялся. Не замечал этого и продолжал. И Анам от этого становилось стыдно, и тепло, и мучительно больно.

— Мне жаворонка бы... — она улыбнулась ему с глазами полными слез. — Как мы пекли с бабулей, чтобы встретить весну. Такие... ну, они...

— Из соленого теста, что ли?

— Да. — Анам всхлипнула, еще шире растягивая болезненную улыбку. — Бабушка обычно обмазывала их крылья медом, а в глаза вставляла янтарные камушки.

— А у тебя разве их не много? Или бабушка больше такие не делает?

— Она умерла.

— Когда?

— Пять лет назад.

— Понятно. — Уильям обернулся, пересекаясь с ней взглядом. — Значит, жаворонка?

— Да.

— С янтарем?

Она кивнула.

— Хорошо. Ну вот, а то слезы какие-то еще... Вон как развесилась, вон как тебя папа развеселил. Улыбаешься теперь.

Она смотрела на него, не смея убирать улыбки.

— Ну ладно. Я пойду. Я уезжаю вечером, поэтому и зашел повидаться. Жаворонка да, привезу. Свидимся еще — отдам. — Он неестественно и тихо засмеялся. — Улыбаться будешь? Не будешь больше тут слезы пускать? А?

Анам кивнула.

— Ну вот, умница ты у меня! Умница какая.

На мгновение Анам показалось, что он хотел к ней подойти, и она еще больше побледнела, почти зажмурилась, но он лишь развернулся и, даже не кивнув ей на прощание, ушел. Стоило его силуэту скрыться, а ей — увидеть свои дрожащие негнущиеся пальцы и глубоко вздохнуть, словно выплывая из толщи мутной воды, как ее окатил жар.

Анам не хотела больше лить слезы. Сжала кулаки, развернулась и пошла. Любую мысль, напоминающую о только что прошедшем разговоре, она отгоняла. Сама не заметила, как дошла до комнаты, преодолев расстояние за считанные секунды и не чуя под собою ног. Даже забыла постучать. Вошла, резко и смело распахнув дверь.

Возле смятой постели стоял Кан с сонными, слипающимися глазами. Черные волосы спутались и теперь мило торчали, загораживая глаза. Анам опустила взгляд и заметила, что он еще не успел одеться, и его грудь, белая, с красными полосами шрамов, лишь едва прикрывала рубашка. В голове мелькнула шальная мысль и яркое воспоминание о той ночи после свадьбы, тех прикосновениях и поцелуях, которые настолько ярко отпечатались в голове, что перекрыли собою слезы.

— О, ты уже вернулась. — Он обошел кровать, ладонью зачесывая волосы назад. — Отдохнуть хотела? Я сейчас оденусь и уйду, и... — Внимание привлек ее взволнованный вид. Он подошел ближе. — Что-то случилось?

— Нет, — но помрачневший тон говорил об обратном. — Просто встретилась с Уильямом.

— Он что-то сделал тебе? Он...

— Нет. Ничего такого. Давай не будем это обсуждать.

— Хорошо.

Он не хотел с ней спорить. Понимал, что может сделать только хуже.

— Поцелуй меня, — вдруг сказала она.

Кан удивленно поднял брови.

— Я правда этого хочу, Кан, и не только поцелуй. Это не как в прошлый раз, когда я была не готова, сейчас все иначе.

Отчего-то он не поверил ей. Боялся, что снова сделает что-то не так. Но она сама решительно шагнула к нему.

— Я уверена.

— Точно можно?

— Да, можно. Теперь можно. И больше не спрашивай меня, Чудь.

А больше ему говорить ничего и не надо было. Он приблизился к ней и поцеловал, настолько искренне, трепетно, и вместе с тем нежно, будто попытался стереть все плохое, что с ней сотворили. Он обнял ее, Анам сильнее ощутила руки, ласкающие талию, расстегнула пуговицу накидки и сама пошла к кровати, не прерывая поцелуев, и словно каждым шагом говорила, что хочет этого, что хочет.

Сейчас уже было не стыдно скинуть с себя эти тяжелые одежды и дать вздохнуть нагому телу, почувствовав горячей кожей шероховатую прохладную постель. Кан подушечками пальцев ощущал, каким же теплым, мягким был ее живот и как нежны порозовевшие от прикосновений бедра. Все ее податливое тело, немыслимо доверчивое, очаровывало своей робостью. И в ней чарующе переплетались страсть и трогательная кротость, и чем сильнее краснели щеки, тем больше влекли вставшие соски и влюбляли в себя так трогательно прижатые к животу сомкнутые ладони.

Он коснулся ее внизу. Бережно и неспешно, давая время привыкнуть, чувствуя влагу и жар.

— Все хорошо? — Он поцеловал румяное ушко и убрал со лба короткие волосы, чтобы не упустить ни одно из пьянящих выражений красивого лица. — Не больно?

— Нет. — Она сглотнула, чувствуя, как пересохло горло. — Я... Я могу?..

— Что?

— Я могу коснуться тебя?

— Ты спрашиваешь разрешения? — удивился он, и тело еще сильнее охватил жар.

Он молча обхватил ее ладонь, убирая от зардевшегося лица, и положил на низ своего живота. Сердце ее словно пело, а тени нежились, будто серебряные рыбки в блестящей на солнце журчащей воде. Она была очень красивой. И эта страсть пускай и поглощала полностью, но не была пугающей.

Наконец он приблизился и аккуратно отвел ее обнаженную ногу. Навис, целуя сладкие губы. Она была готова. И он тоже.

Раздался внезапный стук. Кан вздрогнул. Дверь распахнулась, он обернулся, замер и сердце будто провалилось.

На пороге стояла Мея. Родная Мея. Это она застыла, вцепившись в ручку и широко раскрыв глаза. Анам тут же встрепенулась, натягивая одеяло и прячась за спиной Кана. Он подхватил сброшенные штаны и торопливо стал их надевать

— Мея, я...

Мея молчала. Темный взгляд вцепился в него неверяще и совершенно ошарашенно. Лицо, словно восковое, не менялось еще несколько секунд, а потом она шагнула назад, роняя неровный вздох. Мея видела красные следы от прикосновений на белой коже. Она слышала его частое дыхание и четко видела нагую грудь, дрожащую Анам и свечи позади, и там, за ней, темное окошко, квадратное и маленькое. Осознание пришло быстро и до омерзения ярко. В сердце что-то поползло, что-то гнусное, ненавистное и поднялось до шеи, набухая там, сдавливая горло, а потом стекая по полуоткрытым искривленным губам.

— Мея...

Родной голос в голове обрастал неразборчивыми звуками.

— Нам нужно поговорить.

От каждого слова, срывавшегося с этих губ, начинала поглощать черная муть.

— Мея? Ты слышишь меня?

Мея вздернула на него прошибающий насквозь немигающий взгляд. Кан против воли ступил назад. Даже у бешеной собаки никогда не видел он настолько одурелых глаз.

— Кан, ты любишь меня? — настолько тихим, что зловещим шепотом спросила она.

Как бы он не хотел соврать, но ответил отчего-то искренне.

— Да, но... при этом ненавижу.

Она поджала дрожащую губу. Сначала не поверила. Нет, не услышала. Поспешно убедила себя, что не было этих жестоких слов.

— Я... я только ради тебя выжила.

— Знаю.

По лицу Мее полились слезы. Она еще сильнее впилась одеревенелыми пальцами в ручку двери.

— Мея, я...

— Это неправда, — шепнула она. — Это неправда. Ты не ненавидишь.

Кан видел тени, словно сотканные из огня. Они, что мгновение назад лежали, вдруг заметались и стали жечь ей сердце. Самые первые тени, что он увидел, когда Сила пришла к нему, и те, что первыми захотелось изничтожить. И из-за этого он так их ненавидел.

— Я что-то делала не так? — Мея всхлипнула. — Ты не хотел меня видеть, и как мне тогда... как мне нужно было себя вести?

— Нет, Мея.

— Я чем-то плохая? Да? Глупая? Ты... ты все это время не хотел помогать мне, да? Не хотел спасать?

— Нет, Мея, нет. Это не так.

— Давно ты ненавидишь меня?

— Не знаю, перестань.

Ее в очередной раз словно оглушили. Она медленно опустила руки и посмотрела на него.

— Но ты ведь еще любишь меня? Да?

Кан не смог произнести это вслух, но она и так знала ответ.

Перед ее глазами вспыхнул день, с которого минуло десять лет, когда она проснулась, не чувствуя почти разорванных гончими перебинтованных ног. Кан тогда сидел у кровати и, увидев, что она открыла глаза, нежно сжал руку и поцеловал, и все шептал, успокаивал. Она не понимала слов. Не помнила их. Она тогда не плакала и уже не боялась. Мея смотрела только на него и именно тогда решила, что Кан — ее опора и защита, он — весь ее мир.

Он сделал слишком много и этим навредил. Легко было играть старшего брата, не обращающего внимания на ее неразумную любовь. Вот только сейчас эта игра закончилась, и под конец вдруг оказалось, что он куда глупее глупой Меи.

Она порывисто шагнула к нему. Кан попытался отстраниться, но Мея лишь сильнее впилась в обнаженное плечо. Он оттолкнул ее. Сильнее, чем хотел. Так резко, что она споткнулась о свои же ноги и упала, ударившись о край комода головой. И тишина. И сердце колотилось так, что вылетело бы из глотки. Мея даже не чувствовала боли. Лишь стояла на четвереньках, покачиваясь и смотря на бегущие серые волны в мраморе полов и капающую кровь со лба.

— Мея... — Кан шагнул к ней. — Ты в порядке?

Она подняла покрасневший мучительный взгляд.

— Тебе лучше... — сбивчиво прошептал он. — Лучше уйти.

Она поднялась, хватаясь окровавленными пальцами за стену, и вдруг увидела лежащий на тумбочке нефритовый кинжал. Тот самый, который наставил на нее Карай при первой их встрече в лесу. Она еще не осознала, что за мысль молнией сверкнула в дурной голове.

— Прости, — процедил Кан. — Это я виноват, что не смог вовремя тебя остановить, но...

— Меня? — она вскинула брови.

— Да. Вот это твое безумие. Всю эту мерзость.

— Да ты хоть знаешь?!.. — голос ее сорвался на истошный крик. — Да ты хоть знаешь, откуда эта мерзость?! Это все ты! Ты! Ты, Кан!

— Ну так уйди! Раз ненавидишь, почему не уходишь?

— А ты убей меня! Раз так не хочешь видеть, то убей!

Черная тина полностью заволокла глаза.

Мея кинулась к тумбочке. Схватила кинжал и приставила к своей груди в мгновение похолодевшей рукой. Словно подстреленная псина, свирепая, оскалившая клыки, с налитым кровью взглядом.

— Ну! Прикажи мне!

— Спятила?! Ты правда?!.. Ты думаешь, я бы приказал?

Саломея вскинула кинжал. Кан вмиг похолодел, но тут же бросился вперед, перехватывая ее руки.

— Отдай!

— Больная!

— Отпусти!

Анам все это время не понимала, что делать, а когда решилась вмешаться, Кан уже заломил Мее руку, заставив наконец выронить кинжал. Тот с громким лязгом упал на пол.

— Да успокойся ты! — он сильнее сжал ее, не давая вырваться. — Совсем поехала?

Она въехала затылком ему в нос. Что-то хрустнуло. От боли из глаз Кана посыпались искры, и он ослабил хватку. Мея выскользнула и отбежала. Кан почувствовал, как по губам и подбородку что-то потекло, коснулся кончиками пальцев и опустил на них плывущий взгляд. Кровь.

Мея во все глаза смотрела на Кана, не веря в то, что ударила его.

— Больно? — спросила она совсем тихо.

Кан молча посмотрел на нее. Мея вдруг горестно засмеялась, однако смех ее тут же затих, и она расплакалась. За эти жалкие минуты весь ее мир перевернулся, и стало непонятно, что же теперь делать.

Джон. Ее солнышко. Этот любезный раненому сердцу рыцарь. Сейчас Мея придет к нему, он улыбнется и вновь скажет, как не идут прекрасной юной леди эти дурные слезы. Она даже не взглянула напоследок на Кана, обернулась к двери и вышла.

Повисла тишина. Анам подошла к застывшему посреди комнаты Кану.

— Дай посмотрю. — Она обхватила мокрое лицо и повернула к себе, нервно выдыхая и дрожа. — Нет, вроде не сломал. Дай вытру. Приподними голову. — Она сама подняла ее и, смяв одеяло в руке, провела по губам и подбородку.

— Анам, — прошептал он. — Ты злишься?

Она замерла и медленно подняла взгляд, так и пышущий праведным гневом.

— Можно я тебя ударю, Кан?

— Да.

Не раздумывая, она занесла ладонь и с силой хлестанула по щеке. Кан не издал ни звука. От оглушительно звонкой пощечины защипало покрасневшую кожу. Полуприкрытое нагое тело Анам расплылось перед глазами от слез.

— Ты сволочь, — хоть она и сердилась, голос оставался спокойным. — Ты хоть знаешь, какая ты непревзойденная сволочь?

Он молчал.

— Я даже не думала... Ох, да как вообще о таком можно было подумать? Как ты вообще посмел все это сделать?

— Ты уйдешь от меня?

— Кан, — строго сказала Анам, сжимая одеяло, — заткнись, пожалуйста.

Он виновато опустил голову.

— Не опускай. Только хуже сделаешь. Наоборот запрокинь. — Она прижала одеяло к его носу. — Давай мы сразу все обговорим. Мне нужно знать о тебе что-то еще? А то мне больше не хочется в жизни таких удивлений.

Кан нервно сглотнул. Юдоль и Ее Сила, нити и свет, разум, что постоянно терялся и возвращался, странные сны — он сам себе не мог все это объяснить, так как ему тогда описать это Анам?

— Я по глазам вижу, что-то есть, — холодно подметила она.

Он прикрыл веки.

— Это что-то серьезное? Кан, если это что-то серьезное, то скажи мне.

— Нет... Не знаю. Наверное, нет.

— Голову бы тебе оторвать.

— Прости меня.

Она злилась на него, но видя, как ему плохо, не могла накричать и уйти. Ее чувства оказались куда сильнее и глубже, чем думалось поначалу, и теперь она досадовала, когда и как успела так влюбиться.

Мея шла по коридору. Она поворачивала по наитию, так, словно в голове исчезли все воспоминания, но сердце и без них узнавало дорогу.

Несмотря на то, что думать о Кане не хотелось, его образ мелькал с остывшим поцелуем на губах и с ощущением холодной рукояти зеленого кинжала, выпавшего из влажной ладони. Любимый старший брат. Унизительное бегство за ним и от него же сомкнулось в бесконечную петлю.

Наконец, в конце коридора мелькнула знакомая дверь. Мея подбежала, схватилась за ручку и распахнула ее.

В комнате оказалось темно. Тянущееся от свечей у кровати красное зарево уходило в черно-зеленые тени и охватывало душное пространство с нагретым воздухом. Джон стоял ровно посередине высоким буро-угольным силуэтом. Мея не видела лица, только широкую спину и напряженные сильные руки, что упирались в пояс. На краю кровати, согнувшись и облокотившись на колени, сидел кто-то еще. Вся его сгорбленная фигура, изогнутая будто крючком выглядела отчужденно и настораживающе. Угловатый профиль, слегка скрытый рыжеватыми волосами, вдруг шевельнулся. Он повернул лицо к застывшей у порога Мее, и его взгляд, словивший голубыми глазами пурпурные огоньки свечей, пересекся с ее и недобро сверкнул одновременно с безликой улыбкой на крепко сомкнутых губах. Мея неосознанно отпрянула назад.

Джонатан, заметив, что Уильям прервал разговор и смотрит куда-то ему за спину, обернулся. Не успел он и слова сказать, как вид Меи с залитым кровью лицом заставил сердце сжаться.

— Что произошло? — Джон шагнул к ней. — Ты поранилась?

Мея, жалобно поджав губу, кивнула.

— Голова кружится? — Он на всякий случай придержал ее за руку, рассматривая рану.

Все это время Мея не отводила взгляда от уставившейся на нее зловещей фигуры с двумя сине-алыми кругами на месте глаз. Из глубины пространства за ней наблюдал будто не человек, но некое существо.

— Так. — Джон совсем помрачнел, заметив, что кровь не останавливается. — Ты сможешь дойти до лазарета или мне лучше тебя донести?

— Не надо... в лазарет, — наконец выдавила Мея.

Она просто хотела побыть рядом с ним. И Джон прекрасно понимал, что если поведет ее куда-то насильно, то сделает только хуже.

— Хорошо, но если будешь так сильно плакать, то голова разболится. Ну, что случилось? — Джон аккуратно убрал за плечо слипшиеся в багровой крови белые волосы. — Ты знала, что такой красивой юной леди совсем не идут слезы?

Но вместо Меи ему вдруг ответил Уильям.

— И правда не идут.

Джонатан сделал вид, что не услышал.

— А тело очень красивое, кстати, — продолжил Уильям. — Тебе оно нравится, Джон?

Мея только вспомнившая, как дышать, вновь позабыла. Джон помрачнел.

— Уильям, закрой, пожалуйста, свой рот.

Тот рассмеялся, словно упиваясь тем, как прозвучал голос Джона, полный злости.

— Она так смешно на тебя смотрит, — веселился Уильям. — Так смотрит, будто не знает, что ты хочешь ее убить.

— Уильям. Ты очень зря сейчас это начал.

— Зря? А что такое, Джон? Ты же рассказывал мне, могу я видеться со своей дочкой или нет; ну вот и я говорю тебе, какое славное тело ты нашел для своей. И глазки красивые, и волосы... Они так похожи на ветви ивы, когда та покрывается инеем и от тяжести еще больше склоняется к земле. Я смотрю, это тело даже Смерти нравится.

Смерти оно и правда нравилось.

— Уильям!

— Девочка, — перебил он его, обращаясь к запуганной Мее, — ...ты же красивая. Неужели ты хочешь, чтобы этот гаденыш убил тебя? Разве ты хочешь, чтобы в твое тело всунули чужую душу, а? Девочка?

Мея инстинктивно шарахнулась к косяку, не осознавая, что происходит, и только слыша, как бешено колотится сердце.

— Мея. — Джон обернулся к ней. — Не слушай его.

От привычно размеренного голоса Джона вдруг стало страшно. Мея вспомнила, что ее солнышко, что этот шутливо привиравший рыцарь все это время был таким же жутким существом, и что коса в его руках бесчисленное множество раз секла головы и окрашивалась в багряный.

— О-о... — глухо засмеялся Уильям, не двигаясь, словно застывшая тень. — Маленький ты змееныш, Джон. Как тебя только Смерть-то подобрала, а, дрянь? Может, скажешь девочке, зачем ты ее за собой таскаешь? Может скажешь, что ты просто хотел забрать ее тело? А, Джон?

— Да Смерть тебя забери, Уильям! — Джон развернулся к нему, подошел, схватил за воротник и дернул на себя. Следующие слова он процедил сквозь зубы с такой ненавистью, что Мея окончательно побледнела: — Какая же ты гребанная тварь, Уильям.

— Это правда? — голос Меи задрожал.

Джон медленно отпустил его и обернулся. Пока думал, как лучше ответить, он невольно загляделся на нее. Отчего-то Мея вдруг показалась сейчас слишком маленькой, то ли от того, как она съежилась в своих мешковатых одеждах, то ли от такого искреннего взгляда, устремленного прямиком из ранимой души. Ей всего-то семнадцать лет. Его дочке было двенадцать, когда она умерла. Пять лет разницы. Что такое эти пять лет? Джон мог десятилетиями бродить по бескрайним полям, по пригоркам с пожухлой травой, не замечая, как меняется под ним дорога. На двадцать и на тридцать мог уплыть в моря и наблюдать за тем, как бьются волны и говорят, и шепчут, и светит издалека полярная звезда. Пять лет. А ей всего семнадцать. Да, кажется, он позабыл, что она совсем еще ребенок.

— Это правда? — Она смотрела на его силуэт в очертании красного света и в ставшие чужими серые глаза.

— Да. — Он не стал врать или отшучиваться и так некстати заговорил искренне. — Но погоди, Мея, выслушай меня.

Она насупила брови и прищурилась, будто ожидая сокрушительного удара, но не сдвинулась с места.

— В тот день Смерть послала меня забрать обезумевшую душу, и когда я пришел в Храм, то увидел тебя и сразу все понял. Когда я спас тебя, то...

Нет. Она мотнула головой, попыталась открыть дверь, промахнулась по ручке, попыталась еще раз, рванула ее и вышла.

— Мея!

Джон пошел за ней.

Слушать его не хватило сил. Подобрав и стиснув подол, она побежала. Застоявшийся воздух храма взвился, поднял старую пыль, и обжег легкие. Несчастная девочка. Мир расплывался в пелене глупых слез. Бежать. В голове осталось лишь это слово. И торопливый топот отражался эхом от стен петляющих и узких коридоров.

— Мея, подожди!

Она спрыгнула с последней ступени лестницы, набросилась на увесистую дверь и, толкнув ее, выскочила на улицу.

Холодный снег, полупрозрачный и медленно падающий наземь, будто застыл взвесью в ночном пространстве, огромном и пустом, с чуть светящимися сугробами и темной припорошенной дорожкой, ведущей в никуда. Бежать.

— Постой!

Треклятый лай, Мея вдруг услышала его позади и побежала так, что от испуга чуть не выпрыгнуло сердце. Это гончие! Это точно гончие бегут за ней, чтобы вцепиться, растерзать. Их зубы острые, они кусают. Их когти длинные, они оставят на ногах глубокие порезы.

Беги! Беги, как бежала в ту злополучную ночь, когда Хозяин натравил своих зубастых тварей.

— Мея!

Мея упала, надрывно кашляя, захлебываясь соплями и слюной. Свалилась прямо в сугроб, ударяясь коленями о промерзшую землю, чувствуя, как снег сыпется за шиворот, на спину, и попадает в рот. Не успела она отползти и что-то сделать, как налетели догнавшие наконец псины. Она завизжала.

— Мея, успокойся! — подбежал к ней Джон. — Мея, все хорошо, они играются! Они играются просто.

Она в панике прикрыла лицо покрасневшими мокрыми ладонями, прижала колени к груди и спрятала голову.

Джон опустился рядом, вставая на колени в снег, и махнул на псов, которые прыгали вокруг нее, виляя хвостами. Пара местных беспородных и совсем маленький щенок — они, мгновение назад увидев бегущую Мею, просто захотели поиграть, и потому сейчас не понимали, отчего она упала и сжалась. Только тыкали носами да лизали трясущиеся руки.

— Фу! Нельзя. Идите отсюда, — Джон отогнал их, несмотря на жалобный скулеж. — Мея. — он попытался аккуратно взять ее за предплечье. — Все хорошо. Дай я тебя подниму.

Этот комок невозможно было развернуть. Она оцепенела, словно зверек, притворившийся мертвым перед хищником, и Джон прямо в таком состоянии и подхватил ее, усаживая к себе на колени и прижимая к груди.

Безветренная ночь полнилась звуками. Слышалось и сопение собак, что теперь игрались позади, и тихие шаги с перекрикиваниями у амбаров, и стук из сада. Зимняя ночь полнилась светом. Горели фонари на маленьких столбах, вытянутые окошки в высоких храмах и рассыпанные по небосводу звезды. И луна, большая, сверкающая, круглая словно печать, далекая, словно упавшая мраморная галька на черный песок под мутную воду и блистающая теперь светлым ликом со дна. Джон сжимал Мею в руках, маленькую и испуганную, для которой ночь была совсем другой: глухой, темной и пустой. Вся ее одежда, где-то испачканная кровью, где-то мокрая от снега, смялась и прилипла к коже. Худое тело пылало — Джон чувствовал это сквозь ткань.

— Могу я тебе все объяснить? Ты выслушаешь?

— Отпусти меня, — голос ее прозвучал еле слышно.

— Мея, я боюсь, что если отпущу, ты снова рухнешь в снег, а я очень не хочу, чтобы ты замерзла и заболела. Может, я донесу тебя до Храма, и...

— Отпусти. Если не отпустишь, то я уши заткну. Ничего не буду слушать. Ничего.

— Хорошо-хорошо. Я понял.

Он бережно помог ей встать.

Мея не плакала. Она не понимала, почему, но на душе вдруг стало неестественно спокойно. Она уловила ровный ночной гул и наконец почувствовала, как сильно мерзнут кончики ушей и дерет горло от морозного воздуха.

— Что ты хотел сказать мне?

Джон не спешил отвечать. Он знал, что Смерть тоже внимательно слушает их разговор.

— Хотел рассказать, как я стал Дитя Смерти и как умерла моя дочь.

Мея нахмурилась, дернула плечами и обратив к нему воспаленный взгляд, медленно кивнула.

— Вета, — он тяжело вздохнул, — ...моя жена, она умерла при родах, поэтому я воспитывал Лию один. Она была... Лия была самой лучшей девочкой на свете, очень талантливая и красивая, любознательная и умная, совсем не похожая на меня.

Мея слушала его, сжимая рукой плечо.

— Когда ей было двенадцать, мы переехали в Теин. Она отлично пела и танцевала, поэтому староста деревни, конечно же, выбрал ее для обряда Синицы. — Он улыбнулся. — Это... на самом деле это совсем не хорошая история.

Он умолк.

— Продолжай, — строго сказала Мея. — Ты хотел объясниться — так продолжай.

— Мея, она умерла там. Когда танцевала, ленты костюма задели пламя, и все вспыхнуло, загорелось — и она, и площадь, и дома рядом и... я тоже тогда умер. Гм, я... только помню, что лежал под горящими обломками и слышал, как она кричит, — он заговорил как-то спешно, сбивчиво. — Но, мне кажется, что она все-таки умерла от того, что задохнулась. Не от огня, еще до... Я просто помню, она тогда не смогла снять маску синицы, слишком туго была завязана, а потом, когда она уже сгорала, она... — он остановил себя и продолжил вновь размеренно: — Наверное, это уже не столь важно. Это было слишком давно.

Мея молчала, все так же пристально глядя на него.

— Тогда я умер, но Смерть отчего-то решила сделать меня своим Дитя.

Смерть, слушавшая разговор, вдруг с нежностью улыбнулась. Она так радовалась, когда Ее любимое Дитя говорило о Ней.

— Смерть тогда совершила что-то совсем на нее не похожее. Она сохранила душу Лии и отдала мне. Сначала я думал, что это Ее дар, но... я десятилетиями искал подходящее тело, жил только этим и потихоньку сходил с ума. Это были очень темные времена, Мея.

— И? — хрипло спросила она. — Что было дальше?

— А дальше я просто все это оставил. Понял, что шансов нет, и обо всем позабыл. До тех пор, пока не встретил тебя в Храме.

— И спас меня, чтобы убить? — Она уже знала ответ.

— Да.

Но слышать его все равно было больно.

— И как долго? — она зажмурилась, сдерживая слезы и отворачиваясь. — До какого момента ты хотел меня убить?

— До тех пор, пока не услышал твой голос. До тех пор, пока ты не проснулась, не посмотрела на меня и не спросила «где я?». Тогда я понял, что не смогу.

— Но ты ведь показывал ее мне. Душу дочери. Да? Если не собирался меня убивать, тогда почему все это время носил с собой?

— Ну, я... А вдруг найдется через сотни или тысячи лет кто-то другой, и этот человек сам захочет отдать тело? Не знаю. Так пусть она будет у меня.

— Ты... — она резко нахмурилась. — Ты такая же мразь.

— Я понимаю. Прости меня, я правда перед тобой виноват.

— Нет, ты!.. То есть... ты... — Выражение лица ее быстро менялось, отражая то злость, то обиду, то грусть.

— Мея, давай я отнесу тебя в Храм, в теплую комнату, и позову врача. — Он шагнул к ней, — Мы с тобой еще раз все обговорим и...

— Нет, — она шагнула от него. — Не трогай меня. Не трогай. Не подходи.

— Хорошо. — Он остановился.

— Не подходи.

— Я не буду.

Она тяжело дышала. Не смотрела на него. Затем развернулась, обхватывая себя за плечи, и пошла.

— Я беспокоюсь, что тебе плохо, и не хочу отпускать тебя в таком состоянии одну. Это правда. Все, что я тебе сейчас говорю, искренне.

— Знаю. — Она не останавливалась. — Но мне плевать.

Душа ее, такой хрупкий и причудливый огонек, кружилась на месте еще несколько секунд, будто не зная, куда деться, а потом притихла. Он смотрел, как она удалялась, и тонкий силуэт становился все тусклее, пока окончательно не пропал. Джон остался один на узкой дорожке среди сухой ирги, рядом умолкли собаки, и снег уже не падал. Ночь как-то затихла.

Мея медленно поднималась по винтовой лестнице, от головокружения теряя ступени под ногами и морщась от сырости. Было смешно. Вспоминая все те слова, сказанные и услышанные, и вновь прокручивая в голове, она хотела рассмеяться. Однако стоило усмехнуться, как тело охватил могильный холод, напоминая, как тяжело было все это пережить.

Она пришла к двери. Долго не решалась постучать, будто человек, что ей откроет, тоже скажет что-нибудь плохое. Но постучала. Ей не ответили. Мея уже решила уходить, как дверь открылась.

Лерий, встретивший ее из темноты комнаты, был более похож на свою тень, чем на себя. Потухшие глаза будто не развеяли еще туман мутного сна, беспокойного и пустого, похожего на бесконечное забвение. Кожа казалась белее бумаги, и сам он, исхудавший, погруженный в мысли, был точно болезненное видение. Однако же, когда Лерий увидел в свете коридора Мею, то будто бы очнулся.

Он заметил кровь. Рана на лбу показалась серьезной. Лерий только сейчас начинал осознавать, что случилось что-то плохое, и пока пытался сообразить, с чего начать разговор, Мея все решила за двоих. Она приблизилась и сжала его в объятьях, неловких, но искренних.

— Лерий, ты ведь меня не ненавидишь?

Он даже не стал спрашивать «с чего бы?» и решил, что несуразный вопрос ему послышался. Это молчание ее ни капельки не расстроило, даже наоборот, она уже привыкла, что Лерий не отвечает ей на глупости, и, если он ничего сейчас не сказал, то значит все это пустое.

— Чего ты в темноте сидел? — шепнула она, всхлипывая. — Ты спал? Я тебя разбудила?

— Не спал.

— Давай я принесу огня. Зачем же в темноте сидеть?

Лерий прервал объятия, чтобы еще раз заглянуть в ее лицо. Хоть этого и не было заметно, но он переживал, хотел узнать, что же случилось, готов был выслушать и развеять все переживания, но беспокоился, что Мея не захочет говорить.

— Лучше я сам принесу. Заодно и лекаря приведу.

— Не надо лекаря. — Она потихоньку успокаивалась. — Я хотела просто посидеть с тобой.

Он задумался на мгновение.

— Хорошо. Только я отойду и вернусь. Подождешь?

Она кивнула, и Лерий ушел. Он вернулся минут через пять с маленькой лучиной, плошкой воды, тканью и припаркой. Они зажгли в комнате свечи, он сел на табуретку у кровати и, усадив Мею напротив, намочил ткань в чистой воде и стал вытирать лоб от уже подсохшей крови. Мея молчала. Иногда мелко вздрагивала и сжимала упиравшиеся в край кровати ладони, потом вновь беззвучно плакала, видимо, что-то вспомнив, но снова утихала. Когда Лерий очистил кожу, то заметил, что рана была не такая уж и глубокая, даже не надо было зашивать, правда шишка вздулась знатная.

— Лерий, я глупая, да? — вдруг спросила она, когда он выжимал тряпочку над плошкой.

Лерий не знал, что ответить. Он не считал Мею глупой. Наивной и юной — да, впрочем, как и он сам, но никак не глупой.

— Знаешь, — горло ее сжалось. — Кан — придурок.

Лерий отложил тряпочку и так посмотрел на сестру, что произносить что-то еще было уже не нужно. В глазах его отразился немой вопрос «Ты только сейчас это заметила?»

— И Джон тоже. — Она опустила голову.

Лерий взял травяную припарку, которую ему дала Служительница, и аккуратно приложил ко лбу. В комнате становилось все жарче, и стоячий воздух наполнился запахом воска и травы. Клонило в сон. Лерий, все это время державший припарку, расстегнул накидку. Когда Мея заметила, что его ослабевшая рука дрожит, она забрала припарку, сказав, что подержит сама, затем легла на кровать, свесив ноги, и просто уставилась в потолок. Лерий прилег рядом. Свет от свечей плясал на потолке, и хоть в нем не было ничего необычного, отводить взгляд не хотелось, даже когда зрение расплывалось, и мысли уплывали куда-то далеко.

— Не спишь? — тихо спросила Мея через время.

Краем глаза она увидела, что он мотнул головой.

— Я тут вспомнила... кое-что. Правда, это так глупо. — Она перебирала скрещенные на животе пальцы, иногда начинала шаркать о пол ногой, но Лерия это совсем не раздражало. — Помнишь, лет восемь назад, когда Хозяин послал Кана в столицу, и я осталась в Замке одна, я тогда полезла на дерево и свалилась, поцарапала коленку и расплакалась. Я подумала, что гончие учуют кровь и съедят меня. А ты, когда нашел меня через несколько часов, ты тогда тоже мне рану обработал и замотал... Я даже не помню, сказала ли я тебе потом спасибо.

Он молчал.

— Ты не помнишь, я сказала?

— Не помню.

Когда Лерий нашел ее тогда под деревом с разбитым коленом, он так переживал, что не вымолвил и не услышал ни слова.

— Я тогда решила, что ты мне помог, так как думал, что если я умру, то Хозяин уже на тебя будет гончих натравливать.

Он резко нахмурился, хотел как-то возмутиться, но вдруг услышал грустный смех Меи. Она и без его слов понимала, как нелепо это прозвучало.

— Мея, — шепнул Лерий, приподнимаясь на локте. — Ты очень для меня важна.

Она, понимая, что стоит ей разомкнуть губы, то всхлипнет и сорвется, промолчала. Ей так сильно не хотелось больше плакать перед ним.

— Все хорошо?

Мея вдруг вспомнила, как после недавнего катания на льду задала ему тот же вопрос, и он вместо ответа показал ей мизинчик. И сейчас, не зная, как лучше выразиться, она подняла ладонь и сделала то же самое.

В комнату постучали. Лерий нахмурился. Он не хотел подниматься с кровати, но все же заставил себя. За дверью оказался Джонатан. Непривычно серьезный.

— Доброй ночи, — сказал тот. — Саломея у тебя?

Лерий шагнул назад и посмотрел из-за двери на поспешно севшую в кровати Мею. Она махнула ему ладонью и мотнула головой. Лерий все понял и вновь посмотрел на незваного гостя.

— Нет.

Джон знал, что это неправда, и Лерий понимал, что он это знает. Мея, впрочем, тоже.

— Хорошо. — Лицо Джона не переменилось. — Тогда скажи ей, когда она придет, что я очень хотел бы перед ней извиниться. И что я правда переживаю за ее рану и принес лечебное зелье, — он протянул Лерию бутылек. — Отдашь ей? Конечно, когда она придет.

Лерий забрал и кивнул.

— Еще скажи ей, что я в самом деле еще никогда не встречал такой доброй и веселой юной леди, и что она совсем не заслуживает такого дурака.

Мея не выдержала и тихо всхлипнула. Она поднялась, незаметно подошла к двери и остановилась прямо за ней.

— Передай, что если ей понадобится помощь, то я приду в любой момент, пусть только позовет меня «Tá Seán de dhíth orm», хорошо?

Лерий хмуро глянул на него.

— Tá Seán de dhíth orm,— повторил Джон. — Запомнил?

Лерий снова глянул на Мею. Та кивнула ему, мол, запомнила. Лерий кивнул Джону.

— И скажи, что я готов сделать для нее что угодно, чтобы она меня простила.

Услышав это, Мея выпрямилась, словно натянутая пружина, и сомкнула губы. То, как Джон небрежно и просто бросил эти слова, разозлило ее, но вместе с тем подарило соблазнительный шанс наконец воплотить то, что никогда не смогла бы сделать она сама. Джон держал слово, как бы ни дурачился и ни шутил. И она уже знала, чего хотела, и была уверена, что не пожалеет об этом ни сейчас, ни потом. Это было желание, что стояло в разуме твердым монументом, слова, что были высечены в камне. Жестокие, но полные решимости.

— Все что угодно? — вдруг спросила она таким холодным голосом, что Лерий вздрогнул от неожиданности. — Все?

— Да.

Мея опустила плечи и выдохнула, словно спуская внутреннее напряжение. Лицо ее, острое и бледное, в мгновение ожесточилось.

— Тогда убей Хозяина.

Лерий сначала не поверил своим ушам. Тень, падающая от Джона и сливающаяся с темнотой комнаты, начала расплываться, и он схватился за ручку двери, чтобы не упасть. Еще незажившие раны на руке от когтей будто защипало. Он вспомнил слезы Фрейи. Тени коридоров, в которых спали эти твари. Проклятый Замок. Проклятый голос Хозяина.

Однако начавший набирать силы страх в один момент развеялся. Лерий взглянул на Мею, и сейчас его уже не испугали эти глаза. Наоборот. Эта черствость в нем и в ней показалась ему более чем правильной.

— Хорошо, — ответил Джон.

Мея обошла дверь и вышла к Джону, уверенно заглядывая в его лицо.

— И я хочу посмотреть на это, — продолжила она. — До самого конца.

— Хочешь отправиться прямо сейчас?

— Да. — Она тут же задумчиво отвела взгляд. — Нет. Лучше завтра.

— Тогда я зайду за тобой завтра. Отдохни сегодня. И обязательно выпей зелье. Если не выпьешь, то в пути тебе будет тяжело от качки.

— Я поняла. До завтра, Джонатан.

— До завтра.

Он ушел. Дверь закрылась. Мея еще с минуту стояла возле нее, будто не зная, что ей теперь делать. Она все еще злилась, но слез больше не было и даже суматошные мысли притихли. Все, чего она хотела, лишь увидеть, как снесет коса Его голову. Зря она просто ждала и верила, что Кан убьет Хозяина, ведь он и не был обязан. И в том, что случилось между ними, Кан тоже не был виноват. Если бы не Хозяин, всего этого безумия вообще не было бы.

— Мея.

Она повернула голову и глянула на брата.

— Спасибо, — шепнул Лерий.

Внезапно растерявшись и не найдя, что сказать, она просто кивнула. Сердце отчего-то кольнуло.

***

В Марбхе за последние дни поднялась всеобщая суматоха. Дошла эта сумятица даже до Хоронящих, которые обычно сохраняли невозмутимость. Любой из них по долгу службы хорошо справлялся с эмоциями, скрывая их даже от сильных Последователей, но не сейчас. Эта неразбериха сыграла Караю на руку. Если раньше у него вряд ли получилось бы влиться в ряды Служителей, то сейчас никто не обращал на него внимания. Когда понадобилось пойти на ритуал нефритового кинжала, он с легкостью раздобыл наряд Хоронящего, затем, подслушав нужное, узнал, где его проводят. Вообще, Карай узнал за эти дни много интересного. С удивлением заметил, что некоторые из Служителей, обязанные верить только в Смерть и Юдоль, поминают в мыслях еще и Домхана, и Надар-Беатха и других дувианских богов. Как и простые люди, они иногда пугаются звуков в темноте, подумывая, что это не ветка стучит, а проказничает древняя нечисть, злой донног с тощими ручищами и горбатой спиной.

Ближе к вечеру, когда в очередной раз ушло за горизонт солнце, Карай, надев облачение Хоронящего и скрыв лицо тканью, отправился в молельню через храмы, переходы и часовни, ступая по белым мостикам и под высокими арками из обшарпанного камня. Прошел мимо садов и расположившегося в самом отдалении кладбища. Большого, длинного, с утыканными совсем близко друг к другу надгробиями, настолько, что не отличить, где заканчивается одна могила и начинается новая. Некоторые из табличек, хоть и покосились, но были чисты, и у каждой из них лежало рядом по пучку полыни. Сколько б ни прошло времени, а Служители все равно не забывали ни об одном из упокоившихся здесь братьев.

Карай зашел в длинную открытую галерею. В ее стенах, в небольших углублениях по пути к двери, у которой стояли люди в темных одеждах, горели свечи. Завидев Карая издали, Священники кивнули и расступились. Один из них вежливо придержал дверь, не прерывая тихий разговор.

— Да а где же сейчас искать, — шептал он. — Сложно, понимаете? Кто мог, тот уже того... уже все. А новенькие... сложно с ними. Как уж тут пояснишь?

Молельня встретила Карая узкими сенями, в которых справа виднелся барельеф с выточенным из камня кинжалом, глазом Смерти и склонившимися силуэтами людей. Тут же, в уголке, тоже шептались о чем-то Священник, Служитель и Хоронящий, все трое сливались с тенью, и выглядывали из нее лишь две седые головы и одни узкие глаза. Завидев Карая, они кивнули в знак приветствия. От всех он ощущал это ноющее чувство, что-то неодолимое и далекое, будто щемила и снедала их безутешная тоска, от которой самому становилось тяжко.

— А что делать? Тут и Смерть не разберет.

— Ц! Да-а... А что вам там говорили?

И все шептали они, и голоса их путались с мыслями и чувствами в невероятно красивый, но горестный узор, будто кружевной платок с чудным плетением, пропитанный насквозь скорбными слезами. Странно все это было, словно они собрались на Благодарствие Смерти, чтобы помянуть ушедшего.

Карай прошел дальше, в длинный зал, в конце которого на постаменте виднелось куполообразное углубление, подсвеченное лампадками, с лавочкой и столиком, на котором лежал кусок хлеба и деревянный стакан с водой. В самом же помещении по правой и левой стене тянулись лавки, отделенные друг от друга невысокими ограждениями. Там уже располагались Священники, сидел с краю и Второсвященник Борэл, опершись тяжелой головой на кулак, и удрученно поглядывал на подчиненных. Иногда он приподнимал лицо, мял его дрожащей от старости ладонью и снова упирался виском в кулак, щуря слезящиеся от усталости глаза.

— Хэх, — выдохнул он.— Хватит. Не о работе сейчас. Загалдели гады, загалдели мне тут.

— Второсвященник Борэл, что вы... — шепнул Служитель. — Не подумайте ничего.

— Смерть тишину любит, а вы как трещотки. Хуже деревенских баб.

Они понимали, почему он был не в настроении. Приближалось время ритуала.

Послышался шорох из сеней, и оживились там полуосвещенные силуэты. Борэл обернулся. В зал зашел мужчина в простом облачении Служителя и с пучком полыни в руках. Завидев его, все как-то замолкли и начали рассаживаться по местам. Карай заметил, что Хоронящие стали подниматься на постамент, и пошел за ними.

Все четверо Хоронящих опустились на скамью в полукруглом углублении, Карай, пятый, сел с ними. После него уже поднялся и Служитель с пучком полыни, встал и замер, осматривая зал с высоты. Карие глаза его хоть и были сухими, но будто бы плакали и хранили смирение. Такие глаза Карай видел лишь однажды у больной лошади, которую прижали к стене конюшни и собирались добить, чтобы больше не мучилась.

Наконец этот мужчина подошел к одной из свечей, поджег пучок полыни и сел на скамью неподалеку от Хоронящих. Никто не торопил его. Он долго смотрел на поднимающийся дым и начинал вспоминать, как поднимался такой же в их маленькой избенке, когда мать жгла полынь у образа Смерти, велела и ему встать на колени и просить, чтобы души их жили мирно и ушли спокойно, чтобы лето было теплым, осень урожайной, зима недолгой, а весна без засухи. В краю их постоянно наступала сухмень и, бывало, длилась несколько лет, и старая мать его, просившая и Надар-Беатха, и Домхана, в конечном итоге горячее всего молилась Смерти. «Ты, сына, не хмурься так, ты лоб склони пред Нею. Она все знает. Уж лучше всех нас, глупых, знает».

«Я не хочу умирать».

Мысль эта яркой вспышкой блеснула в голове мужчины. Он поднялся, подошел к столику, положил тлеющую полынь и взял кусок хлеба‎, совсем свежий, сладко пахнущий, с хрустящей коркой. Надкусил, запивая теплой водой и проглатывая большими кусками. Вспомнилось, как пекла хлеб матушка. «Хлеб всему голова, сына. Ты люби хлеб, уважай».

«Не хочу умирать».

Как только он доел, один из Хоронящих подошел к нему с маленьким ларчиком. Мужчина не сразу, но достал из него нефритовый кинжал. Карай напрягся и стал следить еще внимательнее. Этот кинжал, хоть и завораживал зелеными яркими переливами света в рукояти, все же выглядел каким-то пустым, и, казалось, ничем не отличался от обычного ножа. Не появилось при взгляде на него ни трепета, ни мурашек, и почему-то Карай был уверен, что от прикосновения к нему не почувствует холода Смерти. В кинжале не было силы. Теперь Карай убедился в этом.

«Не хочу умирать».

Повторяющаяся мысль в голове мужчины стала ярче. Сжимая в ладонях кинжал, он смотрел то на Хоронящих, то на едва освещенные силуэты других Служителей в зале, а то и на собственные руки. Чувства его вдруг стали сбивчивы, резки, они сменяли друг друга так быстро, что Карай не мог их различить. Карай даже нервно сжал ладони, забыв, что не должен выходить из роли.

— Я помню, — вдруг подал голос мужчина, — ...помню, как провожал так друга. Я... не хочу умирать, — зашептал он сбивчиво. — Так сильно не хочу, что... вам будет в радость. — Он зачем-то прошелся в одну сторону по постаменту, затем в другую. — За могилой моей ухаживайте. Да примет меня ласково Смерть, да... Нет, душа моя еще столько жить должна была. Столько я, столько я еще жить должен был. — Он остановился посередине. — Вы ведь не скажете мне ничего больше. И я вам не скажу. Не хочу я в последние секунды перед вами душу открывать, пусть только Смерть знает, что в ней творится, а вы, что тут останетесь, потом все равно туда придете. Если Смерть позволит и мир не умрет, то поживете дольше, а потом все равно... все туда. — Он сжимал и разжимал в потных ладонях рукоять кинжала. — Не хочу... Не хочу я...

Он осторожно прислонил кинжал острием к животу, затем передумал и приставил к груди, ближе к сердцу, но тут же решил, что не хватит сил, и поднес уже к шее. Губы его горели от невысказанных слов, пальцы чесались от стольких невыполненных дел, слезы потекли, сердце застучало быстро-быстро, готовое, желающее жить долго. И все. Лишь резкое движение рукой — и все.

Карай сначала даже не понял, что произошло. Лишь почувствовал, как эмоции и мысли мужчины так прогремели, взорвались и оглушили, что от этой ударной волны Карай закашлял, подавившись собственным же вздохом. В глазах поплыло. Впервые видел он человека, так желающего жить и при этом распарывающего собственную шею, а потом падающим замертво под молчаливыми взглядами других. Все это было слишком противоестественно. Но не успел он отойти, как вдруг ощутил, что кинжал, который все еще сжимала мертвой хваткой оцепеневшая ладонь, заполнился силой. Ее силой.

И Смерть молча посмотрела на всех них.

Карая передернуло. Он почувствовал Ее. Почувствовал Ее взгляд так, будто бы стоял пред Нею, и больше не было в округе ничего. Все переживания, желания и вера — все это испарилось, оставив только Ее взгляд. И взгляд Ее сводил с ума.

Ничего более жуткого Карай еще не ощущал.

Он даже не заметил, как Хоронящие стали поднимать тело и кинжал. Как другие Служители, сидевшие в зале, начали подходить к постаменту, молиться, прикладывать руку к сердцу и кланяться. Карай понимал, что нельзя просто сидеть дальше, поэтому поднялся, едва пошатываясь и обходя лужу крови, и уже хотел было пойти за другими Хоронящим, как вдруг на лесенку ступил Второсвященник Борэл.

— Молодой человек, — позвал он, щуря глаза. — Ты погоди секунду. Идем сюда. Спустись-ка за мной, — он кивнул на лестницу и начал сходить обратно в зал.

Караю ничего не оставалось делать. Он, все еще в оцепенении и, не осознав пережитое, спустился за ним. Темное помещение казалось душным и жарким, но ладони стали ледяными. Он подошел к Борэлу в окружении нескольких Служителей. Тот глядел только на Карая, высматривая в узкой прорези зеленые глаза.

— Ты мне скажи-ка, ты знаешь, от чего зависит сила кинжала?

Карай растерялся, путаясь в чужих и собственных эмоциях. Все еще не верилось, что кинжалы создавались таким ужасным способом, не укладывалось в голове, сколько же человеческих жертв потребовали эти железяки за долгие века, и неужели все эти могилы Служителей, это бесчисленное множество, все это люди, отдавшие свою жизнь ради кинжалов?

— Кинжал становится сильнее от количества подаренных ему собственноручно... жизней Служителей, — повторил он мысли какого-то Священника.

— Это-то да, — закивал Борэл, потирая морщинистую щеку рукой. — Но есть кое-что важнее. Знаешь? — кивнул он на него, а потом шуганул Служителей рядом и постучал по нижней губе. На мгновение он напомнил ребенка, играющего в какую-то глупую игру, вот только взгляд его, поначалу казавшийся добрым, на самом деле ничем не отличался от взгляда голодного зверя, затаившегося в кустах. — Ну?

Карая мутило, он едва удерживал себя на ногах и не мог отыскать слова. Борэл, не дождавшийся ответа, вовсе не рассердился. Наоборот — он улыбнулся.

— Чем больше человек хотел жить, тем большая сила окажется в кинжале. — Борэл развернулся и пошел к выходу. — Пойдем-ка со мной. Ведите, ведите его ко мне. Смотрите, чтоб не упал.

— Прошу прощения, Второсвященник Борэл, но мне нужно идти, я... — Карай, понимая, что его могут поймать, хотел придумать оправдание и улизнуть, но было уже поздно.

— Полетели-полетели, посыльная птичка, — бросил Борэл из-за спины. — Как же ты залетела-то у меня нехорошо...

По коже Карая пробежали мурашки. Второсвященник уже давно обо всем догадался.

Всю дорогу до кабинета Карай пытался найти выход из ситуации, но размышления, как бы ни шли, а приходили к взгляду Смерти. После такого взгляд Мэлани, показавшийся тогда пугающим, теперь не устрашал. В сравнении со Смертью она и правда была лишь дитя.

Карая завели в кабинет и усадили перед столом. Он ожидал, что его сразу начнут допрашивать, но помощник Борэла принес ему стакан с травяным отваром. Карай не решился пить. Сидел, потупив взгляд. Он понимал, что яда там нет, и если бы его хотели убить, то сделали бы это там, еще в молельне, однако стакан не взял. Борэл обошел стол и расположился в своем кресле, задумчиво пожевывая сухую губу. Его помощник стоял позади Карая, будто готовый в любой момент схватить, если тот попробует сбежать. Дверь охраняли еще несколько Служителей, в коридоре стояло еще двое. Ситуация была паршивее некуда, и Карай только начинал это осознавать.

— Армаилт? — вдруг спросил Второсвященник.

Ситуация стала еще паршивей. Борэл уже понял, что Карай не просто незваный гость, но еще и кто-то из Последователей, причем из главных семьей.

— Лоуг?

Карай молчал. Впрочем, он уже знал, какая фамилия будет следующей.

— Тэнма?

Карай невольно дрогнул. Борэл, заметив это, хмыкнул, покачивая головой и протяжно выдыхая.

— Ты, сними с него повязку.

Помощник уже потянул к нему руки, но Карай прервал его.

— Нет, я... Я сам.

Второсвященник снова тяжело выдохнул, махнул помощнику и стал поправлять бумаги трясущимися растопыренными пальцами. Пару раз он глянул на Карая, снимающего повязку, разглядывая лицо, совсем еще юношеское, смуглое, с мягкими чертами. Где-то внутри он укорил себя за то, что не распознал паренька сразу, ведь тот слишком уж был похож на свою мать, восточную змею, которую Борэл не раз встречал в столице, в императорском дворце. Мадам Тэнма. Как же он мог не признать эти изумрудные глаза, ни на миг не стыдящиеся поблескивающей в них хитрости. Он даже вспомнил, как однажды, года три назад, играл с Юджином Тэнмой в карты на приеме у одного столичного купца и Юджин, пригубив не первый бокал вина, сказал тогда, что жалеет, что сын его пошел в мать только красотой да лукавой улыбкой, а не умом.

— Прибить бы тебя, — вдруг сказал Второсвященник, глянув на него исподлобья, но сохранив шутливый тон. — Чего ты, а? Тэнма. Да-а, интересная ситуация. Интересная. Ну что, Тэнма, будем с тобой выяснять, что за ситуация-то? — Борэл пододвинулся ближе, заглядывая в потерянное лицо. — Пей, пей давай.

Карай мотнул головой.

— Я оторву сейчас головешку-то, — нахмурился Борэл. — Своевольный какой, ты посмотри на него. Знаешь, как я понял, что ты у нас кукушоночек-то? Не посыльная птичка, а подкидыш? Ты бы, Тэнма, глаза свои видел, они у тебя как стеклянные, будто дурмана надышался! Да ты хоть знаешь, что тебе на этом ритуале быть не то что запрещено, а противопоказано! Вот же ж! С ума и меня, и себя сведешь. Вы, Последователи, к таким вещам не подготовлены. Что для нас легкий бриз, для вас буря. Благо, сегодня ритуал слабый был, никто уж почти ничего не почувствовал, а ты, кукушка, чуть кукушкой от такого не поехал! — Он постучал кулаком по столу, а потом пару раз по виску. — Пей, — махнул он на стакан. — Чтобы дальше куда не уехал. Ох... дурень!

— Второсвященник Борэл, — Карай поднял на него опасливый взгляд. — Что вы со мной сделаете?

— Что? А что нам делать? Ты мне скажи! Не каждый Служитель посвящен в то, как мы делаем кинжалы, что уж говорить о простых людях и о вас, Последователях... Да ты будто сам молишь тебя прибить. Нарываешься.

— Вы... — голос Карая дрогнул. — Вы ведь сами понимаете, что будет, если убьете меня.

— Да-а, беспорядочек выйдет. Твоя семья нашепчет императору, что нужно, особенно эта змея восточная, и он под вашу дудку-то и запляшет. Забавно-то как, ты не думал, Тэнма, что в нашем мире змееуст под шипение змеи пляшет? Чудной мир-то, чудно-ой.

— Это будет не просто беспорядок, это будет...

— Начало войны. — Борэл устало потер глаза. — Она в любом случае начнется, так отчего же не с твоей смерти, Тэнма. Какая разница? Ты понимаешь, в какое положение меня поставил? Отпустить я тебя не могу, даже не надейся. Умирать ты тоже не хочешь. И вот что?

— Есть же и другой вариант.

— Какой? В заложники тебя взять? Скрыть все это дело от простого народа и договариваться непосредственно с родом Тэнма? А на что? Ну хорошо, скажу я им снизить влияние на императора, и что тогда? Ты ведь так всю жизнь и будешь сидеть у нас в темнице, чтобы твоя семья не нарушила договор. Ты мне вот это сейчас хотел предложить? Идея-то неплохая. Даже хорошая, это ты молодец у нас придумывать, но, вот ты мне не поверишь, но мне тебя жалко, кукушка. Молодой ты, глупый... Ох, все. Сиди, тоже думай, — он с шумом положил ладони на стол и поднялся, опершись на них. — Отходи давай, настойчика попей и подумай. Мне нужно в молельню вернуться, дела доделать, и приду к тебе через часок. И там уж тогда Первосвященнику Наомху и доложу, а пока у тебя еще есть время.

И Борэл, еще раз оглядев парнишку, вышел. Он хорошо помнил времена, когда напряжение между Последователями и Служителями еще не было таким сильным, и даже сам он в юности не был прочь провести время с одной хорошей Последовательницей, постоянно приезжавшей погостить к нему в Марбх. Если бы не местечко поближе к императору, которое так некстати заняла вторая ветвь семьи Армаилтов, то не было бы сейчас такого накала. Если бы Последователи не держали у себя разных доказательств делишек Служителей, то и Служители не хранили бы того же про Последователей. Все это было похоже на бессмысленное перетягивание каната, в которое детишки обычно играют над огромной лужей, и Борэл понимал, что в конечном итоге все они перемажутся в грязи, и не хотел, чтобы Служители дернули за канат первыми, благодаря поимке наследника Тэнма. Не хотел он начинать эту войну под старость лет и под болезненные вздохи умирающего мира, и в конце концов жалко ему было этого мальчишку, влезшего туда, откуда теперь не выбраться. Не хотелось Борэлу смотреть, как тот медленно чахнет в темнице. Он уже видел подобное на своем веку, а сколько мальчишек сам направил работать в поля, где те и погибли. Устал он от смертей, и не хватало ему жестокости, однако никакого хорошего исхода он не видел.

После ухода Борэла Карай долгое время даже не шевелился. Только минут через десять все-таки взял предложенный ему отвар. Выпил, но это не помогло. Влип он по-полной. Будь здесь его мама или отец, то Второсвященнику ничего не пришлось бы делать, они бы сами открутили сыну голову за такое. О чем он думал, когда решил проникнуть на ритуал, когда отправился в непонятный и опасный путь, когда спустился ночью в конюшню, взяв отцовского коня, и рванул в лес, чтобы увидеть Лерия?

Скука. Жизнь всегда преподносила ему самое лучшее на блюдце. Он с детства был красив, талантлив, артистичен и всеми любим. Единственный ребенок главной семьи среди Последователей, наследник Юджина Тэнма, великого человека, окруженного бесчисленным количеством слухов. Караю всегда говорили, как хорошо он обращается с силой, постоянно хвалили его танцы на балах, восхищались внешностью, и он с легкостью мог провести ночь с кем бы захотел. Монотонность и легкость бытия уводила его на все более опасную дорожку, где он искал хоть что-то, что вызвало бы эмоции. Именно в тот момент любимый мамин сын превратился в паршивого amadan, пропадающего в домах у знатных господ за весельем и выпивкой. Карай сам не понимал, чего ему не хватало все это время, просто бездумно следовал порыву. Спускающаяся все ниже дорожка наконец привела к концу.

Была бы его воля, он бы сейчас извинился перед родителями, признав, что никакой он не наследник, и никогда не был достоин этого статуса. Он, как тот мужчина, занесший кинжал над горлом, просто не хотел умирать. После того, как Смерть заглянула ему в душу, он устрашился Ее, осознал, как долго ходил по краю, вовсе этого не замечая. Вся его жизнь состояла из безрассудства, и даже желание помочь Лерию было порождено самолюбием, попыткой сбежать от скучного идеального себя.

Карай зябко обнял плечи, опустив взгляд. Он больше ничего не мог сделать.

Прошло чуть больше часа, прежде чем Борэл разобрался с последствиями ритуала, самолично проверил, что глаза вырезали правильно, а камушки вставлены, и бросил в свежую могилу веточку полыни. Он бы и хотел дождаться конца похорон, но кости его ныли от холода, голова гудела, и он то и дело вспоминал, что оставил в кабинете Тэнма, отчего головная боль лишь усиливалась. Уже поднимаясь по лестнице, он остановился и задумчиво глянул на сопровождавшего его Служителя.

— Ты не знаешь, как Тэнма сюда попал-то, м? А вот ты скажи мне, а это не он ли один из тех гостей господина Джонатана? Не он ли с Аонархами-то пришел?

Служитель молча кивнул.

—Э-э-э, вот, конечно, ситуация. — Он сжал губы и постучал по перилам ладонью. — Си-ту-а-ци-я. Пойдем-ка, — Борэл обошел Служителя и стал спускаться. — Давай-ка с тобой заглянем кой-куда. Есть тут у меня одна мысль.

Несколько встреченных по пути Служителей подсказали Борэлу, что видели Джонатана, уходящего в сторону северных покоев. Когда Борэл пришел туда, дверь ему открыл совсем не Джонатан, а Мэлани, как всегда с улыбкой от уха до уха и пугающей искоркой в глазах.

— А тут никого нет, — пролепетала она. — Вы идите, в другом месте где-нибудь кого-нибудь поищите.

— Да-а... Добрый вечер, Мэлани, — поклонился он. — Вы как всегда обворожительны.

— Что есть, то есть, — пококетничала та.

— И бойки на язык.

— Такая уж родилась. А вы это по какому делу?

— Да вот по поводу одного гостя господина Джонатана. — Борэл, заметив, что Мэлани сейчас в хорошем расположении духа, ухватился за возможность.

— Это какого из?

— Тэнма.

— А-а... мальчика-зайчика, — засмеялась она. — А что с ним? Умер, что ли?

— Ну, пока еще нет. Потому вот и ищу Джонатана.

Из комнаты вдруг послышались шорохи. Мэлани заглянула за дверь и что-то шепнула. Ей так же неразборчиво ответили. Через пару мгновений к ним выглянул Лерий. Второсвященник впервые увидел одного из Аонархов настолько близко, к тому же еще и в такой неформальной обстановке, в спальной льняной рубашке и полурасстегнутом потертом плаще Мэлани. Не сразу, но Борэл понял, кто именно перед ним. Он, как и все высокопоставленные люди, знал о видении, приходящим к Последователем. Аврелий Аонарх — тот, кто умрет этой зимой.

Борэл вежливо поклонился. Стоящий за ним Служитель тоже.

— Вы сказали, Карай может умереть? — спросил Лерий.

— Как бы да... Понимаете, да вот залез он туда, куда не надо. Узнал кое-что, чего знать нельзя. А мы его и поймали. Да и пусть его, я дурака этого выгнал бы пинком из храма, только вот он о кинжальчиках все узнал. Как я его могу теперь сам отпустить?

Лерий нахмурился, не отводя от Второсвященника ледяного взгляда.

— Но вы же понимаете, что если б я хотел его убить или закинуть в темницу, я сюда бы не пришел, стоял бы сейчас у Наомха. Тот, знаете, дела быстро решает. Как только узнает, то ничего уже поделать будет нельзя.

Лерий молчал. Борэл не смог понять, что у того на уме, но продолжил.

— Хэх... Понимаете, я-то в любом случае обязан все доложить вышестоящему. Вот только если так выйдет, что перед этим меня найдет Дитя, то у Наомха уже не получится тому соврать, что он никогда в жизни Тэнма не видел и не знал. Если Дитя заберет мальчишку раньше, то я приду к Наомху уже с пустыми руками и скажу, мол, да, поймал тут лазутчика, но не успел привести, меня раньше перехватили. Жалость какая. Понимаете, да?

Лерий кивнул.

— За дальнейшую его жизнь я не ручаюсь, конечно. Наомх, все узнав, точно пошлет за ним кого-нибудь, как бы сказать... того. В общем, не оставит он в покое мальчишку, но вы там уже сами чего придумаете.

— Как интересно, — улыбнулась Мэлани, а потом перевела взгляд на Лерия. — Милый, достать тебе Карая или тут оставим? — Она не дождалась ответа и засмеялась. — Хорошо-хорошо, приведу я его тебе. Мальчик-то веселый, так что пусть поживет еще, пошутит. Тогда я сейчас схожу туда и вернусь.

— Я с тобой. — Лерий уверенно заглянул в ее глаза.

— О-о. — Ей это явно понравилось. — Ладно-ладно. Тогда за ручку пойдем?

Борэл своего удивления никак не показал, хотя сложно было не уловить в поведении этих двоих намеки на более близкие отношения, чем простое знакомство.

Когда они подошли к кабинету, Мэлани приветливо помахала охраняющим дверь Служителям и таинственно прошептала: «А мы вашего пленника идем похищать»‎, и подмигнула. У бедных Служителей не осталось никакого варианта кроме как согласиться. Однако первым в кабинет вошла не она, а Лерий, решительно распахнув дверь.

Услышав шаги, Карай вздрогнул. Оборачиваться не захотел и даже наоборот, лишь сильнее согнулся, склонив голову и закрыв глаза.

— Карай, — позвал его тихо Лерий. — Вставай. Пойдем.

Карай подумал, что ему почудилось, но нет, голос прозвучал очень четко. Он медленно обернулся, несмело выглядывая из-за спинки стула. Аврелий стоял в центре кабинета, и сзади него ярко лился свет из проема, подчеркивая тонкий силуэт. Он смотрел на Карая сверху вниз, и даже не надо было лезть в его голову, чтобы понять, что он злился. Ни разу еще Карай не видел, чтобы эти снежные глаза так загорелись.

Карай поднялся и молча пошел за ним. Борэл, еще раз обговорив что-то с Мэлани, проводил их печальным взглядом. Ему подумалось, как еще молоды были эти лица, но так уже близко подошла к ним Смерть.

Последующие часы Карай вел себя непривычно тихо. Они должны были уехать до рассвета, чтобы оказаться за пределами Марбха, пока Наомх еще ни о чем не узнал, поэтому Мэлани ушла договариваться о лошадях, а Лерий складывал вещи, которые могли бы пригодиться пути.

— Лерий, — позвал его глухим голосом Карай.

Лерий не хотел говорить ему и слова.

— Знаю, ты злишься. Прости меня.

Лерий пихнул рубашку в сумку.

— Я виноват. Знаю, я просто...

Тот вдруг остановился и выдохнул, пытаясь скрыть чувства от Карая.

— Куда мы пойдем? — Карай, не дождавшись ответа, уже поймал образ Белого Замка в мыслях Лерия. — Что? К Хозяину? Но...

— Когда мы туда придем, Хозяина уже не будет.

— Лерий...

Лерий, не выдержав, все-таки вскинул на него рассерженный взгляд.

— Ты... — он не мог больше молчать и пытаться похоронить подо льдом праведный гнев. Не хотел оставлять мысли не озвученными и собрался теперь высказать Караю все, что наболело. — Ты понимаешь, что ты натворил? Какие будут... последствия? Они ведь от тебя не отстанут, ты это понимаешь? И... не надо передо мной извиняться. Лично мне ты жизнь никак не испортил. Единственную жизнь, которую ты загубил, это твоя, Карай. Именно поэтому я зол. Ясно?

— Да, я понимаю, но...

— И я даже не знаю, где для тебя теперь безопасно. Я не хочу, чтобы ты пострадал. И ты... Мэлани рассказала мне, почему ты такой, почему тебе сейчас так плохо. И я не знаю, как тебе с этим помочь. И это меня злит. Понятно?

— Да, — он склонил голову. — Я это вижу, все это чувствую, именно поэтому и извиняюсь... мне именно поэтому так стыдно перед тобой.

Лерий нахмурился. Он слишком сильно сблизился с Караем и даже не заметил, как тот стал ему другом. Несмотря на то, что знакомство их не задалось, Лерий знал, что Карай никогда не желал ему зла и только помогал. По какой причине он это делал, было уже не важно.

— Спасибо, — сказал Лерий уже без злости. — Спасибо за то, что пытался мне помочь. За все.

На этих словах Карай внезапно вздрогнул, вспоминая одну важную вещь.

— Лерий, я совсем забыл!.. Борэл сказал мне, что в храме при Белом Замке есть книга про Юдоль, где, возможно, описан способ, как предотвратить то, что предсказано. Там должно быть что-то про нити, связующие мир, его настоящее и будущее... Там должен быть ответ, я хотел сказать сразу, но потом...

— В храме Белого Замка?

Карай кивнул. В глазах Лерия, в их туманном мареве, вспыхнул огонек, и Карай сразу понял, что же такое там было. Это загорелась желанная, последняя надежда.

Мэлани вернулась к ним совсем скоро. Под покровом ночи они покинули главные храмы Служителей, а на рассвете, оставив лошадей на станции, вышли за территорию Марбха.

***

Бесцветное солнце висело над горизонтом, и за окнами безжизненно проступал сквозь туман пейзаж: чистое поле, за ним у обрыва светлый храм, за ним занесенный снегом лес, а за ним густая пелена. Холмы и пригорки почти не роняли теней и тоже сливались единым полотном. Окончательно занесены были узкие тропинки, да так, что становилось непонятно, в каком месте они раньше пролегали и были ли вообще. Кабинет с раннего утра безмолвствовал в холодном мерклом свете. Хозяин сидел в зеленом кресле и задумчиво поглаживал темный подлокотник. Фрейя изломанным силуэтом сидела на полу возле него, прямо у лакированных ботинок. Ее черное платье, узкое и до самых пят, закрывало все тело, перчатки прятали изуродованные руки, и только коротко обрезанные волосы не могли скрыть шрамы ни на тонкой шее, ни на безмолвном лице.

Отчего-то гончие тогда не стали рвать полумертвое тело, оставленное Авином, и по приказу Хозяина приволокли по снегу обратно в Замок. Она лежала в лазарете без сознания с неделю, и все это время лекари не понимали, зачем пытаются предотвратить неминуемую смерть несчастной девочки. Однако же Смерть по ее душу не пришла и даже более, Смерть вообще недоумевала, отчего эти люди так искренне решили, что Она придет.

Через несколько дней, когда Фрейя впервые смогла сесть, Хозяин приказал отправить ее в кабинет. Он больше ничего ей не делал, не приказывал, не натравливал гончих. Псины только дремали по углам, и искаженные тела их иногда расплывались дымкой, и тогда они полностью уходили в тень, становились ею, вновь собирались, ступали на покореженные лапы, переходили с места на место и снова засыпали. Время будто текло ниоткуда и в никуда, и Фрейя, словно мертвец без голоса и воли, сидела у его ног и изредка устало прикладывалась к полу, прикрывая глаза. Она хотела умереть.

Хозяин видел в ней крошечные тени, порванные, полупрозрачные и почти исчезнувшие. В какой-то момент ему даже стало интересно, насколько же сильно может желать жить человеческое тело, когда разум не хочет.

Эта малышка, проболевшая все детство, хилая, глупая, молчаливая, ни видом, ни взглядом, ни единым своим движением не напоминала Илву. Хозяин долго пытался испытать к ней хоть что-то и только сейчас, спустя тринадцать лет, наконец понял, что единственное, что мог чувствовать к ней, был покой. Все это время, когда он не давал ей умереть, когда приказывал прийти к себе, он искал умиротворения. Она единственная, кто не бередил старые раны, не напоминал ушедшую так рано Илву, ведь та никогда не держала этого ребенка на руках, не пела ей и не улыбалась. Поэтому ее единственную он и хотел видеть и слышать, вот только каждый раз Сила начинала разъедать и без того поврежденный разум, и Хозяин насылал на нее гончих, смотрел и не мог отвести взгляда от трепещущих теней. Потом не понимал, почему становилось так дурно. И так по кругу, пока чувства его окончательно не потеряли смысл. Последние годы он жил по накатанной, даже не понимая, что и зачем делает.

Жизнь обрывками плыла перед глазами, разная, будто не его. Совсем не помнилось детство, почти стерлась из памяти юность, когда они с братом и сестрой любили спускаться в деревеньку и проводили там ночи напролет. Отец их был человеком добрым, мягким, даже говорил тихо и размеренно, будто мазал медом, и любил лежать летними вечерами в гамаке, засыпая с надвинутой на лоб шляпой. Долгое время Сила была у их дедушки, человека очень крепкого что телом, что душой. Отчего-то Она не переходила к отцу, даже когда тому перевалило за пятьдесят, но в одно раннее утро дедушка умер, и все изменилось. Тот день тоже помнился плохо. Уже далеко не молодой, нежный и добродушный отец Арон, которому резко пришла вся Сила, перестал быть похожим на себя, всего за пару недель он вообще перестал напоминать человека и творил такие вещи, что те навсегда отложились в памяти народа. Люди гибли сотнями, тысячами. Когда Хозяин, будучи тогда еще и не Хозяином, а всего лишь двенадцатилетним мальчишкой Йоном, выглядывал из окна, он видел целые башни, сложенные из полуживых людей, постоянно стонущих и кричащих, ночами и днями, не переставая. В тринадцать лет, когда Йон почувствовал, что эта пугающая Сила теперь начинает переходить к нему, он сбежал в деревню и спрятался в каком-то сарае. Не ел и не спал несколько дней. Боялся, что тоже сойдет с ума за считанные мгновения, но его разум хоть и штормило, но никуда не унесло. Сила переходила медленно и спокойно, все было в порядке. Однако возвращаться в Замок он не собирался и думал, что лучше помереть вот так, от голода, чем вернуться домой и сойти с ума. Тогда его нашла сестра. Едва заставила выйти из старого крошечного амбара с прогнившим сеном да старыми козами.

Шли года, и чем больше к нему переходила Сила, тем интереснее было Ее изучать. Сначала Она казалась просто хорошим оружием против спятившего отца, но тот в итоге и сам перестал представлять угрозу и начал вызывал лишь жалость. Потом Йон увидел в Ней потенциал. Однажды он даже встретился с Дитя Смерти и узнал от него о нефритовых кинжалах, о том, каким способом их усиливают и почему в них заключена Сила Смерти. Тогда Йон, которому только исполнилось восемнадцать, понял, что Сила Смерти и Юдоли не только не противоположны, а даже тянутся друг к другу. Он экспериментировал и с головой ушел в попытки создать что-то полусуществующее, в чем были бы сплетены и Сила Юдоли, и Смерти, и древняя магия с востока. Сначала он не позволял себе трогать людей, только собак, потому что сестра слезно молила об этом. Когда Сила перешла к нему полностью, гончие, пугающие твари, уже ходили за ним огромной сворой. А через полгода ополоумевший отец, давно запертый в каком-то чулане, облысевший и слепой, умер. Так закончилась жизнь одного из самых страшных Хозяев за последний век. Потом заболела и скоропостижно скончалась сестра, угасла буквально за пару дней. Брат погиб где-то на юге еще через год, о гибели его пришло невнятное письмо. Йон так и не узнал, отчего тот умер, однако люди почему-то решили, что руку к этому приложил именно Йон.

Аонарх никогда не должен оставаться один — это было главное правило семьи, которое каждый Хозяин обязан был соблюдать. Ведь если умрет последний Аонарх, то с ним исчезнет и Сила, и многовековая история семьи. Всегда должен быть тот, кто станет Наследником, и этим Йон тогда и занялся. Хозяева Силы обычно женились на королевских или императорских потомках, поэтому Йон отправил императору официальный запрос и сразу же получил приглашение. Через неделю уже отбыл в столицу и еще через пять дней прибыл к императору.

Юной Илве, рыжей, бойкой и темпераментной, в тот же день сообщили, что она станет женой нового Хозяина. Хоть она отлично помнила зверства отца Йона, но возмущаться или плакать не стала. Девушка с рождения понимала, что значит быть членом императорской семьи, и отлично усвоила девиз «все для блага империи». В ночь перед свадьбой с Хозяином, с которым она еще и не виделась, Илва взяла коня и погнала на нем в дворцовый сад. Совсем не ожидала она, что вылетит на какого-то ночного гуляку и чуть того не зашибет. Юноша едва успел отскочить, навсегда запечатлев образ рыжей девицы с яркой улыбкой и веселыми глазами на фоне полной луны. Она очень смеялась, скорее от неожиданности и испуга, долго извинялась, предложила в шутку подвезти, а потом спросила, как его зовут и подметила, что имя Йон ему очень идет. Сказала, что Йон звучит так, словно капля росы соскользнула с листка и упала в холодную реку. Впрочем, она тогда в порыве чувств и по неловкости много еще чего наговорила, не только это, а он отчего-то засмущался и лишь попросил в следующий раз ездить аккуратнее. Забавно было видеть лица друг друга на следующий день, когда они узнали, что станут мужем и женой.

Он любил ее. Так сильно, что засыпал, смотря на нее, видел ее во сне и, просыпаясь, тут же искал ее лицо. В Белом Замке Илва наконец почувствовала ту свободу. Она никогда не надевала там корсетов и занималась тем, чем хотела, верховой ездой и танцами. Принаряжаясь утром, она частенько вспоминала, как же ей не нравилось носить в столице украшения, а особенно тяжелые серьги, от которых потом болели уши.

Спустя год совместной жизни родилась Магдалина, славная дочка. Потом Аврелий, любимый ее сынок. Хозяин, несмотря на беззаботную и счастливую жизнь, понимал, что разум его, все же слабый, пугливый и тревожный с детства, давал Силе себя пожирать. В двадцать пять лет, смотря на маленького Лерия в ее руках, он впервые поймал себя на мысли, что хотел бы увидеть, как того грызут голодные гончие. Это ужаснуло его. Настолько, что он больше не мог заставить себя взять собственного сына на руки и даже посмотреть на него, а Илва, будто назло, сильно любила сыночка, и тот, маленькая колючка, ходил за ней хвостиком. Белые холодные глаза и белые эти волнистые локоны — каждый раз, видя их, Йон вспоминал о впервые вспыхнувшей безумной мысли, безвозвратно впившейся в разум. Он понимал, что бедный ребенок не виноват, но осознание не убавляло страха перед приближающимся кошмаром.

Йон сходил с ума. И с каждым годом все становилось только хуже. Илва пыталась понять его и не отчаивалась до последнего. Наверное, ему стоило поделиться с ней, рассказать обо всех этих ненавистных мыслях, от которых он бежал, но он лишь отдалился. Когда подросли двойняшки, а Авину не было еще и трех лет, он совсем потерял контроль.

Йон помнил, как, не сдержавшись, натравил гончих на Лерия, и те так сильно искалечили мальчишку, что лекари едва смогли его спасти. Илва всю ночь пыталась поговорить с Йоном, кричала, плакала, а он молча слушал, понимая, как мерзко поступил, но в то же время желая вновь увидеть сжавшиеся от испуга тени сына. Илва сказала, что поедет в столицу и попросит отца, чтобы дети временно пожили во дворце. Она хотела получить разрешение, потом вернуться сюда и уехать уже со всеми ними в Сиитхру на месяц или два.

— Я вернусь за детьми через две недели, Йон. Приди в себя за это время, чтобы мы хотя бы поговорили. Как люди, — сказала она, выходя из кабинета.

В ту ночь Йон в последний раз услышал, как кто-то зовет его по имени.

Через неделю он узнал из срочного письма, что ее карета столкнулась в тумане с другой, перевернулась и смялась. Илву едва вытащили живой, и, пока везли до императорского лазарета, у нее начались схватки. Ей не смогли помочь, удалось спасти только новорожденную девочку, больную и слабую, от которой врачи отводили взгляд, слыша вопрос, выживет ли она.

Илву похоронили там, в столице. Сначала император писал несколько прошений, чтобы Хозяин не забирал ее тело на Северную скалу, и едва ли надеялся, что тот подобное позволит, однако Йон ничего ему не ответил. Ни отказа, ни дозволения. Тело ее осталось там, а Йон больше никогда не посещал Сиитхру и даже ни разу не видел ее могилу. В моменты, когда ему хотелось это сделать, он звал больную маленькую девочку с зашуганным взглядом и приказывал петь.

Зябко и сухо. Бесцветное солнце вырисовывалось из такого же блеклого неба, и тянулся под ними бесконечный белый пейзаж. Хозяин смотрел в окно, задумчиво поглаживая темный подлокотник зеленого кресла, рядом с ним сидела на полу Фрейя, и сопели у стен гончие. Когда Авин исчез три дня назад, Северная скала окончательно замерла. Пусто. Так невыносимо безжизненно было вокруг.

— Фрейя, — сказал Хозяин. — Встань.

Ослушаться она не могла. Да и не хотела. Покорно встала, подчиняясь Силе.

— Открой правый ящик стола. Возьми оттуда кинжал.

Фрейя послушно открыла резной шкафчик с позолоченной ручкой. Достала оттуда кинжал с округлой рукоятью и полированным навершием в виде маленького серебряного купола. Он оказался слишком тяжелым, она едва удержала его.

— Подойди сюда.

Фрейя подошла. Тонкое хищное лезвие в собственных руках не пугало, скорее наоборот, она была готова и уже сама желала, чтобы Хозяин приказал ей убить себя им. Недолгая жизнь, никому не нужная, глупая и будто бы случайная, давно должна была закончиться, и если не сейчас, то когда же еще? Грядущая смерть казалась очевидной закономерностью, точкой, к которой она шла через тернии долгим путем. Печально-паршивый конец.

Хозяин посмотрел на дочь, на невыразительный взгляд, на исхудалые руки, затянутые в черную ткань, и кинжал в них. Прошло несколько минут, прежде чем он выпрямился в кресле и неспешно стал снимать с себя темный жакет. Сначала бережно сложил на коленях, пригладив сверху ладонью и пройдясь пальцем по пуговице, будто счищая с нее невидимую пыль, потом все же перевесил на подлокотник. Он замер. На несколько минут. Затем откинулся в кресле, протяжно выдыхая. Снял все кольца, даже обручальное, и положил их на стол позади. Помедлил. Расстегнул пуговицы на манжете, закатал рукав и опустил обратно на подлокотник, нагой кожей чувствуя холод дерева. Тихо выдохнул и прикрыл глаза, впервые ощущая такой покой. За долгие годы ему казалось уже привычным чувствовать напряжение в каждой части тела, в стянутой груди и в воспаленной голове, но сейчас, убрав преграды эмоциям, признав поражение и усталость, тело разнежилось и обмякло под тяжестью всего пережитого. Не было уже перед глазами беспорядочных обрывков пронесшейся жизни. Все закончилось.

— Убей меня.

В эти слова он не вложил ни капли Силы, поэтому Фрейя даже и не услышала их.

— Фрейя, перережь их.

Низкий голос все же достиг ушей, и она посмотрела на оголенное бледное запястье. Она не понимала, что должна делать и чувствовать. Просто смотрела, будто бы сейчас что-то должно произойти, но в голове клубилась только гулкая пустота. Она ждала, и эта тишина сказала Хозяину куда больше о ее состоянии, чем требовалось. Фрейя была сейчас похожа скорее на одну из гончих, верных и безмозглых. Глупо было ждать чего-то от неодушевленной падали.

— Фрейя, — прошептал он. — Хочешь мне что-то сказать на прощание?

Она молчала.

Наверное, он бы хотел, чтобы его еще раз хоть кто-то назвал по имени. Хоть один раз услышать имя, чтобы понять, а правда ли оно звучит, как капля росы, упавшая в реку. Он закрыл глаза и стал прислушиваться, как прорезаются из глубины и проносятся в голове разные голоса, низкие, звонкие, мягкие, когда-то и где-то им услышанные и зовущие его Йоном. В один момент они зазвучали так громко, что казалось, раздаются на самом деле, к ним начинали примешиваться и другие фразы, обрывки, непонятные слова, а потом все зашуршало и, будто переполнившись, лопнуло и резко стихло. Он вновь оказался здесь, в кабинете, чувствуя, как холодный воздух дышит над непокрытым запястьем.

Пришло время. Не для чего было больше тянуть. Смерть кивнула ему. Уже не для чего. И хоть он не видел Ее кивка, хоть не знал, что Юдоль сейчас нахмурилась, он наконец произнес слова, наполняя их Силой:

— Порежь мое запястье, Фрейя.

Она смиренно подошла к нему и опустила кинжал, не понимая, что делает. Молча смотрела, как черные пятна расплываются по белой коже, по креслу, по белому полу и плывут к ее ногам. Она слышала в голове скрежет и не отпускала кинжал. Как только кровь коснулась ее подошвы, Фрейя заметила, что та была не черной, а алой, что кресло перед ней — зеленым, а рукоять кинжала — лазурной. По ее бескровному лицу потекли непонятные ей самой слезы.

— Пей мою кровь.

Фрейя опустилась на колени, выпуская кинжал, припала к его руке и прикоснулась губами к горячей крови, чувствуя, как металлический вкус мешается с солеными слезами на немеющем языке. Противиться она не могла.

— Гончие слушаются не Силы, а магии в крови. Так что пей ее, Фрейя, тогда они перейдут к тебе, — голос его впервые прозвучал так изможденно. — Пей ее, сколько можешь. И никому больше не позволь.

Она пила. Смотрела на его безмятежное лицо и послушно пила, ощущая холодными губами утихающие сердцебиение, давясь и чувствуя, как скручивает пустой желудок. Было так тихо. Слышалось только ее судорожное сглатывание. Она на всю жизнь запомнила этот характерный звук, будто раздающийся снаружи и изнутри, и этот вяжущий вкус, от которого сводило скулы, впитывающийся в десна, в зубы и в гортань.

Наверное, он хотел сказать что-то еще, может, что-то еще хотел сделать, но стало так мирно и тепло, так сонно, что так он и умер: в холодном кабинете под слепым взглядом бесцветного солнца, в зеленом кресле, запрокинув голову вбок на полукруглую спинку. Смерть изящно легла отпечатком на умиротворенное лицо. Ему был сорок один год. Йон Аонарх. Когда-то любящий и любимый.

Смерть сама забрала его душу.

Спи спокойно, Йон.

Мея, что в это время ехала в кибитке по проселочной дороге, вдруг ощутила, как ее прошиб холодный пот, как все закружилось, и в мгновение стало дурно. Она спешно попросила остановиться. Задрожав, закуталась в шарф.

— Джон, — прошептала она. — Он мертв. Он умер.

Ветер мощно бил об обивку кибитки, и ткань с силой надувалась и шуршала под его воем, а Мея все сидела и неверяще смотрела в пустоту. Разум не хотел осознавать, что все закончилось вот так, что она не увидела, как сносит эту голову коса, не сказала ему ничего и не успела проклясть, чтобы душа эта изничтожилась в резко сомкнутой ладони Смерти. И вместе с возмущением, неверием и злостью ее сердце окутывала тоска. Щемящая и безмерная.

Аврелий, шедший с Караем и Мэлани по тракту вдоль перелеска, вдруг остановился. Он тоже ощутил смерть Хозяина, и кровь в жилах заледенела. Шумела справа от него подтаявшая речушка с сильным течением, дул с севера студеный ветер, и Лерий все пытался прислушаться к собственному сердцу. Мэлани, все поняв, взяла за руку, постаралась поймать взгляд и что-то говорила такое мягкое и спокойное.

Лерий не мог поверить. Он только помнил, как нервно облизнул губы и вдруг почувствовал соленый вкус. Сначала не заметил и не понял почему, но тревожная мысль все же проскочила в голове: отчего же губы соленые, если он не плакал. А это и не они были солеными, это соль падала с неба вместе со снегом. Это соль.

Он дернулся и обернулся, взглянул на речушку, в которой вместе с водой потекло в бурных потоках что-то черное, чернее чернил, вязкое, расплывающееся длинными нитями, плыла там смоль. И от этого вида сердце пропустило удар.

Руки: свет и соль. Губы: смоль и кровь.

Это Смерть еще на шаг приблизилась к нему.

Вся Сила, что была в Хозяине, в мгновение переместилась Кану, и разум снесло так, что он ничего не понимал, будто в бреду, в ознобе, дрожа в беспамятстве. Если бы не Юдоль, мягко напевающая ему, он бы сошел с ума, он бы не выдержал, он бы убил и Анам, и себя, и всех вокруг, лишь бы увидеть трепещущие тени или хоть как-то заглушить непередаваемую боль.

— Завяжи мне глаза, — умолял он ее.

Она завязала, чувствуя, как пробирает тело дрожь.

— Завяжи мне руки и закрой мой рот.

— Кан, я не буду. Кан...

— Завяжи мне руки и рот, — приказал он.

Ощутить на себе Силу было мерзко. Пальцы ее двигались сами. Как бы Анам ни пыталась сопротивляться, как бы ни плакала и ни просила его, руки сами взяли ткань, сами обхватили его кисти и туго затянули.

— Кан, послушай меня, — с ужасом шептала она, не зная, как помочь. — Я здесь. Все хорошо. Кан?..

А он уже ничего не слышал. Так стиснул зубы, что свело челюсть и заслезились глаза. Мозг выворачивало, выжимало и стягивало. Он слушал только пение Юдоли, слушал Ее нежный голос, похожий на мамин.

Бесцветное солнце уходило за горизонт. Темнело. Липкая кровь, залившая нижнюю часть лица, перчатки и платье, начинала высыхать. Фрейя сидела под окном, спиной опершись о мраморную стену, и смотрела на бездыханное тело. Она разглядывала его несколько часов, все ожидая, что он прикажет ей что-то сделать, но ничего не происходило.

В один момент она почувствовала, как сводит от боли живот. Обхватила себя и зажмурилась. Стало тошно. Все внутри жгло, словно вены связывались узлами, но она терпеливо ждала приказов, не зная, как говорить, как ходить и даже как шевелить глазами самой. Но ничего не происходило.

Гончие, почуяв новую хозяйку, начали вставать с мест, подходить к ней, кружиться подле, нюхать, заглядывать разорванными мордами в окровавленное лицо, облизывались, капали бурой слюной на волосы, на плечи и на колени. Магия внутри Фрейи текла иначе, нити, что объединяли их, перестраивались, и псины, что раньше были связаны с другой душой, извращенной и безумной, тоже стали изменяться. Тела их теперь пересекали шрамы, глаза казались пустыми, потерянными. Они стали совсем худыми, с тонкими-тонкими ногами, втянутыми животами и выпирающими позвонками. Высокие, с неестественно вытянутыми узкими мордами. Шерсть их, черная, лоснилась, немного завивалась, как волосы самой Фрейи. Они беспокойной стаей кружились возле, уже другие, не бездушные твари, а будто брошенные звери. Она смотрела на них, таких же юродивых и осиротевших, обнимала и утыкалась носом в костлявые тела, чувствуя, как пахнут они шерстью и кровью. Фрейя снова начинала дышать, чувствовать израненной грязной кожей, как щекочет лицо темный мех. Смотрела, как развеиваются кончики хвостов темной дымкой. Гладила по головам, по длинным носам. Больше она не была одна.

Наконец Фрейя решилась встать на ноги, и гончие, почувствовав желание хозяйки, тут же засуетились вокруг темным пятном, подставляя спины, чтобы она могла опереться. Она поднялась, подошла к креслу и еще раз посмотрела на отца. Он и правда умер.

Гончие, почувствовав ее желание вынести тело, стащили его с кресла и поволокли за ней по бесконечным коридорам. Потом по снегу, по белым дорожкам, проваливаясь в сугробы, но не скуля и не лая, впрочем, так же, как и сама Фрейя, все еще не произнесшая ни слова. С неба падал соленый снег, ложился на плечи, покрывал голову, таял на лице с засохшей кровью и щипал раны. Она пересекла пустырь и остановилась у трехэтажного дома, где жили слуги, пересеклась с несколькими испуганными взглядами из окошек, хотела зайти внутрь за Хоронящим, но тот выбежал сам. Старик не успел одеться в привычное облачение, только накинул тулуп прямо на домашнюю одежду, а сверху криво натянул меховую шапку. Его морщинистое лицо выглядело растерянным, он щурился от летящего снега и сбивчиво дышал.

— Доброго вам вечера, милостивая леди, — он поклонился, смотря на гончих, что медленно ходили вокруг, наклонив к земле морды с немигающими белыми глазами. Затем он увидел тело Хозяина и побледнел: — Ох... Смерть наша матерь. — он закашлялся и вытер рот, прикрыв его рукой. — Езе Смерть великодушна, ясьм Смерть плоды нашей жива, — зашептал Хоронящий молитву, кладя руку на сердце. — Смерть милостива, Смерть дала и Смерть забрала. — Он поправил шапку, нервно потирая морщинистые щеки и все не отводя взгляда от застывшей девочки, что совсем не отличалась от своих же псин. — Леди Фрейя, — взмолился он, — я вас прошу, вы слуг не троньте. Я-то старый... а девчонки-кухарки, они как почувствовали, что Хозяин скончался, так все и попрятались, в подвал сбежалися. Леди Фрейя, не убивайте-то хотя бы девчат.

Она молчала и не двигалась.

— Милостива леди! — Он снял шапку и рухнул на колени в снег, заплакал горько. — Леди...

Фрейя, покачиваясь и держась за гончую, пошла к нему. Он еще сильнее стал утирать слезы и кланяться, потом прижал шапку к груди трясущимися руками. Она остановилась совсем близко, в полуметре, и гончие подтащили за ней труп. Фрейя несколько секунд смотрела на старика, а потом подняла ладонь и указала пальцем на тело. Тот, все еще думая, что она хочет их прикончить, снова поклонился, но наконец осознал, что же та пытается сказать.

— Вы похоронить хотите?

Она медленно кивнула. Старик выдохнул, замотал седой головой, заохал и в чувствах замахал руками, все плача и чувствуя на губах соленый снег.

— Надо в Храме, леди Фрейя. Одежда нужна, камни, кинжал. Мне подготовиться надо, могу я попросить вас подождать?

Фрейя немного подумала, а потом кивнула, развернулась и ушла. Псины, беспокойно кружившие вокруг, поспешили за ней, утаскивая тело. Даже когда силуэт ее скрылся вдалеке, старик не поднимался с колен, словно у него не осталось сил. Только через минуту распахнулась позади дверь, выбежали из дома несколько девчонок в легких бордовых платьицах, а с ними и управляющая Мария, женщина уже пожилая, статная, с прямой осанкой и угловатыми чертами лица. Все они помогли старику встать, стали отряхивать снег, а служанки заплакали.

— Да что же вы! — ругала его управляющая. — На гончих пошли!

— Милая, так я стар уже, я что, мне помирать не страшно. — Но, несмотря на слова, лицо его совсем помрачнело. — А Хозяин-то помер... Я-то думал, я не доживу, я-то думал... Ай, что творится-то. Умер...

— Что творится-то... — повторила за ним плачущая девчушка, смахивая соленый снег. — Теодор, скажите нам, скажите, помрем мы все? Помрем, да?

Остальные подхватили ее стенания.

— Кто ж его знает, милые, не плачьте, — он погладил горничную по плечу. — Смерть этот мир не оставит, души не побросает, вы только верьте Ей. Она ж лучше нас всех знает.

— Теодор, пойдемте в дом. — Управляющая Мария помогла натянуть ему шапку. — Застынете ведь. Да и леди не надо заставлять ждать. — Она нахмурила тонкие брови. — Кто ж теперь Хозяин? Кто Наследником был? Вы почувствовали, чтобы от леди Сила исходила? Она ли это?

— Нет, матушка, — мотнул он головой, ступая за ней. — Не похоже.

— Да, не похоже. Но только, Теодор, я вам не матушка, я вас моложе. — Она открыла дверь, пропуская его и замерзших горничных внутрь. Там, в холле, уже собрались все слуги. Кто-то стоял или сидел на лестнице, кто-то выглядывал из приоткрытых дверей, но все они боялись заговаривать вслух и только наблюдали.

— И что нам делать? — всплакнула одна из вернувшихся девчонок. — Бежать?

— Не своевольничайте, — осадила ее Мария. — Ничего не изменилось. Продолжаем работать.

С лестницы спустился паренек, невысокий, но крепкий, видимо, один из тех, кто таскал ящики с конюшни.

— Разве ж теперь здесь не опасно? — бросил он. — Зачем нам сидеть тут? Ждать, пока обезумевшие души до нас доберутся и сожрут всех? Или пока псины эти не оголодают?

Мария, подобрав платье, шагнула к центру холла, сурово оглядывая всех собравшихся. Девчонки спрятались за Теодора, некоторые из слуг опустили головы.

— Зачем тут сидеть? — сурово начала она. — Что, головешки пустые, так и помирать не жалко? Куда вы собрались? Здесь, на скале, самое спокойное место после Марбха. Обезумевших душ, что когда-либо сюда попадали, гнали прочь гончие чуть ли не до столицы. Ну что ж, попробуйте отсюда спуститься. В окрестностях жуть творится. Там половину городов и деревень уже пожрали. У каждого из нас здесь, кто прибыл с окрестностей, от обезумевший души родственник или близкий человек уже погиб.

— А вы, управляющая, думаете, эта жуткая тварь нас защитит? — разозлился парень. — Да она гончих спустит, и мы все сдохнем! Вы глаза ее видели?!

— Вон! — она даже не стала с ним спорить. — Вон пошел, скотина. Умирать хочешь, так умирай, а среди моих подчиненных смуту не наводи.

— Что вы! — вмешался Теодор. — Не бранитесь, оставьте это, — махнул он дряхлой рукой. — Я с милостивой леди поговорю, и вы, Мария, со мной пойдемте. Смерть позволит, так не только свои души убережем, но и другие получится. Не думаю я, что девочка эта... что она злобу какую держит.

— Да, Теодор. Так и решим.

На этом разговор и закончился. Теодор, старый Хоронящий, ушел в свою комнатушку, переоделся в ритуальные одежды, покрыл тканью лицо, взял кинжал и поспешил в Храм, указав нескольким ребятам приготовить место для захоронения в подвалах. Когда он прибыл туда с помощником и управляющей Марией, Фрейя уже стояла у входа, рядом с телом, а вокруг нее, на паперти, ступенях и в тенях, сидели гончие. Несколько десятков белых глаз немигающе уставились на пришедших.

Хоронящий с помощником и Марией поклонились и зашли внутрь. Было темно, все промерзло и покрылось инеем. Сломанные скамьи так и не убрали, они валялись кучей у окна. На тех местах, где убили Авина и порезали Кана, виднелись засохшие темные пятна. Глаза на фресках со стен, где-то полустрешиеся, где-то отвалившиеся, молча наблюдали.

Пока Мария зажигала свечи, помощник унес тело в маленькую комнатку за алтарем. Он долго боялся дотрагиваться до него, но по указу Хоронящего все же взялся. Мария в это время очистила скамью от снега и грязи и предложила ее Фрейе, которая едва стояла на ногах без поддержки гончих, что не смогли войти в Храм. Фрейя присела. Стала ждать. Пока Хоронящий проводил ритуал, молился и вырезал глаза, она сидела на скамейке из красного дерева, в полуразрушенном старом зале, в котором когда-то Хозяин приказал ей смотреть на растерзанное тело Авина. Воспоминания о кошмарной ночи ничего в ней не вызвали, они были словно облака, что пришли с ветром, проплыли по небосклону и развеялись к горизонту.

Фрейя не радовалась смерти Хозяина и не печалилась. Она только чувствовала, что теперь не одинока, что десятки ее малышей верно ждут у порога, и в сердце от этого становилось тихо. Ответственность за них возвращала Фрейю к реальности, и очень хотелось, чтобы эти брошенные создания, которые стали ей, а она ими, не горевали и больше не чувствовали себя покинутыми.

— Милостивая леди Фрейя, — шепотом позвала управляющая Мария, почтенно склонив голову. Пустота Храма подхватила ее голос и шуршащим эхо разнесла по сводам. — Могу я с вами обговорить кое-что, пока мы ждем?

Фрейя кивнула, а потом указала пальчиком на место подле себя. Управляющая засомневалась, правильно ли поняла, но все же присела на скамью, поднимая взгляд на окровавленное, искалеченное и совершенно равнодушное лицо девочки.

— Леди Фрейя, есть один важный вопрос. Бывший Хозяин и его гончие, они оберегали нашу скалу от обезумевших душ, потому мы хотели спросить вас, можем ли мы продолжать работать спокойно, зная, что гончие не тронут нас и отгонят чудовищ?

Фрейя кивнула. Она очень любила служанок, ведь те каждый день приносили ей еду, делали перевязки и помогали ходить. Никогда они не говорили плохого слова и, бывало, тайком приносили сладости с кухни. Управляющая Мария, проведшая с ней больше всего времени, даже читала иногда сказки и однажды показала, как нарисовать ушастого кролика. Поэтому Фрейя была рада, что эта женщина с крепкими большими руками и постоянно напряженным лицом сейчас сидела рядом.

— Благодарим вас, милостивая леди. От чистого сердца. Покорнейше благодарю. — Она несколько раз поклонилась.

Мария помнила ее еще с младенчества. Фрейя всегда сидела в углу или на окне, почти никогда не разговаривала, не играла, вздрагивала даже от шорохов и сжималась, слыша шаги. Но ничего от той малышки не осталось. В кипенно-белых глазах теперь мелькало нечто совершенно иное. — Позвольте еще узнать, можем ли мы привезти сюда людей из ближайших деревень? Не думаю, что тех, кто решится, будет много, но зато какие-то жизни мы убережем. Позволите, милостивая леди?

Фрейя кивнула. Она помнила деревеньку, на огоньки которой так много раз смотрела, представляя, как же там живут и веселятся местные. Не хотелось, чтобы они глупо и бессмысленно погибли.

— Премного... премного благодарна. — Мария не удержала слез. — Премного... У меня сын там, в ближайшей деревушке, а там рядом, в селе, недавно обезумевшую видели. Я места себе не находила... — Она тут же успокоилась, не позволив себе расчувствоваться перед хозяйкой. — Леди Фрейя, я еще должна сказать вам, что запасов у нас пока много, заместитель говорил, что на зиму хватит, но надо все распределить, вдруг людей, бегущих с окрестностей, будет больше, чем ожидается. К тому же гостиничный дом давно не убирали, не топили там печей, надо его подготовить. Можно еще некоторых слуг перевести жить в Белый Замок, там ведь комнат не счесть, а еще...

И управляющая еще что-то говорила и говорила, а Фрейя только думала, как же это все-таки странно, что жизнь ее не остановилась. Ей всегда казалось, что в мгновение, когда Хозяин перестанет дышать, все вокруг закончится, однако жизнь не просто продолжила идти, а она бежала и бежала... Как же все-таки странна эта неостановимая жизнь.

***

Магда выпала из прерывистого сна очень резко, сразу приподнимаясь на локтях, садясь и всматриваясь в мятую шелковую постель под своим взмокшим вялым телом. Затянувшийся сон закончился с непонятным ощущением утраты, и только когда она окончательно открыла глаза, то осознала, что же за странное чувство ее охватило. Хозяина больше не было в этом мире.

Магда единственная успела застать его обычным отцом. Хоть она, как и любая мамина дочка, не особо интересовалась им, он всегда помогал, что бы ни случилось, и отвечал, какие бы глупые вопросы она ни задала. А почему солнце круглое? Таким его Юдоль сделала, чтобы оно могло осветить всю землю. А почему пальцев по пять? Чтобы удобно было другого человека за руку вот так держать. А почему у меня их тогда по шесть? Не шесть, пересчитай. Раз, три, четыре, пять, шесть. Ты два пропустила. Раз, два, три, четыре, шесть...

Магда притулилась у окна, прислонила голову к холодной раме и укуталась в темный мех. Она размышляла, что ее единственную после смерти матери отец не посмел тронуть, ни разу не натравил на нее гончих и почти не заставлял делать что-либо Силой. Он относился к ней ровно так же, как и она к нему. Их взаимоотношения с годами лишь крепились безучастным равнодушием, негласным договором, в котором каждый не интересовался другим. И вот, сейчас, когда нет ни Хозяина, ни страха и ни трепета, Магда пыталась понять, что же осталось. Никак не могла ответить на вопрос, каким же был отец на самом деле, и хоть понимала, что спрашивать сейчас бессмысленно, отчего-то продолжала это делать.

За окном уже стемнело. Магда ждала Энто с совета. Он уехал ранним утром, еще в потемках, и до сих пор не приехал. Смутное переживание, тянущееся со сна начало лишь сильнее баламутить в сердце кровь. И крутилась одна и та же мысль: Хозяина больше нет.

Магда вспомнила о Кане. Начала беспокоиться, все ли с ним в порядке, выдержит ли пришедшую к нему Силу? Разум заверял, что нет, но сердце верило в лучшее. Магде так не хотелось думать, что ее брат, которого она только узнала, сойдет с ума и скоропостижно уйдет вслед за отцом. А что потом? А если после Кана Сила резко перейдет к ней, и это проклятье заберет к Смерти и ее?

Ручка двери вдруг дернулась.

Энто зашел в расстегнутом плаще, с растрепанным волосами и все еще мокрым от снега угрюмым лицом. Поначалу он даже не нашел Магду в полумраке комнаты, огляделся, прищурившись, глянул на красный огонь в камине и синий свет из окна, падающий на длинную скамью.

Магда шевельнулась, хлопая глазами. Энто обернулся и поймал ее взгляд. Из-за меха было видно лишь верхнюю часть ее белого лица. Энто замер, так и не опустив руку на пояс, ожидая, что она скажет что-то первая. Мгновение назад он спешил, еще с порога спросив у слуг, где Магда, и в считанные мгновения взлетел по ступеням.

— Прости, что так долго, — сказал он тихо, не дождавшись ее слов. — Ты чего тут сидишь?

Мех зашевелился. Энто не сразу понял, что это она так пожала плечами.

— Все в порядке? Устала? — Он подошел, поцеловал холодными губами в лоб, шумно опустился на колени, просунул руку, нащупывая ее ладонь под мехом, и мягко сжал в своей. — Ты горячая. Не жарко?

— Все хорошо. Как прошло собрание?

— Хорошо. Глава сказал, что в город скоро придет Дитя Смерти. Она должна помочь. Так что нам будет полегче.

Перед глазами пронеслись сотни тел, которые они с управляющими распорядились похоронить за последнюю неделю, все разорванные и изуродованные. Вспомнился тревожный голос главы, что воды в запасах мало, что очищать ее от черной смоли тяжело и долго, что из-за падающей с неба соли почва может иссохнуть и на ней ничего не вырастет, рыба в водоемах перемрет, и начнется голод, если они все вообще доживут до весны. Что несколько Служителей из ненависти и личных разногласий вчера убили в таверне Последователя, но дело замяли, как могли. И все крутился в голове разговор, что бродит где-то рядом человек с корьевым лицом, что видели его смотрящим из леса, что манит он, зовет куда-то, ждет, кого бы поймать и увести. Потустороннее существо, зловещее порождение, предвестник скорого конца этого мира. Оно совсем рядом, бродит где-то жутко и безмолвно.

— Хозяин умер, — шепнула Магда. — Сегодня утром.

— Да, я это понял, — кивнул он, крепче сжимая ее ладонь. — Я думал, ты будешь рада.

Она пожала плечами. На лице ее не было ни намека на веселье. Энто, заметив переливчатый голубоватый блеск в глазах, нахмурился.

— Ты переживаешь за Кана?

— И это тоже.

Энто охватили те же опасения, что и Магду, и он сразу стал искать какое-то решение.

— Давай я поеду в Белый Замок.

Магда округлила глаза, одновременно удивленно и осуждающе. Энто постарался объясниться:

— Если Кан начнет сходить с ума и кто-то или он сам попытается его убить, то я это остановлю, и тогда ты будешь в безопасности.

— Дурной, что ли? — шепнула она. — Куда ты поедешь? А если Кана там даже нет? Если это не он убил Хозяина? Кого теперь слушаются гончие? Ну а если Кан там, если он уже не в себе, ты же тогда умрешь. Сам говорил, что магия слабеет с каждым днем. Да ты там погибнешь!

— Ты знаешь, что нет.

— Нет, Энто, ты никуда не поедешь, — разозлилась она. — Ты мне здесь нужен. Мне и ребенку.

Энто твердо глянул на нее. Он всегда настаивал на своем, игнорируя желания других, и делал только то, что считал нужным, однако Лина была тем редким человеком, ради которого он мог отступить.

— Я не хочу... — Магда еще сильнее укуталась. — Не хочу умирать здесь без тебя. И чтобы ты умирал там без меня. — Ее напряженные брови дернулись вверх. — Ох, Смерть моя, какой же ужас я говорю! Ужасные слова...

— Лина. Сама знаешь, мир еще не кончился, я сейчас здесь, перед тобой, и пока еще мы можем все решить.

Слушая его успокаивающий голос, Магда закивала. А он продолжил:

— И пока ты будешь под защитой моих папы с мамой, я найду Кана и...

— Нет, — прервала она, расправляя спину и пригибаясь к нему. — Нет, Энто, ты чего, не слышишь меня?

— Слышу, Лина, но это не значит, что в этот раз я с тобой соглашусь.

— Вот как, значит... А если я скажу, что пойду за тобой? Тогда все равно поедешь?

Магда была слишком хитра, и переспорить ее иногда было невозможно. Отчасти за это он ее и любил.

Когда он встретил ее впервые, он подумал, что эта девчонка именно для него так принарядилась, услышала о завидном женихе и прибежала строить глазки. Однако она на тех катаниях к нему не полезла и даже наоборот посмеялась над его попыткой ее поцеловать. Тогда Энто понял, что перед ним не деревенская простушка и не балованная купеческая дочка, он не знал, кто она, но то, что в этих глазах, лисьих и веселых, блестел ум, он заметил сразу, а потом даже и не пытался не вестись на ее уловки. Однако это тогда. Теперь все изменилось. Теперь, когда она носила под сердцем их ребенка, когда их связали вечными узами перед Смертью, перед Юдолью, перед Домханом и Надар-Беатха, разговор стал идти иначе.

— Ты правда уедешь? — прошептала она, чувствуя, как пышут жаром щеки.

— Да, Лина, я...

Но не успел Энто договорить, как его перебил поспешный стук. Дверь открылась, и в комнату заглянула Оливия. Она, как и обычно, была одета в красивое платье с бархатной накидкой. За ее плечом мелькнула рыжая девчонка, служанка.

— Лина! — Оливия улыбнулась, вскинув тонкие брови. — Прошу прощения, я вас немножко перебью. У нас тут срочное дело. Ко мне только что прибежала Геда и сказала, что к нам прибыл твой брат. Я как узнала, схватила ее и к тебе раз-раз. Представляешь?

— Брат? — удивилась Магда. — Кан вернулся?

— Нет, — мотнула головой служанка. — Нет, другой, он...

— Лерий? — Она аж вскочила с кресла, сбросив мех, и подбежала на звонких каблучках к Оливии. — Где он?

— В гостевом зале, что с камином со львом, госпожа, — протараторила служанка, краснея. — Позвольте проводить вас.

— Он говорил что-то? С ним все в порядке?

— Да, — кивнула служанка и, пропустив Магду вперед, пошла рядом. — Он сказал, что ищет вас.

Магда ускорилась, Энто и Оливия едва поспевали за ней.

Ни слуху ни духу, ни одной весточки за все это время, Магда совершенно не знала, в порядке ли Лерий. Последний раз она видела его там, в Храме у Белого Замка, когда на них кинулась обезумевшая душа матери. Неужели его приезд связан со смертью Хозяина? С тем, что падает соль и течет смоль?

— Леди, гостиная вот тут! Эта дверь, — приостановила служанка чуть не ушедшую дальше Магду.

— Ох, спасибо.

Она открыла дверь. Небольшой зал тянулся без окон и дверей зелеными стенами и кончался большим камином из коричневой плитки с барельефом сражающихся солдат с копьями и гривастым львом с разинутой пастью над ними. На длинном синем ковре с красной каймой стоял черный стол. У стен освещали пространство длинные желтые свечи в медных канделябрах. Все в комнате молчало, и даже тени, как только открылась дверь, притихли в укромных местах. Магда переступила порог. Оливия прошла внутрь и огляделась.

— Геда, ты ничего не перепутала?

— Эм... нет, — стушевалась та. — Нет, госпожа, я точно привела гостя сюда и сказала подождать.

— А как ты поняла, что это брат Магды?

— По глазам. Они же белые. Ну и волосы же... одинаковые.

Магда прошла в центр и только сейчас заметила краем глаза слабый блеск у камина. Напряжение в груди с горьким привкусом стало еще явственней.

— Геда, а как давно ты оставила его здесь? — спрсоила Оливия.

— Как только проводила, то сразу отправилась к вам, госпожа.

Магда подошла еще ближе к камину, с которого глазел на нее разъяренный каменный лев.

— Он точно ничего тебе больше не говорил? — спросил служанку Энто.

— Не особо... Только, что он очень хочет увидеть госпожу Магду.

Магда остановилась и опустила взгляд на площадку из коричневого мрамора у камина, на которой лежал нефритовый кинжал, что краем лезвия ловил слабый отблеск огня. Комната помалкивала. Вещи, мебель, стены, все они будто знали, что тут произошло, но заговорщически молчали. Умирающие люди на барельефе подо львом, видевшие, что было в комнате, словно стыдливо переглядывались, как и сам зверь со сконфуженной мордой.

— Энто, — позвала Магда. — Подойди сюда.

Он пересек зал и остановился рядом. Увидел кинжал. Нахмурился, и по его помрачневшему лицу скользнули тени от огня. Магда услышала, как его дыхание на миг сбилось.

— Мне кажется или кинжал очень похож орнаментом на тот, что ты мне отдавал? — она неловко поправила бархатное платье взмокшими ладонями. — Или, может, они просто одинаковые?

— Лина. Одинаковых кинжалов не бывает.

— Да... — она напряженно усмехнулась. — Не бывает. Просто похож, да?

Дверь вдруг захлопнулась. Все обернулись. Дернулись огоньки свечей и вновь утихли. Магда почувствовала, как похолодели полусогнутые в незаконченном движении пальцы. Оливия подошла к двери и открыла. Коридор был пуст.

— Что за дурацкие шутки?.. — нервозно рассмеялась Магда.

— Так, — обернулась к ним Оливия. — Давайте я распоряжусь, чтобы слуги отыскали твоего брата и...

Хлоп! Дверь за ней резко закрылась. Служанка, стоявшая там, пискнула. Магда ступила назад и тут же уперлась ногой в мраморную площадку. Справа неподвижным силуэтом стоял Энто, а прямо по центру, перед столом — Оливия. Все в комнате, раньше многозначительно и совестно молчавшее, теперь смотрело мрачно, сардонически, уже не искоса, а пристально, не скрывая нездоровый интерес. И каменные люди, и лев, все они знали, что произойдет, и потому во взглядах их сквозила злая насмешка.

Дверь отворилась.

Первым, что бросилось в глаза, была улыбка, излишне острая, словно лезвие серпа, и тонкая, как перетянутая нить. Затем Магда увидела его глаза, белые-белые, жуткие, полные ядовитой желчи, скользкого ехидства, тошнотворной шутливости. И потом уже черные волосы, длинные черные волосы, собранные в хвост. Авин стоял прямо перед ней, и будто бы никогда не видела она его разорванного тела на полу Белого Храма, и будто бы в ту ночь она...

— Здравствуй, сестрица! — от голоса Авина ее пробрала мерзкая дрожь.

Энто, заметив, как побледнела Магда, шагнул вперед, загораживая ее собой. Он знал, что это не Лерий, так как встречался с ним когда-то на совете, и помнил, что единственный брат Магды, с которым он не виделся, мертв.

— Доброй ночи, — сказала Оливия, обходя стол и вставая ближе к Авину. — Меня зовут Оливия Драори. Рада приветствовать.

Он молча уставился на нее белыми проклятыми глазами со змеиными зрачками.

— Лина, — в голосе Энто прозвучали совсем нехорошие нотки. — Это Авин?

— Да.

Авин вдруг приподнял плечи и брови, распахнул и без того широкие глаза, и растянул гадючий рот.

— А что так тихо? — шепнул он Магде.

Ее передернуло. Ноги стали неметь, и она опустилась на мраморную площадку камина, хватаясь за нее пальцами.

— Авин, — нахмурилась Оливия. — Вы...

— Мама, — прервал ее Энто. — Авин умер с месяц назад.

Геда покачнулась и отступила к стенке. Оливия наконец осознала всю ситуацию. Она уже не раз встречалась с упавшими душами, однако Авин выглядел странно. Разум словно предупреждал, что что-то было неправильным. Что-то...

— А что с лицами-то? — вскинул Авин брови. — Магда, а ты чего? Чего с личиком-то? Чего рожа такая унылая?

— Зачем ты пришел? — спросил Энто.

— Зачем? Заче-ем. Какой хороший вопрос. А может, Магда сама догадается? Может ты, милая моя, умная моя сестренка, может, догадаешься, зачем же я тут? М-м?

Авин шагнул вперед и закрыл за своей спиной дверь. И на этом моменте комната словно расхохоталась. Засмеялся лев, и люди под ним, и огоньки.

— И ни одной мыслишки в светлой головушке! — рассмеялся Авин, и бесцветные глазища его, запавшие, остекленевшие, впились в нее, в ее обмякшее тельце, в упоительно быстро бьющееся сердце. — Прям ни одной! А как такое возможно? А как это так произошло? Ни одной мысли, сестрица? А?!

Оливия помрачнела.

— Энто...

— Я понял, — сказал он, ловко поднимая нефритовый кинжал и ступая к матери, а потом на ходу шепча Магде: — Лина, опустись на пол и не высовывайся.

Она и не услышала его, и не поняла. Только почувствовала, как потянуло в животе.

— Лина, на пол и не высовывайся.

— А куда это ты ее сгоняешь? — Исказившееся лицо Авина застыло. — Куда ты, сука ты мерзкая, ей говоришь прятаться? Как ты...

Он расхохотался, трясясь и наслаждаясь собственным смехом.

— Я хотел иначе, — продолжил Авин задумчиво, вдруг перестав смеяться. — Я хотел красиво... хотел вкусненько. Но... я уже больше не хотел сдерживаться, — он захихикал, растягивая пасть все больше и больше. — А я не смог! А мне и так прелестно! Я столько ждал этого момента. Я ждал. Я... Ха-хах-ха-ха... Ах...

Магда прижалась к полу. Служанка, не выдержав, всхлипнула от испуга, и Авин, обернулся на звук.

— Ох, зря ты, милая, всхлипнула, — прошипел он, медленно и пугающе ступая к ней. — Зачем же, дрянь ты гаденькая, всхлипнула? Ох, как же ты все портишь... Как же ты не к месту, хах...

— Авин, — окликнула его Оливия, отвлекая на себя. — Не знаю, что с вами, но если бы вы были обычной обезумевшей душой, то не смогли бы вот так с нами разговаривать. Вы ведь упавшая душа, я права? Вы мыслите ясно, поэтому прошу, послушайте меня.

— Говори, — сказал он, лыбясь. — Говори-говори-говори-говори же. Говори.

— Давайте успокоимся. Я выслушаю вас. И Магда тоже. Только не трогайте Геду, она тут не при чем. Мне кажется, в этой ситуации не должны пострадать невинные. Давайте поговорим?

— Поговорим... — повторил он, кивая и кивая. — Хотите со мной поговорить. Давайте. — Его рот уменьшился, как и глаза. Он даже снова напомнил обычного человека. — Давайте поговорим.

— Да, хорошо. Я рада, что вы меня услышали.

— Услышал, да. Услышал. — Он, не выдержав, расхохотался. — Не могу, вот же ты глупая! А-ах, какая же ты глупенькая! Если бы я мог, то заплакал бы. Уже плачу, посмотри, я так растрогался! — Он развернулся и шагнул к Геде. — Поговорим! — Змеиная рожа растянулась мерзкой плотью, ощерив клыки, и вытаращенными глазами. — Поговори-и-и-им. Хах-ха-ха...

— Энто!

Энто выкинул кисть вперед, загибая пальцы в отточенном сложном жесте и направляя на Авина поток воды, но тот отпрыгнул, рассекая ее когтями, бросился к стене, от ней к Геде и вмиг схватил ее за голову. Проткнул череп и швырнул ее в Энто, прямо в следующий поток воды, загораживая себя брызжущим кровью телом.

— Твою ж! — Оливия подхватила Геду магией и опустила, тут же отшатываясь назад. Девчонка умерла быстро, едва ли успев что-то почувствовать.

— Назад! — Энто загородил мать от рванувшей на нее твари, увернулся, замахнулся кинжалом, стараясь ранить огнем с другой руки, но магия, не слушаясь его, почти не задела Авина. Тот сразу воспользовался этим просчетом.

Оливия упала на пол, ударяясь о стол плечом, и шлепнулась в лужу крови и воды под собой. Энто едва уклонился от серповидных когтей. Другой рукой эта тварь все же задела его, рассекла ткань, кожу и плоть на животе. Оливия попыталась встать. В мгновение эта проклятая змеиная тварь вскинула ручищу, напрочь отрезая кисть Энто. Отрубленная ладонь с кинжалом отлетела и упала у его ног.

— Твою мать! — зарычал он, отшатываясь и хватаясь за предплечье. — Твою!..

Магда вскочила, но тут же упала на колени, сгибаясь от боли внизу живота. Оливия подбежала к Энто и приложила ладони к руке сына, останавливая кровь, но Авин вновь кинулся вперед. Даже древние обезумевшие души, затерянные в дальних уголках мира, сожравшие тысячи сердец, не казались такими опасными. По этой маленькой комнате, раззявив пасть, неслось нечто, что не должно было существовать, словно ошибка Смерти.

Энто вынул кинжал из своей же отрезанной ладони и бросился вперед, нагибаясь и разрезая грудь Авина. Тот зашипел, смеясь и еще сильнее разъярившись. Приблизился к Оливии и полоснул ее по лицу. Развернулся и, когда Энто замахнулся, отсек ему вторую кисть. Не успел тот упасть на колени, как Авин пробил Оливии грудь. Насквозь, так, что когти резанули и стол за ней. Как он ликовал, смотря на желтые волосы, залитые красным, на бронзовую кожу — красным, на бархат — красным, и синие мертвые глаза — красным.

Магда закричала. Попыталась подползти к ним. Она даже уже и не видела Авина, а только смотрела на лицо Энто, любимое и родное. Будто не было вокруг ее ни комнаты, ни звенящего хохота, заполняющего пространство, и не было этих шагов по крови, этих хлюпающих шагов...

Смерть наблюдала за ними все это время. И наконец, отсчитав последние мгновения, обхватила с материнской лаской две яркие души и забрала к Себе, в забвение.

Авин в одежде, клочьями свисающей с костлявого тела, окровавленный, с взбудораженным выражением омерзительно сытого лица, пошел к Магде. Когтей уже не было видно, как и острых зубов, его тело почти вернуло себе человеческий облик. Будто не он вытворил сейчас этот ужас, будто не он с нечеловеческой скоростью раскромсал тела.

— А-ха-х... как же... да. — шипел он. — Ну-ну, сестрица, милая сестрица, чего ты?.. Как тебе? Ты что, не слушаешь меня? Не слушаешь меня. Не слушаешь. — Видя ее жалкие потуги, он рассмеялся. — Ползешь? Ползи-ползи. — он согнулся вдвое и медленно засеменил за ней. — Вот так, какая молодец. Ползи-и-и-и...

Опустившись возле нее на корточки, он резко схватил за длинные волосы и дернул, приподнимая над полом ее грудь. Магда всхлипнула, но не остановилась, все еще пытаясь дотянуться до Энто.

— Ну! Полз-и-и, ползи же дальше. Какая молодец, стараешься. — Он сильнее перехватил ее волосы, накручивая на кулак и притягивая ухо к своему лицу. — Видишь? — шепнул он. — Я их всех убил. Всех. Для тебя. Я очень долго этого желал. И ты знаешь, ты можешь представить, насколько сильно я этого хотел. Как же... — Он качнул головой и приложился окровавленным лбом к ее виску. — Ты ведь убила меня. Это ведь ты убила меня, Магда.

Она заплакала еще сильней, трясясь и закусывая губу.

— Это ты убила меня. — Он проследил за ее реакцией и глумливо улыбнулся. — Ты-ы-ы уби-ила меня-я.

— Нет, — мотнула она головой.

Авин мягко боднул ее, закрывая глаза и весело смеясь.

— Ты-ы меня-я уби-ила-а-а... Ах-хах-ха! — он потянул ее за волосы к себе, чтобы она наконец заглянула в его глаза, и заговорил спешным шепотом: — Тогда, в ту ночь, в Белом Храме, я хотел, чтобы ты не сбегала, я просил тебя остаться. А что сделала ты?

Она подняла брови, но тут же скривилась от ненависти.

— Ты... ты сказал, что сдашь меня отцу! — шикнула она в отчаянии, уже готовая уйти вслед за Энто. — Ты ублюдская сука, Авин! Да ты!..

— Ты ударила меня по голове! Ты оставила меня там! В Храме! Без сознания! Ударила по голове и ушла!

— Я не знала, что там душа! Откуда я... могла знать?!

— Тебе даже не стыдно, да, сестрица? — он хмыкнул. — У-у-у... понятненько. А ведь это по твоей вине разодрали мое тело и сожрали сердце, а тебе плевать. Именно поэтому, когда я шел сюда, я сразу знал, что хочу просто всех вас убить. Я не ждал от тебя извинений. Хоть ты и убила меня. Хоть ты и убила меня. Хоть ты и убила...

Он поднялся и пошел к выходу, волоча ее за собой за волосы.

— Нет! Нет! Отпусти меня! Отпусти!

Он только рассмеялся в ответ, протаскивая ее между тел по крови и воде, среди обрубков и ошметков, оставляя за собой темные следы на ковре. Она пыталась вырываться, яростно била кулаками, да так сильно, что те немели. От бессилия хватала дрожащими губами воздух, дергалась и вскрикивала. Только никого в коридорах не было, а те, кто был, тут же спрятались.

Уже на улице Магда перестала кричать. Сейчас, когда снег забивался под ткань платья, обжигая кожу, когда она наконец осознала, что Энто ее не защитит и никто ей больше не поможет, что она осталась с не рожденным ребенком одна, ее накрыл непередаваемый ужас.

— Прости меня, Авин! — сплевывая соленый снег, взмолилась она, подгибая ноги от боли, вскидывая взгляд на его темный, луной освещенный по самому краю силуэт, угловатый и вытянутый. — Прости меня, пожалуйста, пожалуйста, я прошу, я виновата, пожалуйста, — тараторила она. — Я не знала! Я не хотела! Умоляю, Авин!...

Он не оборачивался. Молча тащил ее вдоль озера куда-то дальше. Шуршал под ее телом снег и скрипел под его шагами.

— Авин! Авин, не убивай меня. Авин, прости. Прости! Пожалуйста!

Было холодно. Он все волок ее, и с каждым шагом голос Магды становился тоньше, слабее и сменялся жалобным хрипом.

Он подтащил сестру к отвесному каменистому обрыву у кромки леса, дикого и густого, остановился и выдохнул, то ли устало, то ли раздраженно. Магда вцепилась в его руку, понимая, к чему все идет. Он взглянул на нее. В его белых глазах, открытых и ясных, таких чистых на фоне землистой кожи, отразились омерзение и пустота, пришедшая в момент, когда он осознал, что все, чего он так желал, наконец сбылось, но ничего ему не принесло. Не было ни освобождения, ни восстановленной справедливости, ни очищения. Ничего не изменилось.

Эта ночь, безветренная и беспокойная, окутывала синевато-зеленой мглой тонкие мохнатые концы ветвей, выделяя черные стволы, голые и покосившиеся. И между этими черными линиями брезжило небо с мелкой луной, желтой и щербатой. А там, внизу, в соленом снегу, мерцал приглушенный золотой отблеск перед иссиня-черной тенью обрыва. Эта ночь была похожа на ту. Воздух был точно такой же — стылый и сжатый.

В ту ночь Авину не спалось. Он вспоминал, как Хозяин заставил его смотреть на раненную Фрейю, и вид ее, беспомощный и слабый, вызывал в нем столько гадких чувств, что он не смог заснуть, поэтому решил выйти и побродить по Замку. Как же некстати он направился именно в северное крыло, как некстати Магда вышла из комнаты именно в тот момент и, не приметив Авина, пошла к выходу. И зачем-то он решил проследить за ней, зачем-то окликнул, когда та уже направлялась к конюшне по дорожке из белой гальки, и она, испугавшись, что гончие могут их учуять, предложила поговорить в Храме.

Авин не хотел, чтобы она сбегала. Сам не мог объяснить, почему, но не хотел, чтобы кто-либо вырвался из этой клетки, пока он оставался в ней. А Магда тогда чересчур волновалась, спешила и потому, когда он сказал, что не позволит ей уйти и доложит Хозяину, она схватила латунный подсвечник и саданула им брата по голове. Сама себя же испугалась, выбежала, не осознавая, что натворила, а Авин, очнувшись и поднявшись на ноги, увидел перед собой обезумевшую душу. Он только потом, уже после своей смерти узнал, что это была их мама. До этого он даже не представлял, как та выглядела. Она умерла, когда ему не было и трех лет.

Наверное, Авин с Магдой смогли бы договориться. Не будь он тогда зол на Хозяина и себя, будь она тогда не так напугана, все закончилось бы иначе. Оба они это понимали.

— Авин, прости, — плакала Магда.

Он вновь улыбнулся, но уже спокойно и впервые так печально и мягко. Самой настоящей прощальной улыбкой.

— Нет! — замотала она головой, впиваясь в его предплечье ногтями. — Прошу! Нет! Авин!

Тот сильнее сжал ее волосы, дернул, подтащил к пропасти и заставил наполовину свеситься вниз. Магда завизжала. Он вздохнул и, навсегда запомнив это бледное, запачканное, перекошенное лицо, отпустил.

Секунда полета. Тело ее упало слишком тихо. Прямо в снег у поваленного дерева. И легло, отчасти укрытое тенью, а с другой стороны лунным золотистым светом. Магда больше не двигалась. Она еще дышала, и, судя по сбивчивому дыханию, жить ей оставалось считаные минуты. Авин, смерив тело опустевшим взглядом, развернулся и пошел дальше, слыша, как весело лепечет где-то неподалеку быстрая речушка.

Ночь эта, изумрудная и зимняя, казалась какой-то очаровательно безмятежной.