BLADE

                                      FLAVIO

Мои руки беспорядочно искали хоть один симптом того, что мой брат дышал. Что мой брат все ещё был жив. Я не видел ничего, кроме его бледного лица, кровавых пятен на всем теле и своих рук, что дрожали. Я ненавидел этот день и самого себя, что не смог уберечь его от этого ада.

—Я клялся, — задыхаясь, бормотал я, как вдруг раздался ещё один выстрел, который убил во мне ещё каплю живого.

Я резко повернулся в сторону, и успел лишь открыть рот, когда увидел кровавые пятна на стене и Афину, чье горло буквально разлетелось по полу. Оружие лежало около ее головы, а глаза все ещё были открыты. Черт возьми, она убила себя, пока я пытался привести Винсента в чувство после ее выстрела. Я не смог смотреть на то, насколько безжизненным выглядело ее тело. Я видел сотни смертей будучи солдатом Каморры, но ни при одной из них мне не хотелось лечь рядом с трупами и завыть от внутренней боли.

Я впился пальцами в кофту Винса, но крови вокруг было так много, что вряд-ли ему можно было помочь. Даже сейчас я был реалистом. Эту мертвую тишину и мои терзания нарушил звук мотора и открывшаяся дверь. Я мысленно молился, чтобы это не были родители, потому что я не смог бы им объяснить, как все это произошло.

В гостиную влетел Девран, наш лучший хирург, и ещё пару каморристов. Их лица были сосредоточены до момента, пока они не увидели два трупа и мое измазанное кровью брата лицо. Я не питал надежды, лишь с мольбой смотрел на Деврана, что тут же подлетел к Винсенту, и я понимал, что если у него и были шансы, то разорванная шея и сонная артерия Афины — нет.

Я сжал кулаки, отползая назад, пока Девран щупал пульс у моего младшего брата. Все воспоминания связанные с ним пролетали перед моими глазами, и меня трясло так, как никогда в жизни. Кровь, чей запах разъедал слизистую никогда не была для меня настолько ужасной, как сейчас. Это была моя кровь. Это был член моей семьи. Это была моя жизнь.

—Девран, зашей его, — хриплым голосом протянул я, и когда хирург обернулся, ком встал в горле.

Этот взгляд полный вины.

—Нет пульса, — едва слышно проговорил Девран, и мое сердце разорвалось.

—Проверь ещё раз, — произнес я, хотя знал, что это бесполезно. — Проверь, блядь, ещё раз!

Он снова приложил пальцы к его шее, и я почувствовал, как ком в горле поднялся выше. Я был готов рыдать.

—Прости, мегамозг, я бессилен, — Девран поднялся, и опустив голову прошел к Афине.

Я же смотрел сквозь какую-то пелену прямо на брата. Кровь, тишина, боль. Я знал, как он ненавидит крики, поэтому тихо подобрался к его телу, и приложил лоб к его груди, сжимая края кофты.

—Винс, я ведь обещал, — шептал я, — я обещал защищать тебя ценой своей жизни. Я не смог. Я не смог, Винсент. Какой из меня брат? Как я могу продолжать быть защитником Бенедетто, если не смог защитить тебя? Винс, умоляю, проснись, скажи что-нибудь заумное про алгоритмы и системы, доведи меня до срыва, заставь меня мучиться, но не оставляй меня, прошу.

Я сжал челюсти, сдерживая слезы. Девран и парни были неподалеку, они наблюдали за тем, как их будущий босс пытается оживить своего мертвого брата.

Я махнул рукой.

—Выйдите. Скажите охране, чтобы они дали знак, когда приедет отец и мама, — сквозь зубы рявкнул я, и они повиновались.

Я снова вернулся к брату. Мой взгляд скользнул к телу Афины. Нет, она не виновата. Я. Я был единственным, кто виноват. Я не смог вразумить Винсента, не смог остановить его, когда он сводил с ума Афину. Я был виноват. Я.

—Я люблю тебя, знаешь ведь? — прохрипел я, касаясь его лица.

Бледные линии, четкие скулы, дыра в губе, засохшая кровь и безжизненность — все, что осталось у меня от брата.

—Как я буду смотреть в глаза маме, Винс? — я смахнул слезу, что прорвалась наружу. — Я не выдержу ее слез. Как я объясню ей, что не смог уберечь тебя? Винс, блядь, проснись.

Я знал, что он не очнётся, и не верил в чудо, но как же мне хотелось, чтобы он открыл глаза и вдохнул.

—Я был готов умереть в полном одиночестве, если бы это означало твой покой, брат. Я был готов на все. Я был... — стук каблуков, а затем стук в окно.

Охрана предупреждает меня. Мама подходила к дому.

Я поднялся, и на негнущихся ногах двинулся вперёд. Я весь был в крови. Весь в крови собственного брата.

Когда мама сделала шаг в гостиную и замерла увидев меня, мою грудь скрутило болью. Ее зеленые глаза смотрели на меня с непониманием и страхом, а когда следом за ней появился отец, я был готов выстрелить себе в висок тем самым пистолетом, который убил Винса и Афину.

—Сынок? — мама уже прижала ладонь к груди, смотря на меня с какой-то божественной надеждой, что я не скажу ничего плохого.

—Мам, я не смог, — представ перед ней словно ребенок, я упал на колени, и посмотрел на нее снизу вверх. —Мамочка, я не смог.

Я пожал плечами, разводя руками.

—Мам, не смог. Я не смог, — я улыбнулся от боли, и когда папин взгляд проследил за кровавыми пятнами на полу, его повело в сторону.

Мамины глаза все ещё смотрели на меня.

—Я не спас его, — запредельно тихо проговорил я, — я не смог, мам.

—Сынок? Винсент? — произнес папа, когда прошел вперёд, минуя меня.

Я смог лишь сглотнуть, а когда мама задрожала, и ринулась вслед за своим мужем, ее крик разрушил меня до основания.

—Сыно-о-ок! — истошный, болезненный крик женщины.

Крик матери, что видит своего ребенка в луже собственной крови с дырой в животе без признаков жизни.

Я слышал её рыдания, будто они пробивали мою грудную клетку изнутри, ломали рёбра, выворачивали сердце. Мамин голос никогда так не звучал. В нём было всё, и отчаяние, безумие, мольба к Богу, которого она всю жизнь боялась. Он срывался, захлебывался, и каждое новое всхлипывание звучало так, будто она умирает вместе с ним, медленно, мучительно, без шансов. Я чувствовал, как кровь отступает от лица, как ноги дрожат, словно не мои. Мама снова закричала, жалобно, пронзительно, и у меня перед глазами потемнело. Я понимал, что должен что-то делать, что-то сказать, хоть как-то удержать ее от падения в эту бездну, но сам уже летел туда же.

Я поднялся, ноги не слушались. Мир стал мутным. Все вокруг дрожало, кроме него. Кроме тела моего брата, лежащего на полу.
Папа стоял на коленях перед ним, сжимая Винсенту голову двумя руками, как будто боялся, что кто-то вырвет его у него. Он шептал что-то, непонятное, рваное, больше похожее на молитву, чем на слова. Его плечи содрогались, но он не плакал, а хрипел. И в этом хрипе было столько отчаяния, что я едва не рухнул снова на колени.

Мама металась между ними, ее взгляд то падал на безжизненное лицо Винсента, то с ужасом цеплялся за Афину, распластанную неподалёку. Она прижимала руки к груди, словно хотела удержать сердце, которое вот-вот порвётся. Её пальцы дрожали так сильно, что ногти царапали собственные ладони. Она тряслась всем телом, как будто замерзала у меня на глазах, хотя в доме было жарко, душно от крови и страха.

—Боже... Боже, нет... — повторяла она, будто эти слова могли что-то повернуть назад.

Я стоял за ними, не в силах приблизиться ближе. Смотрел на их сломанные тела, на брата, которого не смог спасти, и ощущал, как что-то медленно рвётся во мне самом. Я чувствовал слезы, что текли сами, я даже не вытирал их. Какая разница? Всё уже потеряло смысл. Мама опустилась на колени рядом с папой, обхватила плечи обоих своих мужчин — одного живого, другого нет, и зарыдала в голос еще громче. Это был не просто плач, это был крик души, которую рвут на части. Я хотел закрыть уши, но не смог. Я должен был помнить этот звук. Как напоминание о том, что я подвел всех.

Я подошёл ближе, почти машинально, будто меня тянуло к нему какой-то силой, против которой я не мог бороться.Я остановился рядом и опустил взгляд на него. На его лицо. На эти неподвижные, слишком спокойные черты. Потом посмотрел на Афину. На ее раскинутые волосы, пропитанные кровью. На разорванную шею, на глаза, которые уже ничего не видели.

И я услышал собственный голос, чужой, хриплый.

—Мы скрывали смерть её семьи и она принесла её в наш дом. Это... моя карма.

Эти слова вышли из меня сами. Не как обвинение, не как оправдание, скорее как признание. Как факт, который стал последней точкой в моей жизни до этого момента.

Я почувствовал, как проваливаюсь, как мир отступает, теряет форму. И единственное, что оставалось знакомым это папа и мама. Ее дрожащее дыхание, ее стон, переходящий в новый крик. Я шагнул к ней и просто рухнул рядом. Прижался к ней, вцепился, как в детстве, когда боялся темноты, когда снились кошмары, которые казались страшными, но были всего лишь снами. Она обняла меня не сразу, руки её дрожали, голова была занята болью, но потом она всё-таки сжала меня так, будто хотела удержать обоих своих сыновей одновременно.

И я разрыдался. Слёзы текли безостановочно, горячие, жгучие, и я не пытался их скрыть. Я ревел ей в плечо, будто мне снова пять лет, будто слово смерть еще ничего не значит, будто можно отмотать всё назад, если просто сильнее прижаться к маме.

Она кричала, а я слушал. Этот звук прожигал мне череп, душил, ломал.

Я поднял взгляд на отца. Он стоял на коленях, склонившись над Винсентом, и смотрел прямо перед собой в пустоту. Будто не видел ни нас, ни крови, ни мира вообще. Как будто внутри него что-то умерло вместе с моим братом, и не оставило после себя ничего — ни крика, ни слёз, ни даже злости. Только пустое пространство, холоднее смерти. И в этой тишине, в этих звуках крика, которые становились фоном, я вдруг начал говорить. Тихо, рвано, монотонно — потому что иначе не мог.

—Он пытался меня защитить...

Губы дрожали, пришлось сглотнуть кровь и слёзы.

—Но... но я не справился. Я...

Мама меня не слышала, отец тоже. И, наверное, хорошо, что не слышали. Но я должен был сказать это. Хотя бы вслух. Хоть кому-то. Хоть себе.

—Теперь он мёртв, — выдохнул я. — А она... она сошла с ума и выстрелила в себя.

Слова звучали пусто, будто я перечислял факты из рапорта. Но внутри всё горело. Я зажмурился, вцепился в маму сильнее, как в спасательный круг.

—Это я виноват.

Я. Не он. Я. И в этот момент я понял, что уже не чувствую пола под собой, не чувствую рук, не чувствую дыхания. Только боль. Необратимую. Абсолютную.

—Винсент, малыш, — послышался папин голос.

Я заметил, как он касается губами его ещё не окоченевшего лба, и сжимает мамино плечо. Он принял. Он принял факт, что его сын мертв.

***
2047 год.

Я пришёл на кладбище рано утром, когда солнце только начинало подсвечивать верхушки памятников, а туман ещё цеплялся за землю, будто не хотел уходить. Год прошёл, а я всё равно выбирал такие часы, чтобы быть здесь незаметным. Из-за мамы.

Она бы почувствовала. У неё, как она всегда говорила, сердце на четверых — на меня, на Винсента, на Бена и на папу. И если в нем осталась хоть капля покоя, я не хотел снова тревожить её боль, которая едва зарубцевалась за эти месяцы.

Полгода она не выходила из комнаты. Просто существовала там, как призрак. Тихая, пустая, будто жизнь покинула её вместе с последним вдохом Винсента. И только папа держал её в этом мире. Он сидел с ней ночами, грел ей руки, кормил, терпел срывы, помогал ей снова учиться жить. И они будто срослись снова. Папа ожил ради неё, а она — ради него.

Меня же не было рядом. Точнее... физически был, но внутри я сдох тогда же, когда перестал дышать Винс. И я не мог притворяться, что могу кого-то поддержать, пока сам утопаю.

Только Бенедетто, странно, но именно он оказался тем, кто не дал мне окончательно провалиться. Своим идиотизмом, своей грубостью, своим максимализмом. Он был занозой, был проблемой, был головной болью, но он был там. Терпел меня, слушал мою тишину, мои срывы. Говорил мне, что я не один, и я верил.

Я подошёл к могиле и опустился рядом, скрестив ноги. Мрамор был прохладным, на нём — следы снега. Я провёл пальцами по имени и позволил себе слабую улыбку. Такую тихую, почти невидимую.

—Ну, брат, — выдохнул я. — Год прошёл.

Я оглянулся, проверяя, пусто ли вокруг, и продолжил:

—Маме стало лучше. Папа вообще герой, хотя и делает вид, что ничего особенного. Они теперь всё делают вместе, как в молодости, готовят, гуляют, ездят к твоей могиле... но иногда я прихожу раньше них. Вот как сейчас. Чтобы ты меня послушал без свидетелей.

Я усмехнулся, представив выражение лица Винса, если бы он услышал подобное.

—А у меня тоже всё вроде нормально. Работа, семья, Каморра... ты же знаешь. Бенедетто всё ещё доводит меня до белого каления, но мы держимся рядом. Хотя бы потому, что иначе... — я замолчал, сжав пальцы. — Иначе мы оба сойдём с ума.

Слабый ветер прошёлся по кладбищу, будто кто-то провел рукой по траве.

—Я часто вспоминаю тебя, — сказал я. — И её. Твою... систему. Афину.

Слова давались тяжело.

—Даная и Джулиана были разбиты. На похоронах казалось, что они просто не выдержат. Я пытался быть рядом, но мне самому нужна была помощь, и они это понимали.

Я потер переносицу, пытаясь прогнать удушливую тяжесть.

—Знаешь, иногда мне кажется, что я слышу твой голос. Или вижу тебя где-то в боковом зрении. Но... — я выдохнул. — Я думаю, это нормально. Так работает память.

Я на секунду прикрыл глаза и позволил себе представить его живым. Вечно раздраженного. Вечно холодного. Вечно упёртого. И мне стало легче на миг.

—Я скучаю, — сказал я тихо, почти шепотом. — Каждый день. Ты был частью меня, Винс. И без тебя... всё как будто наполовину.

Я снова коснулся мрамора.

—Но я держусь. Обещаю.

Солнце поднялось выше, согревая воздух. И я почувствовал, что пора идти, пока мама не решила приехать раньше обычного. Я поднялся, стряхнул пыль с брюк, но задержался ещё на мгновение.

—Я люблю тебя, знаешь ведь?

И, развернувшись, ушёл медленно, чувствуя, как что-то внутри продолжает ныть, но уже не разрывается.

Поняла. Делаю тонко, аккуратно, без лобовой романтики — просто ощущение, что между ними может возникнуть что-то позже. Ненавязчивая химия, едва уловимый крючок, намёк на новую линию судьбы.

Когда я шёл к выходу с кладбища, ветер усилился, холодный, резкий, колкий. Но я почти не чувствовал его — мысли о брате всё ещё держали меня. И вдруг я заметил впереди фигуру, идущую в ту же сторону. Плавная походка, каштановые волосы, выбивающиеся из-под капюшона. Она шла чуть медленнее, чем я.

Когда мы почти одновременно подошли к воротам, она подняла голову и наши взгляды столкнулись. Даная.

У меня внутри что-то странно дернулось. Будто я узнал в ней кого-то из прошлой жизни, хотя мы и виделись прежде не много раз.

—Флавио, — её голос прозвучал мягко, почти удивлённо.

—Ты была у неё? — спросил я.

Она кивнула, поправляя шарф на шее. Движение было настолько бережным, что я проследил за движением ее руки.

—Хотела поговорить, — сказала она. — Многим нужно было поделиться.

Мы вышли за ворота, и ветер ударил сильнее, заставив её передернуть плечами. Я заметил, как она спрятала руки в рукава.

—Тебе далеко идти? — спросил я.

Она посмотрела на дорогу, потом на меня.

—Минут двадцать.

—С ветром — все сорок. Поехали, я подвезу.

Она замерла. На её лице появилось выражение, которое я давно не видел: неуверенность, смешанная с попыткой понять мои намерения. Будто она искала в моем лице хоть тень опасности, и не находила.

—Это... не обязательно, — сказала она тихо.

—Я знаю, — ответил я. — Просто не хочу, чтобы ты замёрзла.

Она вдохнула, медленно, будто принимая решение.

—Хорошо, — сказала она. — Подвези.

Пока мы шли к машине, я чувствовал её рядом — тихую, задумчивую, почти прозрачную. Но при этом почему-то её присутствие успокаивало. Слишком спокойно. Ни один человек за этот год не вызывал во мне ничего, кроме пустоты. А она — вызывала.

Когда я открыл ей дверь, Даная слегка улыбнулась. Совсем чуть-чуть.

Мы ехали молча. Молчание было не давящим, оно было правильным.

Она смотрела в окно, а я — время от времени на неё. На то, как ветер растрепал её волосы, как она прижимала пальцы к шарфу, будто искала тепло, как её глаза оставались грустными, но не пустыми.

Когда она поблагодарила меня и вышла из машины, я смотрел ей вслед. И вдруг понял, впервые за год, что боль не забрала всё. Что где-то там, впереди, ещё есть возможность дышать.

Иногда новые истории начинаются там, где мы хороним старые.